Эпизод 6

Оллария внушает ужас по первости. Старый Город, Новый Город, Третий, прости господи, Город, мосты эти через Данар, спасибо хоть не разводятся к ночи. Дороги мостят далеко не везде, на фонарях тоже, видимо, то ли распилено, то ли стратегически сэкономлено. Королевский дворец снаружи кажется вычурным, странным и стилистически нелепым, таким, словно Звезду Смерти из Лего собирали параллельно с конструктором из их ботанической серии, да и по приколу перемешали детальки. Доставляя пакет капитану Королевской Стражи, статному дворянину со змеиным абсолютно бесчувственным прищуром, Регина отмечает, что внутри архитектурный ансамбль куда более единообразен и сбалансирован. И то хорошо. Регина невыносимо скучает по возможности воспользоваться навигатором в любую минуту и по общественному транспорту тоже. Ездить верхом она не умеет, да и не по карману ей лошадь, а вот побывать в семи местах за день, бывает, приходится. Было бы интересно посмотреть, сколько бы смарт-часы насчитали шагов, но те окончательно и бесповоротно разрядились на второй день и мёртвым грузом лежат в её комнате во всё той же сумочке вместе с ворохом пластиковых карт, которые больше не в состоянии связать Регину с её банковским счётом, битым телефоном, который без электричества тоже не имеет ни малейшего смысла, и ворохом обрывков недействительного ввиду фрагментации паспорта, которые она тогда собрала больше из сентиментальных соображений. Наматывая километры (как же сложно перестроиться на местную имперскую систему мер!) по городу, она, как и положено интровертам, впадает в панику, едва возникает необходимость спросить дорогу у местных, но на адреналине и такой-то матери, проклинаемой шёпотом сквозь зубы, ориентироваться научается достаточно быстро, быстрее, чем сама от себя ожидала. По крайней мере наиболее важные и часто посещаемые объекты запоминает. Замечает свойственную любому средневековому городу околослободскую структуру. За кинжалом на Оружейную, с заказом на ювелирку её скорее всего пошлют в окрестности Золотой улицы, вывеску аптекаря или Морисский праксис логично искать близ Аптекарской и Лекарской улиц соответственно, а на улицах типа Цветочниц и Кружевниц обязательно найдётся бордель да не один. Запоминает Регина и море недовольных лиц, разом скучнеющих много сильнее, стоит им услышать имя Первого Маршала. Это ж работать надо. Регина из памяти об университетских временах выуживает навык быть прилипчивой, аки банный лист, и ходить за людьми хвостом, пока то, что она принесла, не будет прочитано, а ответ не будет написан, если таково распоряжение работодателя. К цивильной страже первые раз десять ходит чуть не дрожа от тревоги, будто левретка, потом чуть расслабляется. Ни на что, кроме колета в цветах дома Алва там не смотрят, не узнают, не спрашивают, хотя их с цивильниками знакомство, Регина думала, хрен забудешь. Разок даже случилось пересечься с тем многострадальным бедолагой, которому досталось тогда больше всех. Она поняла бы, возненавидь он её, как никого другого, запомни он её до конца своих дней, но вот он смотрит ей прямо в лицо пустоватыми глазками, в которых ровно ноль узнавания. Да и слава богу, впрочем, жаловаться грешно. Девицу, даже несмотря на более мягкие черты лица, в угловатом, почти квадратном молодом человеке ни одна живая душа заметить не может — или не хочет, хотя казалось бы. Регина украдкой вздыхает, думая, какой же некрасивой женщиной надо было получиться, чтобы, всего-то переодевшись в мужское, не вызывать вообще никаких подозрений. Работе оно только на пользу, конечно, но обидно, хоть плачь. При этом она на сто сорок шесть процентов уверена, что кардинал раскусывает её на первой же фразе, хотя она, возводя это почти в ранг невроза, очень старается контролировать интонацию, чтобы голос не ушёл, куда мужским голосам не дотянуться физиологически, и точно помнит, что не путала местоимений и нигде не допустила ошибки. Его Высокопреосвященство смотрит колким всепроникающим взглядом, навевающим мысли о физиологах, с инфернальной улыбкой вскрывающих очередную лягушку в целях науки, таким, будто видит её насквозь, но что бы он ни углядел, его это устраивает. Он продолжает называть её «сын мой», принимать послания из её рук, настойчиво приглашать герцога Алва на исповедь. Ей исповедаться дипломатично не предлагает. Это даже забавно. Почти песня. «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь». Регина понятия не имеет, что мотивирует его так поступать, но мысленно благодарит, хоть и понимает прекрасно, что вряд ли это делается для неё. Её-то пережуют и не подавятся, если будет надо. Но пока надобности не возникло, её тайну сохранят. Это уже больше, чем она может просить.