Эпизод 2

Битый час уже она сидит — а, собственно говоря, где? — привязанная за руки к подлокотникам. В моменте ей даже почему-то хватает сил на достаточный градус язвительности, когда она спрашивает, так ли легко отсюда уйти, раз даже женщину, не оказывающую сопротивления, надо непременно привязывать, и не стреноживают ли они стариков и детей. На неё замахиваются, к счастью больше для острастки, чем действительно собираясь ударить. Регину спрашивают, кто она, когда и где родилась. Услышав дату, кричат, топают ногами и обвиняют во лжи и неуважении к следствию, говорят, что нет такого месяца и года такого нет. С местом попроще, с географией у молодчиков вряд ли очень хорошо, да и они ко всему, уверены, что она не местная. Она просит достать из её сумки документы и своими глазами прочесть, и ее паспорт — когда ей все таки удаётся обьяснить, что да, мол, вот эту красную книжицу — рвут у неё на глазах, обозвав артефактом. Когда она неосмотрительно замечает, что чем больше потенциальных улик они уничтожат, тем сложнее что-то доказать, её таки бьют. Рука отвесившего ей по лицу горит. Буквально, мать твою, горит, и он носится по помещению и орёт, пока его наконец не ловят, чтобы потушить. Регина смотрит на этот сюр, и ей кажется, что она сходит с ума. Смотрит, но беспокоиться о полыхающем дознавателе и, собственно, о причинах возгорания нет вообще никаких сил. Сейчас она — крупнейшая в мире лаборатория по синтезу адреналина. Что там загорелось — как говорится, проблема будущей Регины. Ей не имеющей за плечами ни единого привода в полицию, держать в голове ещё и это вот не упало, будем честны. Теперь ею занимается другой дознаватель, а тот первый, погаснув наконец и оправившись от первого потрясения, сидит в дальнем углу, баюкая обожженную конечность и смотря на неё со смесью ненависти и первобытного какого-то ужаса. Будто это она его подожгла. Регина отводит глаза. Подумает об этом потом. Желательно никогда. Она раз за разом спрашивает о причинах задержания, ей пытаются инкриминировать террористический акт. Другими, куда более простыми словами, конечно. Её вообще не оставляет ощущение, что хоть какое-то образование тут есть только у неё. Никто не обращает внимания, когда она замечает, что при ней нет ни взрывчатых веществ, ни горючего, ни захудалого коробка спичек даже, впрочем при слове «спички» посмотрев так, будто она несёт какую-то околесицу. Ей пытаются впаять до кучи госизмену и шпионаж в пользу каких-то Гайифы и Дриксен. Она честно говорит, что не знает, кто это. Над ней смеются и зовут дурой, но, слава богу, руки распускать более не пытаются. В зарешеченное окошко видно, как солнце, огромная блестящая саламандра, ползет по небу, всё глубже припадая животом к горизонту. Они с дознавателями то обмениваются колкостями, то почти орут друг на друга, то ей опять принимаются угрожать пыточными орудиями, хотя, к счастью, пытать её на полном серьёзе, кажется, не планируют. Для Регины всё это уже пытка, мучительная и изощренная. Она ничего не сделала. Больше всего на свете она хочет, чтобы это поскорее закончилось. Она утратила вообще хоть какое-то понимание того, какого же тут всё таки происходит. Пока её конвоировали сюда, она, оглядывалась по сторонам. Ничего нет. Ни фонарных столбов, ни натянутых в воздухе проводов, ни неоновых вывесок, ни афиши театра. Где тот, другой переулочек, из которого он выходила? Регина опасается, что когда (если?) она уладит вопрос с — кем? Стражей? — следующим этапом ей придётся помучиться, чтобы выработать хоть какое-то представление о том, как ей добраться до дома. На привычный ей город это ни капельки не похоже. Почему? Это она таки о брусчатку убилась или что? Головой же не билась вроде. Жалкая смерть. И что, это таки посмертие такое абсурдное? Пока притворяется адом достаточно убедительно. Когда всей этой вооруженной ораве надоедает вести это бессмысленное и беспощадное подобие допроса, они уходят. А она остается, всё так же привязана к стулу. Господи, вот бы лечь, а. Но всё, что она может, это уронить голову на грудь в попытке хотя бы формально вздремнуть. Где-то в старом городе, о существовании которого она пока не имеет понятия, порученцы упражнялись в челночном беге, передавая записки сперва в руки цивильного коменданта, а от него в руки Первого Маршала, не минуя, впрочем, и многих других людей. Рассветное солнце всаживает ей лезвие прямо в глаз. Тот же стул, те же верёвки вокруг запястий. Длительная статичность причиняет боль. Во рту так сухо, будто воды на свете нет и не было никогда. Голова кружится с голоду, несильно, но достаточно дискомфортно. Регина смотрит в окошко и понемногу теряет надежду выбраться. Если она возьмёт на себя всё, что им нужно на кого-то повесить, её ведь убьют, да? Ну и ладно. Ну и что. Ну и что, что слабая, ну и что, что они победили, какая разница, если ей наконец станет легче. Ей никто не поможет. Там, где-то за дверью ходят, что-то кому-то рассказывают с подобострастными интонациями и приближаются. Прислушавшись, Регина понимает, что речь о ней. В замке поворачивается ключ. Из-за плеча возникают фигуры. Человек в чёрном с тонной, наверное, колец на пальцах и хищным, но невероятно красивым лицом. На другого, одетого во что-то кричаще аквамариновое, она и смотреть не стала. Остановила взгляд на одном из знакомых со вчерашнего дня лиц и обратилась: — Решили меня хозяевам показать? Я вам зверушка экзотическая? Хищная птица, облокотившийся было на край стола вскинул бровь и хмыкнул — неслышно, Регина засекла это скорее на уровне интуиции, нежели ухом. — За нападение на городскую стражу, можно было зарубить, не разбираясь — заявили в ответ. — С такой богатой фантазией, мой золотой, надо романы писать. Я никого пальцем не тронула. И если бы вместо полицейского произвола и попыток замести сор под коврик вы занимались, например опросом свидетелей, вы бы, может, обратили внимание — Регина уцепилась за соломинку, надеясь, что ну хотя бы дорого одетое начальство тут не исключительно ради поиска, на кого бы свалить. — Согласно свидетельским показаниям, вы уничтожили лошадь с телегой. Взрывом, — подал голос аквамариновый. Эта песня хороша, начинай сначала. Регина осклабилась. — Я бы покрутила пальцем у виска, если б дотягивалась — она взглядом указала на всё ещё примотанные к подлокотникам запястья. Ворон — ой, и правда же ворон, вот на какую птицу похож — кивнул кому-то за её спиной. Оттуда потянулись с ножом, Регина рефлекторно отпрянула, но убить её не пытались. Нож лишь разрезал верёвку. Пытаясь растереть дурно слушающиеся руки, она едва успевает шепнуть «Спасибо!» куда-то себе за плечо. Аквамариновый было загундосил, что преступница, мол, но ворон лишь отмахнулся, заявив, что если толпа вооруженных мужчин намерена считать и так измученную до предела девицу хоть сколь-нибудь серьёзным противником, то грош цена такой страже и «Килеан, наберите кого получше». Господи, радость-то какая, ну хоть капелька здравого смысла. Её в очередной раз спросили про взрыв. Нельзя вспомнить то, чего никогда не знал, поэтому к уже данным показаниям добавить нечего. «Килеан» не оставляет попыток надавить, но ворон зачем-то рубит их на корню. Спрашивает — уже не её даже, не было бы ли хоть чуть целесообразнее минировать городские ворота, или склады, или, скажем дорогу перед экипажем королевской четы, как раз на днях двор должен бы возвращаться из Тарники. Ну не ради же лошади с телегой, без поклажи даже, оказавшихся там, кстати, по чистому стечению обстоятельств, надо что-то там минировать. Опять же, мина ли это? Или просто какая-то хлопушка и спецэффект? Мостовую разворотить не должно было разве? — Ворон был насмешлив и язвителен, и продолжал сыпать риторическими вопросами, как то: где хоть один раненый шрапнелью и где же труп пресловутой лошади, да и как обвиняемая осталась невредимой, побывав в эпицентре «взрыва». Разматывая цепочку событий, он разбивал в пух и прах все доводы капитана стражи о её злонамеренности. Регина была ему благодарна и радовалась, что ему оказалось не лень вообще вникнуть в вопрос — никто больше необходимым не счёл. Уже собираясь уезжать, он отдал приказ освободить её из под стражи, и ему повиновались, пусть и с максимально кислыми рожами. Собрав обратно в сумку те из своих вещей, которые ещё имело смысл забирать, она двинулась по коридору к лестнице. Дойти, правда, не смогла, по пути к ней прицепился тот, самый дерзкий, с перебинтованной рукой и почему-то очень уверенный, что фаэр-шоу — её рук дело. Увернувшись от попытки ухватить её за локоть, Регина в сердцах воскликнула: — Ой, да чтоб тебе провалиться! Будто по приказу — не поверишь, пока не увидишь собственными глазами, невозможно в такое поверить, — половицы под ним осыпаются опилками. Потерпевший вопит где-то внизу, а Регина, когда ей таки наконец удается оторвать напуганный взгляд от дыры в полу, встречается им с Вороном. Целясь в неё из пистолета, он спрашивает: «что вы такое?».