XI. Подруга [PG-13]

      Мизуки всегда был уверен, что не чувствует к Эне ничего большего, чем дружескую симпатию. Пройтись вместе по магазинам, поесть чизкейк в любимом кафе, сделать много красивых фото или глупых совместных селфи, обняться на прощание… И ничего, ничего большего.       Да, это была чистой воды дружба. Крепкая, здоровая, понимающая. И обоих этот расклад, вроде как, устраивал. Ссоры практически не случались, секретов никаких, к счастью, уже не осталось. Идеальная картина…       …была, пока не появился он. Можно было бы сказать, что он объявился как гром среди ясного неба, но вовсе нет. К этому шло давно. Просто Мизуки упорно закрывал глаза. Не думал, что зайдет так далеко. Хотя, скорее, упорно себе врал.       Все началось пару месяцев назад. Эна поделилась, что в их группе появился довольно талантливый новенький. Великолепно работал с масляными красками, с чем у Шинономе давно хромало, и преподаватель Юкихира посоветовал ему вне уроков помочь Эне подтянуть этот навык. В тот же день они договорились встретиться в мастерской на выходных, о чем Шинономе и переговорила ночью с Мизуки и группой.       Акияма поздравил её от всей души, пожелал удачи на "занятии", но вот в груди у него зародилось какое-то странное, тянущее чувство. Да и настроение будто подпортилось, хоть он и не подал вида. Наедине с собой снес это на волнение за подругу. Мало ли, каким он на деле окажется? Риск нарваться "не на того человека" ведь всегда есть. Кому, как не Мизуки это знать?       Но всё прошло удачно, и Эна радостно делилась тем, как грамотно он поправлял её ошибки и инструктировал по ходу работы. Разумеется, за раз многого не добьёшься, и они договорились встретиться чуть раньше в один из дней перед занятиями.       А чувство в груди не уходило. Наоборот — становилось сильнее. Теперь уже на тревогу ведь не снесёшь — Шинономе была вполне довольна новым знакомым и говорит, что хотела бы сильнее с ним сдружиться. Акияма не хотел допускать мысли, что ревнует. Кто он ей, чтобы ревновать? Друг. Да, друзей тоже можно ревновать, но ранее Мизуки такого за собой не замечал.       Прошла неделя. Он проводил её до дома. Девушка скинула их первые совместные фотографии. Мизуки с какой-то горечью отметил про себя, что он объективно привлекателен.       Две. Пригласил в кофейню и оплатил её счёт. Кажется, Мафую тоже заметила, что Шинономе стала уделять ему значительно больше внимания, чем всем своим друзьям, знакомым и рисованию.       Три. Наконец-то Мизуки удалось выбраться на прогулку с Эной. Но вид её краснеющих щёк от упоминания нового друга не давал Акияме покоя ещё долгие ночи.       Месяц. С каждым новым диалогом Шинономе казалась все отстраненнее. А Акияма все чётче ощущал, что влюбился. И осознавал, что роет себе могилу и добровольно в неё запрыгивает.

Полтора.

      Тупым взглядом Мизуки сверлил сообщение в групповом чате: «Мы начали встречаться!». В моменте уже надоевшая боль в грудной клетке стала слишком сильной. Такой, что дыхание перехватило. И пока Канаде и Мафую уже отправили скромные, но искренние поздравления, Акияме не хватало сил написать даже сухое «Я рад! Удачи!» Пальцы занемели и отказывались подчиняться, а в носу уже нещадно щипало, сдавливало удушающим комом горло.       Он так и не собрался с духом в тот момент. Лишь в ночном созвоне выдавил из себя напускную радость и пожелал удачи. Эна, похоже, что-то заподозрила, но не стала выяснять.

Два.

      Мизуки старался вести себя, как ни в чем не бывало, не подавать виду. Но тем временем они уже перестали ходить на прогулки. Сколько Шинономе не зови — у неё то художка, то долги, то встреча с ним. Акияма не знал ничего большего, чем его имя, внешность и, вероятно, приукрашенные Эной черты его характера, однако уже чувствовал, как с каждым днем чувство ненависти к этой персоне возрастает в геометрической прогрессии. Канаде тем временем подмечала, что Эна стала гораздо активнее и позитивнее. А несомненный прогресс в рисовании отметила вся группа. В сети Энанан тоже стали замечать, и теперь комментарии под новыми песнями были заполнены еще и комплиментами иллюстрациям.       Несомненно, отношения с ним идут Шинономе на пользу. Глупо отрицать очевидное. Мизуки ощущал себя идиотом. Чем больше она расцветала, тем больнее становилось. Он ведь радоваться должен, а в голове плотно засела мысль, что счастливой делает её кое-кто другой. Надежда в скором времени разлюбить подругу уверенно улетучивалась. Как он вообще смог влюбиться в человека, которого все это время видел исключительно в платоническом ключе?!       Всё усугубила городская художественная выставка, на которую Эна пригласила всех своих близких друзей. Ученики Юкихиры принимали в ней непосредственное участие. Свое приглашение Шинономе замотивировала лишь словами: «Мне будет приятно, если вы придете посмотреть», но ведь Акияма знал — она очень переживает, и ей нужна поддержка. Хотя, так уверенно говорить об её чувствах, вероятно, уже и нельзя. Они уже довольно давно не разговаривали так: за живое, по душам. Все практически сошл до формальностей. Она даже в Секае почти не появлялась!       Возможно, Энанан уже совсем другой человек. И своё плечо для слёз ей теперь подставляет другой человек. Заботливо вытирает солёные дорожки с её щёк, притягивает за талию, целует дрожащие губы.       Бесит. Но он обязан пойти. Раз уж Эна позвала — он никогда не откажет.       И они пришли. Все втроём пришли. Ещё Айри заглянула, но надолго не задержалась — у айдола рутина загруженная.       Вот только улыбка на лице Мизуки теперь была отнюдь не привычно веселой. Скорее меланхоличной. Влюбленной. И шутить непринужденно не получалось. Он ловил себя на мысли, что его впервые за столь долгое время застали врасплох.       Закатные лучи освещали выставочные работы. Основная часть уже закончилась, и теперь зрители могли пообщаться с художниками или еще немного поразглядывать их работы. Безусловно, навыки Эны улучшились. Акияма не художник, но мог сложить два и два. Его взгляд приковало не полотно.       В этом белом платье Шинономе выглядела сногсшибательно. Фасон повседневный, но из неё делал настоящую принцессу. Да и вся она будто похорошела — а казалось бы, куда лучше? Вот, значит, каково это — быть влюбленным. Возможно, конечно, что это более частые выходы из дома играли роль.       И он. Стоит рядом. Притягивает за талию аккуратно, но этим жестом будто пытается показать — кому-либо еще пытаться бессмысленно. И взгляд его, манеры речи и поведения явно сдержанны, холодны. Смех тихий, улыбка редкая, касания нарочито нежные. Новая волна дрожи проходит по рукам, когда Мизуки понимает — у него никогда не было и шанса, если Эна выбрала его.       Шинономе, видимо, замечает, как откровенно на нее пялятся, и наконец-то подходит к группе, оставляя своего партнера позади. Акияма как через толщу воды слышит её слова, смазанно отвечает. Она хмурится на секунду, но её сразу занимает диалог с Канаде.       Очнуться от ступора заставляет знакомая рука, просовывающая телефон со включённой камерой в его собственную.       — Мизуки, сфоткай нас! Ты ведь чудесно фотографируешь!       Подняв глаза, он встречает не только её взгляд. Он тоже подошёл. Опять.       «Будь спокоен» — мантрой крутится в воспалённом сознании, пока он судорожно кивает и негнущимися пальцами настраивает ракурс.       Она кладёт голову на его грудь и улыбается так нежно, пока его руки покоятся на тонкой женской талии. Он тоже смотрит в камеру с полуулыбкой, и только сейчас Акияма бегло замечает, как его взгляд меняется. Вовсе не холодный. Любящий, хоть и сдержанный.       — Чи-и-из! — но голос дрогнул.       Ведь он все время так её обнимает. Целует. Гладит. Носит на руках. А, может, они и...       Щелчок камеры, второй, третий. Он целует её в макушку — сердце пропускает удар — и Эна подбегает за телефоном, бегло осматривая фотографии и благодаря друга.       «Сделаем ещё фото, когда он разобьёт тебе сердце» — молча подумал Мизуки, понимая, что противоречит сам себе, натягивая улыбку пошире. Но промолчал, возвращая телефон и лишь процеживая «Обращайся!» сквозь стиснутые зубы.       И Эна тоже промолчала о том, что все понимала. Улыбнуться губами он, может, и смог. Но не глазами. А глаза говорят слишком уж о многом. Особенно — у Мизуки. Как бы он не прятал искренне печального взгляда под рядом подкрашенных ресниц.