Его имя на устах | Не отцовские чувства

Она снова упала без чувств в его руки… Бесконечно хрупкая, измученная чужим духом. Затянутая в чужие видения… Духи — словно они вообще существовали — именно её они выбирают. Будто нарочно. То ли для связи с тем, кто им нужен, тои для того, чтобы её устами дать подсказку полиции, которую она несла в полицейское отделение, бледная и дрожащая… Впрочем, глупости. «Чтобы призраки помогали следствию?» — эта мысль абсурдна. Но факты упрямы. И её руками находились ответы даже там, где он, опытный сыщик, бился в тупик. Это сводило с ума. Порой… Анна Викторовна несмотря ни на что желала справедливости и делает всё для того, чтобы правда восторжествовала. Воспитание? Характер? Стремление к правдивости? Что из этого стало толчком к тому, кем она являлась сейчас? Мужчина догадывался… А что о духах, призраках, всякой нечисти — Штольман не видел того, что годами видела она, поэтому судить её не мог. Да и кто он такой, чтобы делать это? Оставалось принимать как факт: каким-то образом девушка находит ответы на те вопросы, которые заводят другого человека в тупик невзирая на то, насколько он умён и то, сколько у него опыта расследований запутанных дел за плечами. Со временем и он добрался бы до тех ответов, которые находит медиум, но в его работе время важнее всего, поэтому некоторые подсказки от Анны встречались пусть и со скептицизмом, но проверить их правдивость обязан был. Там и находилась половина разгадки множества запутанных дел… Решение принести её к себе было принято с опаской. Однако других вариантов не было. В участке Мария Тимофеевна устроила бы скандал с утра пораньше. Обвинив его в очередном «похищении» дочери — кто как не Штольман мог быть причиной пропажи… самостоятельные «расследования» юной Анны уже не рассматривались в этом смысле. Когда сыщик рядом — нет. Но мужчина не сомневался в Милце, поэтому чувствовал уверенность в том, что врач сумеет время выиграть для того, чтобы мужчина успел доставить девушку к родному дому. В конечном счёте, дядя тоже поможет спасти ситуацию — кто-кто, а он всегда был защитником и поддержкой для своей Аннэт, и даже если весь мир будет против, Пётр Иванович неизменно займёт её сторону. В этом вопросе служитель закона был уверен. Подстраховка с их стороны не раз спасала в подобных ситуациях, когда психика и здоровье медиума в целом не выдерживали нагрузки. Если бы Яков действительно понимал, как это взаимодействие с духами влияет на девушку, он бы смог помочь, но даже Милц в этом случае разводит руками… Даже невооружённым взглядом заметны симптомы переутомления, недосыпа. Да и просто тонкая натура молодой Анны, это всё и было причинами. Обьективно это всё обстояло так. Миронова явно не могла контролировать то, что с ней происходит, и при этом была неспособна сидеть в четырёх стенах, поддавшись давлению Марии. Она продолжала опрометчиво рисковать и даже сейчас, вероятно, посчитала, что углубиться в заброшенное поместье Затонска будет полезно расследованию. А в чём польза, если погибшего сапожника уже не вернуть, а вот медиум вполне может лишиться жизни?.. Иного объяснения её действиям нет, и когда мужчина задаст вопрос, конечно, получит ответ, что сам дух ее позвал, чтобы показать подсказку.       «Если даже покойным после гибели не всё равно, что будет с теми, кому они дороги, так почему же Вы, Анна, несётесь в самую гущу событий, рискуя своей жизнью? Иногда я ловлю себя на мысли, что в некотором смысле понимаю беспокойство Ваших родителей. Беспокойство о Вас с ранних лет не делало их жизнь легче. Отзывчивость и доброта — Ваш главный козырь в общении с миром, но этот мир не всегда добр, и порой Ваши благие действия могут иметь очень печальные последствия для Вас же. Прямо, как сейчас», — Яков Платонович внимательно смотрел на неё, боясь отыскать ухудшения: участившееся дыхание, хмурые брови, пот на лбу… Нет. Всё без изменений. Это вселяет порой такое обманчивое чувство уверенности, что она совсем скоро придёт в себя… Но нет никаких гарантий. Будь здесь Коробейников, он хлопотал бы побольше Якова. Со временем парень, конечно, стал уравновешиваться в эмоциях, научился принимать даже более взвешенные решения в критической ситуации, чем Штольман, обрёл заменый профессиональный рост, но в отношении Анны Викторовны он всё такой же. Даже получив отказ, питал нежные чувства, и это можно было понять. Яков Платонович понимал его как мужчина. Но сыщик никогда не устраивал суеты, старался действовать рассчетливо и не совершать лишних действий. Вот и сейчас излишние эмоции усугубили бы положение, ведь тогда он потерял бы время, поддаваясь рвущемуся наружу беспокойству. Мужчина был рядом с ней. Сел на стул прямо у постели, смотря на медиума устало, беспокойно, нежно. Он не смел прикасаться снова — хватит и того, что принёс её сюда. Если их увидел кто-то в ночи, то очевидные слухи могут навредить репутации Анны Викторовны… Было бы хорошо, если бы этого не произошло. Девушка уже имеет свою славу, но если что хорошего нашепчут языки, любящие сплетни?.. Мужчина коротко усмехнулся, на мгновение представив, что Мария теряет дар речи, узнавая подробности случившегося. Женщина в который раз предостерегла бы дочь от общения с ним, называя это действо недостойным молодой девушки. И от того, чтобы она поддавалась сомнительным затеям бродить в ночи одной. Но кто тогда будет её спасать?.. Это стало почти что обыденностью. Да, именно он — служитель закона в этом городе, но почему-то часто лишь Яков Платонович становится свидетелем этих «перемещений душ», или как это называет Анна Викторовна? И именно он был сейчас рядом. Несомненно, если бы Анна открыла глаза, она бы попыталась сбежать, смущённая его присутствием. Но веки были закрыты, а лоб взмокшим — возможно, сказалась сырая прохлада осени? Это неудивительно, ведь выскочить на улицу в домашнем платье и туфлях, когда дороги пронизывает холод середины сентября, не лучшая идея. Сердце сжалось, когда он прикоснулся ладонью к девичьему лбу. Конечно, температура — не удивительный итог таких «прогулок». Опытный Доктор Милц сделает всё, чтобы она поскорее пришла в себя. Мысль об этом немного усмиряет беспокойство. Сам Яков Платонович ничего не может сделать кроме того, как быть рядом. Даже если она об этом никогда не узнает.       — Вы снова подвергаете себя опасности, Анна Викторовна. Шёпотом, боясь нарушить её сон.       — Что, если в следующий раз я не успею?.. Это вызывало беспокойство. Она вызывала его. Возможно, причина в их возрасте? Она рождает в нём тёплые, почти отцовские чувства… Детектив усиленно старается убедить себя в этом, но когда смотрит на хрупкие ладони, ключицы, манящие губы и видит искрящиеся энтузиазмом глаза, понимает, что это — совсем другое. Иногда сыщик злился на свой возраст, ведь когда тебе за сорок пять, нельзя поступать необдуманно. Нужно сохранять лицо, помнить о своей чести и не только. И поддаваться порывам, подобным тем, что ловит Анна Викторовна, он не имеет права. Не в своём звании. Не в своём положении. Но не переходить границы, не позволять себе думать о ней как о красивой, интересной девушке, а не просто странноватой дочери господина Миронова, становилось нелегко. Его неосторожные действия легко могут скомпрометировать молодую особу, и после этого Анне Викторовне будет сложно вернуть репутацию приличной дочери адвоката. Разговор с ней может быть неверно истолкован, слухи разнесутся по городу быстрее эпидемии, и сбежать от этого не удастся — не сейчас, когда она так молода. Сыщик посмотрел на свои ладони, сжимая зубы. Каждое прикосновение к Анне Викторовне отзывается покалыванием на коже. Даже чёртова травинка в её волосах, и та остаётся ярким воспоминанием в его голове, и Яков помнит каждое взаимодействие с этой девушкой так, словно она была частью какого-то важного расследования, где нельзя упустить ни одной детали, чтобы суметь добраться до сути…       «Яков», — сухой голос Нины, лживый взгляд и проигрывание ею очередного сценария вызывал внутреннее отторжение, смешанное с почти позабытой тягой.       «Яков Платонович», — уважение и нежность в обращении, упавшая на глаза чёлка едва скрывает смущение в глазах, и наконец её голос рождает любовь, которую он не знал с фрейлиной прежде. Мужчина поднял взгляд с крошечной, как искра в пепле, надеждой, -вдруг Анна Викторовна пришла в себя?.. Но нет, — Милц предупредил, что нужно время, да и без его прогнозов было ясно, что юная девушка должна отдохнуть. И это может занять несколько дней. Только тихий стук сердца. Только дрожащие ресницы. Эта хрупкая бабочка измотана. До своего предела. Он с болью понимал, что она похудела. Беспокойные ночи, давление матери, часто ночные «свидания» с духами на благо расследований сказывались на девушке… неблагоприятно. Черты её лица стали разче, глубже. Давление матери, постоянные свидания с «другим миром», — это высасывало из неё жизнь по капле. Штольман в духов не верил, но верил в то, что видел: она угасала после каждого раза, когда духи «пользовались» ею. Противотревожные капли не оказывали тот эффект, что на других людей — конечно, это всё индивидуально, но в случае Анны нужно было что-то более действенное. Психолог? Смешно. Ношу этой девушки не облегчить. Разве можно уговорить душу не рваться на части, если она видит то, что скрыто от других? Мужчина пусть и не видел призраков, как Анна, он знал это истощение. Бессонные ночи и тревоги, анализ всего вокруг до добра не доводят. Постоянный анализ был и в его жизни. Холод в груди. Служба обязывает. Он привык так жить. Но он взрослый мужчина с выдержкой и способностью переносить тяготы, и ему это даётся легче, чем юной девушке. Штольман закалëн. Его кожа — броня. Которая не пропустит это внутрь него. Но Анна сама летит к опасности, отбрасывая все страхи, лишь бы помочь делу, и рискует своей жизнью, не понимая, что с её жизнью оборвётся и жизнь Штольмана… «Как бабочка на огонь», — мысль пролетела, обжигая. Он позволил себе невесомо прикоснуться к горячему лбу девушки. Медленно, словно боясь сломать хрупкие крылья бабочки. Контраст до дрожи. Ледяные пальцы. Чужие. И живая, пылающая кожа… Анна летела на пламя, не понимая, что её пепел убьёт сыщика. Он признавал, что зависит от неё. Привык к её взрывам энергии, энтузиазму, даже ждал её возникновения в своём кабинете с очередными зацепками, подробности появления которых он уже не спрашивал. Если бы это было реальное расследование, Анна Викторовна сама бы сказала, а так — лишь подсказки потусторонних сил… В них мужчина не верил, но факты есть факты, и их он отрицать уже не мог. И вдруг…       — Яков Платонович… Он замер, вслушиваясь. Тихий голос. Слишком. Она не проснулась. Губы шевелились во сне. Пальцы впились в простыню. Крепко. Словно пытаясь спастись. Цепляясь за край реальности. Анна звала его…       — Яков… — это звучало ещё более интимно с её уст. Без титулов. Без дистанции. Невыносимо. И так странно-приятно. Но о чём он вообще думает? С какой стати он вообще задумывается над интонациями несчастной Анны Викторовны? По какому праву?.. Сыщик должен беспокоиться лишь о том, чтобы жар спал и девушка пришла в себя… Чтобы дать толчок расследованию. Не больше. И чтобы, конечно, тем самым она успокоила своих родителей и дядю. Она ребенок. Дочь Мирова. Всё. «Как бабочка», — и действительно, она ведь была такой. Своей яркостью заражала других и улетала, стоило ему дотронуться её при ком-то. Предупреждая его — предостерегая себя. Она вспыхивала, озаряя все вокруг, и тут же исчезала, едва он протягивал руку… Её здоровье, непризнанная сыщиком сила, её способность любить открыто и искренне — это незаметно стало важной частью его жизни, которую теперь без её красивых глаз невозможно было представить.       — Выздоравливайте, Анна, — позволив себе обращение по имени, мужчина дал себе слово, что защитит её. Нарушая все правила. И от опасности, и от себя самого — чтобы медиум не подошла слишком близко и не оказалась затянута в политические игры, не стала разменной монетой князя или фрейлины, чтобы не оказалась жертвой одного из преступников этого городка, живущего своей историей…

«Я даю себе слово защитить Вас, Анна Викторовна. Без Вас — нет меня».

Она снова проснётся. Днями позже… И он снова будет держать её в своих руках. Мыслях. Сердце. Яков не мог остаться здесь до утра. Не имел права. Но не мог найти в себе сил уйти, пока ночь не начала бледнеть. Так он и застыл рядом с ней, беспокойной тенью: до той минуты когда ей станет лучше… До тех пор, пока всё не повторится сначала.