Наедине | Мотылёк, летящий на свет

Анна пришла в себя спустя… время расплылось, как чернильное тканное пятно. Сознание медленно, но верно возвращались к ней сквозь спазмы мышц и головную боль — из-за тревожных хлопотаний мамы, которая, завидев, что дочь очнулась, тут же по своему обыкновению стала раздавать распоряжения: принести успокаивающий чай, прохладное полотенце на лоб, и спрашивала, спрашивала, спрашивала…       — Воды, немедленно принеси воды! — очередная просьба, ненужная беготня на кухню, и девушка уже сделала глоток. Лишь чтобы успокоить маму. Хотя нельзя отрицать, что вода не была лишней. Стало чуть легче. — И ромашковый чай! Знаете… Тот, успокаивающий! Полотенце промочите в прохладной воде… Аннушка, как ты? Что же это такое происходит… Голос Марии Тимофеевны дрожал. Девушка же пыталась собрать мысли воедино, в то время как последние дни всплывали в сознании размытыми отрывками… Вопросы, вопросы, вопросы… На которые у дочери никогда не было ответа. Эта пульсирующая тяжесть в висках… Девушка так устала от этого, но ничего нельзя было поделать. Так как она? Анна и сама не понимала. Она плохо помнила последние дни, хотя причина недомогания была ясна. Очередной дух, без спроса самовольно переселившийся в её тело, принес с собой вихрь эмоций, мешающихся с её собственными, создающими в душе невыносимый хаос… Преселения давно стали привычны, после таких «случаев» хаос чувств внутри еще долго не успокаивается после того, как дух уходит. А ещё в памяти Анны оставался… запах. Тонкий, с оттенком табака с кожи. Он как будто отпечатался на подкорке сознания. Яков Платонович, кажется, снова удержал её от падения? Но тогда… Девушка нахмурилась, пытаясь составить в голове всю картину целиком. Нужно востановить события. Она же была…       «С ним…», — мысль ударила, как обухом по голове. Она же осталась со Штольманом… Наедине. В его доме! Обрывки разговора доктора Милца, доносившеся до неё сквозь пелену неясного сознания, всплывали в памяти: «Яков Платонович просил меня, но я пошёл навстречу лишь потому, что верю ему и понимаю: Мария Тимофеевна совсем ослабеет, узнав правду. Некоторые вещи лучше скрыть, пока это возможно. Я успокоил её, сказав, что Вы под моим наблюдением и Вам нужен абсолютный покой без посещений на некоторое время. Это сработало. Но это не значит, что я смогу пойти навстречу Яков Платоновичу вновь. Моя репутация может пострадать, и подрывать доверие Ваших родителей я не могу, сами понимаете…».       — Анна, и снова твои выходки переходят все границы!.. — её голос дрожал от беспомощности и страха. Мария Тимофеевна причитала, как и всегда, лишь чуть-чуть успокоенная словами доктора: Анна не была у этого проклятого Штольмана, который дурит её светлую голову, добавляя ещё больше беспокойства её сердцу! И материнскому — тоже.       — …зная, что в городе орудует убийца, ты опрометчиво рискуешь жизнью, решая прогуливаться в ночи! Анна, зачем ты… — она говорила и говорила без конца, и даже Виктор Иванович решился подойти ближе, чтобы остановить жену. Положив ладонь ей на плечо, он твердо сказал:       — Маша, Анна всё поняла. Ведь так? — с акцентом посмотрев в глаза дочери, он увидел слабый ответный кивок: и правильно. Сейчас не время для упрëков. — Поэтому давай оставим её отдохнуть. Мария Тимофеевна замерла, словно собииаясь возразить, но её плечи ослабли. Придерживая жену за плечи, Виктор помог ей подняться с края постели дочери. Мария с большим усилием подчинилась, едва сдерживаясь от продолжения, и измученно посмотрела в глаза Виктору, причитая:       — Она совсем не думает о себе, что уж говорить о нас с тобой… Только притянув к себе женщину в объятия, адвокат сумел ненадолго прервать стенания. Он молча прижал её к груди, в объятиях пытаясь скрыть собственный шторм противоречий. От желания прижать к себе Аннет. До острого желания разорвать Штольмана. Да, он разделял некоторые её мысли, но не мог показать своего беспокойства так открыто. Адвокат прекрасно понимал специфику работы Якова, но этот человек просто обязан был оградить любопытную девушку от своего опасного мира! Ничем хорошим это не кончится. Особенно для неё. Сам Штольман его не волновал. Уж он-то найдёт способ выбраться из любой передряги… чего не скажешь о юной Мироновой. Анна способна, любознательна, трудолюбива, и при этом слишком любопытна. Э́то вкупе с её способностями как медиума (мужчина до сих пор не был уверен, верить ли в её «дар», или списывать всё на её обострëнную интуицию: семейное, быть может?..), конечно, могло привлекать Якова. Но Анна слишком юна для таких игр. Если Аннет продолжит погружаться в расследования полиции и активно содействовать следствию, это неизбежно скажется на её душевном состоянии. На психике. Эмоциональном состоянии. Она не понимает, что не всё может выдержать. И в следующий раз пары дней, проведённых в постели ради отдыха, может оказаться недостаточно для восстановления. Да, хочется сделать всё и сразу, быть полезной, это было ясно как день, но отец действительно переживал за то, что Аннет переборщит. Переступит черту, — это ударит так сильно, что потом ни он сам, ни беспокойная Мария не смогут вернуть дочь прежней. Ту странноватую, но всё живую Аннэт. У которой ещё могло быть будущее с другим мужчиной, своя семья, тихий домашний уют. Разве не этого желает любящий родитель для своего ребёнка?.. Что ж, его строгого кивка было достаточно для того, чтобы Анна всё поняла. Когда родители тихо удалились, она сдавленно вздохнула и накрылась одеялом с головой, желая заглушить поток мыслей… Да, она снова рискнула. Да, это было самонадеянно, безрассудно. Но она должна помочь раскрыть очередное дело! Это ведь ей по силам. Миронова должна быть полезной, если может. Ну, всего-то потеряла сознание… Подумаешь! Не смертельно. Она ведь пришла в себя. Всё в порядке. Почему же беспокойство, направленное в её сторону, нельзя направить в другое русло?..

***

Прошли дни… Она успела прочесть пару медицинских лекций, а также добралась до своего блокнота, в котором записывала детали из слов доктора Милца. Навела порядок в записях. Анна была наблюдательной, поэтому не упускала возможности записать то, что считала важным. А в медицине всë. Конечно, вряд ли она смогла бы сравниться с доктором Александром Францовичем, но помогать ему в будущем… Эта мысль грела. Она приложит дорожные усилия для этого. Яков Платонович не появлялся. В отделении она тоже не бывала. А вот Антон Андреевич, в противовес сыщику, навестил её, сочтя важным принести с собой фруктоы и сладости из лавки неподалёку — знак поддержки и доброго пожелания. В его глазах читалась мальчишеская влюблённость, на которую ответить Анна могла лишь вежливой благодарностью. Антону Андреевичу этого хватало с лихвой, — но вот Анна всё равно старалась не давать надежд, ведь мужчина пусть и идеален по канонам мужа: порядочный, внимательный, заботливый, а ещё способный обеспечить и защитить, но внутри… Но внутри не вспыхивало то, что загоралось, стоило Якову только бросить взгляд на неё. Его взгляд передавал глубины и невысказанности, что она не смогла бы подобрать слов для описания. Анна упорно не хотела верить в то, что это лишь её фантазия. Сыщика влекло к ней, определённо — и порой девушка так хотела, чтобы он просто оказался рядом… и она чувствовала его присутствие. Что он был словно стена, закрывающая от всех бед, всех ду́хов, всей опеки окружающих и переживаний, от которых так болит голова… Девушка закрыла блокнот, отложила перо в сторону. Глубокий вдох застрял в горле, стоило увидеть фигуру Штольмнана в окне: за стеклом стоял Штольман, беседующий с Милцем. Непривычно было наблюдать их разговор вне больницы. Анна Викторовна отступила в тень, чтобы её не могли видеть. Но она видела всё. Сыщик выглядел напряжëнным: взгляд скользнул по дому Мироновых, он спрятал нервно сжатые ладони в карманы пальто. На мгновение вытянув оттуда зажигалку, подумал, вероятно, закурить, но передумал. Согрел ладони лёгким трением.       — Я не вправе указывать Вам, — говорил Милц, — что делать, но Вы сами видите, в каком состоянии Анна Викторовна. Её вмешательство, возможно, помогает расследованиям, приближая Вас к разгадке… Но Анна слишком юна, — он сделал паузу, позволяя мужчине обдумать сказанное. — Её призвание, это медицина. Это достойное занятие для молодой особы, которое позволит е расти, обретая важнейшие навыки, — и наконец-то мужчина сказал то, что хотел. Или то, что его попросили сказать: — Я считаю, что в Ваших интересах оградить её от следствия. Яков Платонович сухо задал вопрос, понимая причины:       — Виктор Иванович попросил Вас затронуть этот вопрос? Доктор не изменился в лице, лишь взглянул на дом Мироновых, не заметив там следящего силуэта. Невозмутимо.       — Это не только мнение Виктора Ивановича. Я боюсь, что однажды Вы не успеете, и тогда всё закончится куда хуже. Обморок — это ещё ничего, но если Анна Викторовна будет серьёзно ранена… Он бросил взгляд на их дом, говоря: «Боюсь, у Марии Тимофеевны может помутиться рассудок. Анна молода и неопытна. Она видит в Вас пример и, конечно, Вы привлекаете её так, как может привлекать мужчина молодую неопытную девушку… но это не игра, Яков Платонович».       — Доктор, ближе к делу, — терпение подошло к концу. Сыщик сжал челюсти, выжидающе посмотрев на медика. — Вы думаете, что я могу остановить неуправляемую девушку, которой не писаны правила?.. Преступника — да. Умом или силой. Но Анна Викторовна… — он почти усмехнулся. — Другой случай. Она делает, что ей вздумается, и предугадать следующий её шаг невозможно. В глазах доктора немой вопрос: «Может, Вы и не хотите её останавливать?». Яков Патонович предпочёл сделать вид, что не заметил этого. Милц посмотрел в сторону. Короткий разговор завершился. Но слова Милца засели в сыщике. Он и сам понимал положение дел: риск возрастал с каждым разом. И дело не в преступности. Чем чаще везёт, чем чаще удается спастись от опасности, — своими или чужими силами, — тем больше он будет надеяться на то, что этот сценарий повторится. Эта иллюзия губительна. И человек не всесилен. Штольман не сможет предотвратить всё. Сколько бы ни думал и ни просчитывал, это не имеет смысла: всё равно, что пустить бумажный корабль по воде. Вот он проплыл немного, и через секунду его бросит в сторону хлёсткий ветер. Это невозможно контролировать постоянно. Держаться подальше от Анны Викторовны — самое разумное. Вот только как это сделать, если она сама неизменно летит к нему, будто мотылёк на огонь?.. И словно в ответ на эти мысли «мотылёк» появился перед глазами, словно видение. Мужчина моргнул, силясь прогнать его. Но нет. Анна, вполне реальная, вышла из дома, укутанная в тёплую шаль, обращая взгляд к мужчинам. Первым поздоровался Александр Францович:       — Добрый день, Анна Викторовна, — и направился к ней. Штольман остался на месте, наблюдая. Доктор поинтересовался: — Как себя чувствуете? Де́ржитесь уверенно, — отметил взглядом ровную осанку и спавшую бледность с лица. — Я могу надеяться, что ближайшие дни пройдут спокойно? Девушка не была в этом уверена, и Александр видел реальность, отражённую в её глазах. Смущëнное бормотание:       — Я постараюсь не создавать повода для беспокойства. Девушка невольно коснулась ладонью шеи. Тонкая и открытая, она неизбежно привлекала взгляды мужчин, даже если Анна не замечала этого в силу возраста… Но сыщик знал это как факт.       — Переутомилась, вероятно. Спасибо, что присмотрели за мной, доктор. Мужчина видел, что во время разговора с ним девушка бросает короткие взгляды в сторону второго гостя. Милц понял причины. Коротко кивнув, он простился с девушкой и удалился. Впереди ещё много работы… Анна Викторовна и Яков Платонович остались на улице вдвоём. На расстоянии нескольких метров, а между ними как будто бы лежали целые мили. Густой воздух между. Наполненный невысказанным. Девушка не решилась сделать шаг. Но сыщик сделал это за неё. Дистанция сокращена. Его запах, кожи, крепкого табака, — пропитал расстояние между ними: «Он курил только что? Почему?..», но ответ нашёлся в его глазах.

Бескрайнее беспокойство…

      — Рад, что Вы уже на ногах, Анна Викторовна, это значит, что Вы идёте на поправку. Голос дрожал. Едва заметно. Анна научилась улавливать эти ноты…       — Доктор Милц, вероятно, прописал Вам покой. Мне бы хотелось верить, что Вы последуете его совету.       — Да, конечно, — они оба знали, что это неправда. Знали, что Анна сама окажется в гуще событий. Как всегда. По-другому не умеет. — Я благодарна Вам за помощь, Яков Платонович. «За то, что в очередной раз спасли меня». Бтюнет смотрел на девушку. Она выглядела измотанной, под глазами пролегла небольшая синева усталости. Но щёки покрыты привычным румянцем смущения: он всегда проступает, стоит им начать разговор наедине. «Всё такая же…».       — Прошу Вас, не вмешивайтесь в расследования, — неожиданно заявил мужчина. Анна замерла. Почему вдруг?.. — Даже если Вы делаете это неосознанно, замечая то, что не видят другие люди, Вы из раза в раз подвергаете себя опасности. Разумнее было бы не пускать Вас в отделение, но… — он сдавленно вздохнул. — Я не могу сделать этого. Мужчина захватил внимание медиума. Его следующие слова прозвучали достаточно громко для того, чтобы их услышали обитатели дома. Намеренно.       — Несмотря на Ваши успехи, Вам следует оставить это занятие. Медиум растерянно смотрела на служителя закона, пытаясь уловить, в какой момент он пришёл к этим мыслям. Она была слишком назойлива? «Я должна была держать всё внутри, позволяя важным зацепкам, известным только мне благодаря моему дару, проходить мимо следствия? Должна была игнорировать то, что могу быть полезной?.. Я… Слишком мешала?..». Или…       — Яков Платонович, я понимаю, что мои поступки опрометчивы. Что прогулки в ночи были безрассудны… Мужчина подошёл ближе, позволив себе допустимый наклон по отношению к незамужней девушке, чтобы сказать тише:       — Просто согласитесь со мной и будьте осторожнее, — сердце Анны замерло, ведь дыхание Якова коснулось её кожи. — Иначе Вас не выпустят из дома неделями. Девушка отступила, озадаченно смотря на мужчину. Он едва заметно кивнул сторону дома, давая понять, что за ними наблюдает всё семейство. Лучше солгать, чтобы избежать заточения в доме, где за ней будут постоянно наблюдать несколько пар глаз, словно она диковинный экспонат, который требует особой охраны. «Это так раздражает!..».       — Вы услышали меня, Анна Викторовна? Взгляд наполнен неизмеримой теплотой, скрытой за давно треснувшей маской холода. Не успей Анна раниться его словами, она бы, несомненно, захотела согреться. Девушка сжала кулаки, но ничего не ответила. И слёзы были искренними, ведь на миг она действительно поверила, что он хочет отстранить её. Видеть Анну столь разбитой было больно физически, но обрусевший немец держался, стиснув зубы. Мысленно прося прощения.       — Я поняла Вас, Яков Платонович. Мне пора идти. На развороте успев прошептать «спасибо», она скрылась из виду. Сыщик остался стоять, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Невыносимо. Теперь — либо в отделение, чтобы углубиться в версии о мотиве последнего преступления, отвлекая себя от душевных терзаний, либо возвратиться к себе, под ледяной душ, возвращающий рассудка холод. Сердца родителей будут спокойны. Хотя бы на время. Анна Викторовна — осторожнее. Даже если этот обман раскроется, он научит дочь Мироновых осмотрительности. На это хочется надеяться, ведь медиум достаточно мудрая для своих лет. Должна такой быть. Яков Платонович уже не представлял работы отделения без вихря новостей от Анны Викторовны, внезапно влетающей в его кабинет с очередными «доказательствами» без доказательств, проверить которые можно только верой (что не в его стиле) и особенно тщательным расследованием. Он всё же верит только в логику и факты, таков уж склад ума, и специфика работы обязывает. Поэтому конечно, Яков будет и дальше лишь учитывать всё, что она говорит. Учитывать, удивляясь тому, что девичьей интуицией можно добраться до истины и реальных доказательств, ведь даже «неверное толкование» её «видений» позволяет узнать то, что движет дело в правильном направлении… И Штольман продолжит пускать Анну в свой кабинет без стука вновь, ведь вместе с её появлением в его жизни, до этого времени подчинённой холодному рассчëту, в забрезжил тёплый трепетный свет. А в его груди из раза в раз рождается чувство трепетной нежности, которую он однажды обязательно отдаст ей сполна за то, что она озарила его жизнь своим светом… И однажды этот человек найдёт в себе смелость сказать ей об этом. Сказать ей всё. Не как сыщик. А как мужчина — девушке. Сказать, что еë упрямство разбило его ледяную броню. Уже давно… Что её звонкий смех пробуждал внутри него то, что казалось, было уже давно мертво… Сказать, как благодарен за то, что она спасла его от одиночества, заставив вспомнить, что он, оказывается, тоже может искренне любить. Так же безрассудно. Так же — всем сердцем. Что её упрямство — его мука и спасение. Что её безрассудность и каждый необдуманный шаг заставляет переступить через свои принципы, спасая её, — но целиком отдавая своё сердце в её руки. Без рассчëтов и логики. Как человек, любящий вопреки. Лишь её одну.