Часть 37

POV Анна Некоторые моменты ломают нас и нашу жизнь, раскалывают ее на две части: до и после. Я думала, что мои «до» и «после» случились, когда я узнала о смерти мамы, но теперь я понимала, что это было лишь вступление. Тогда сломалась моя жизнь, а сейчас сломалась я. Зияющая пустота внутри меня вдруг схлопнулась, и на ее месте образовался уродливый рубец, поначалу яростно пульсирующий, но с каждым прожитым часом покрывающийся слой за слоем чем-то наподобие коры, которая потом затвердела и стала такой же прочной, как застывший сплав хрома и вольфрама. И я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей ярости. — Анна, это правда? — в спокойствии голоса моего отца скрывалась угроза, но она больше не пугала меня. Я сидела на диване в его кабинете, а он расхаживал передо мной взад-вперед, тяжело дыша и едва сдерживая свой гнев и отчаяние. — Это правда? — повторил он, почти умоляюще, но по-прежнему властно, требуя немедленного ответа. Я оторвала взгляд от ковра под его ногами и смело вскинула голову, заглядывая ему прямо в лицо. Наши взгляды столкнулись, скрестились, как два лезвия, но в этот раз я даже не моргнула. Мне больше не было страшно. — Нет, — твердо заявила я, выпячивая подбородок. — Это ложь. — Как я могу тебе верить? — папа прищурился, словно в попытке прочесть мои мысли. — Ты так… изменилась в последнее время. — Мы и правда встречались с Ильей Андреевичем вне школы, — продолжила я, пропуская мимо ушей его замечание. Встретив в его взгляде замешательство и подступающий ужас, я поспешила закончить. — Он оказался тем репетитором, которого ты для меня нашел. — Что? — папа непонимающе хмурится, а я мысленно усмехаюсь. До случившегося я и не представляла, насколько хорошее у меня есть оправдание. — Он давал мне индивидуальные уроки, — утвердительно киваю я, и радуюсь, что в данный момент не могу ничего чувствовать, а потому мой голос звучит настолько убедительно и спокойно. — Как репетитор. Одноклассники это заметили и сделали такие выводы, на какие оказался способен их недоразвитый мозг. В глазах отца мелькает сомнение, но я уже знаю, какой будет его следующий шаг, и я к нему абсолютно готова. — Можешь взять мой телефон и убедиться сам. Мне крайне трудно сдержать внутреннее ликование, когда папа видит нашу идеально подчищенную переписку, в который мы обсуждаем сугубо учебные вопросы, а Илья записан у меня как «Илья Андреевич история», и чем дальше он читает сообщения, тем сильнее на его лице проступает выражение уверенности. С каждой удаленной этой ночью совместной фотографией что-то внутри меня трещало, ломалось, скулило и все больше ожесточалось. Когда я дошла до нашей первой и последней в моей галерее совместной фотографии — той, где мы на нашем первом свидании стояли на фоне закатного неба, — мой палец в нерешительности замер над экраном. Это селфи сделал Илья. Он улыбался, глядя в камеру, на его щеках играли ямочки, а глаза весело поблескивали, не в силах заглянуть в будущее и узнать, чем все в итоге обернется. Я же смотрела куда-то в сторону со сдавленной кривоватой полуулыбкой, отвернувшись от Ильи, не желая показывать, что его наивное желание сделать совместное фото меня действительно умиляло и смешило. Последний раз я скользнула взглядом по дорогому мне лицу парня, стараясь запомнить каждую мелочь, каждую несущественную деталь его образа, словно в последний раз я видела его таким счастливым и беззаботным. А ведь мне и правда казалось, что в последний. Затем я быстро, почти не глядя, нажала на иконку «удалить», очистила папку с удаленными фотографиями и откинула телефон на край кровати, тупо уставившись в темноту своей комнаты. Вот и все. Разумеется, нас всех вызвали на беседу с директором. Я старалась не смотреть на ехидно ухмыляющееся лицо Маши, на испуганное лицо Светы, нахальное — Егора. Мне не хотелось ни видеть их, ни слышать их голоса, хотелось лишь выцарапать им всем глаза, чтобы они больше никогда не смогли взглянуть в мою сторону. Хотелось перегрызть им глотки, чтобы ни звука они больше не смогли произнести, кроме бульканья от выходящего из гортани воздуха и вытекающей крови. О да, мне хотелось разорвать их всех на куски, и вид красных полос от моих ногтей на щеке Маши вызывали во мне лишь чувство внутреннего удовлетворения и сожаление, что я не успела вцепиться в нее покрепче. Разбирательство предстояло крупное. Я слушала объяснения Маши, как она уверяла директора, что между нами с Ильей имеется сексуальная связь, как все остальные ей поддакивали, как они рассказывали, что я буквально набросилась на них, когда они единственное, что хотели — предостеречь меня от совершения такой ужасной ошибки. Когда они выдвинули такую версию, я не смогла удержаться и презрительно фыркнула, скривив губы. Стася сидела рядом со мной, ее рука со сбитыми костяшками крепко сжимала мою ладонь, словно пытаясь защитить от окружающего мира. И я была бы рада такой поддержке, если бы не чувствовала, что теперь мне уже не нужна ничья защита. Каким-то чудесным образом всего за одну ночь я отрастила свои собственные клыки и когти, перевоплощаясь из кролика в горного льва. — Анна, теперь я бы хотел услышать твою версию, — сказал мне Иван Павлович, наш директор, когда мы остались наедине в его кабинете. Он сидел, поставив локти на столешницу и сцепив руки в замок на уровне лица, его глаза устало смотрели на меня поверх очков, сидящих на кончике крупного носа. Он не выглядел злым, скорее опечаленным. Я была почти уверена в том, что ему было совершенно наплевать, действительно ли было что-то между нами с Ильей, он лишь хотел, чтобы эта ситуация поскорее разрешилась, и он смог, избежав последствий для школы и себя как директора, вернуться к своим обычным делам и обычной жизни. — Спасибо, — строго произнесла я, придав голосу нотки усталости, и усаживаясь на стул напротив него. — В первую очередь я хотела бы сказать, что между мной и Ильей Андреевичем никогда не было той связи, о которой говорили мои одноклассники. Дело в том, что он давал мне дополнительные уроки вне школы, то есть был моим репетитором по истории, и мы каждую неделю встречались у него дома, — ровным тоном проговорила я, внимательно наблюдая за реакцией директора, а именно — за ее отсутствием. Он просто кивал головой в такт моим словам, но на лице его витало прежнее усталое выражение. — Мой папа может это подтвердить, потому что именно он занимался поиском репетитора. — Тогда почему твои одноклассники решили, что… — он замялся, подбирая слова. — Почему они обвиняют тебя в… неподобающей связи с учителем? — Иногда после уроков истории я задерживалась, чтобы обсудить с Ильей Андреевичем задания, которые он мне давал, — дернув плечом, ответила я, как само собой разумеющееся. — Я буду сдавать историю, мне важно как следует подготовиться. — Илья Андреевич был сегодня утром у меня, — медленно произнес Иван Павлович, пристально глядя на меня поверх очков. Я внутренне сжалась, ведь поговорить с Ильей и обсудить стратегию дальнейших действий возможности не представилось. — И он сказал мне то же самое, — я едва сдержала облегченный вздох. — А еще он упоминал, что у тебя с одноклассниками уже был конфликт. — Это правда, — выдавила я, опуская глаза, чтобы скрыть ликующий блеск, но Иван Павлович счел это чувством вины. — Я не знаю точно, из-за чего, но они были настроены весьма агрессивно по отношению ко мне и Станиславе. А она меня всегда защищала. — И что же произошло на нашей злополучной вечеринке в честь Хэллоуина? — край губ Ивана Павловича дернулся в иронической усмешке. — Ребята пригласили нас со Стасей выпить в коридор, — сдавленно заговорила я и приподняла брови, стараясь придать своему лицу как можно больше сожаления и раскаяния. — Я думала… — выдерживаю паузу, судорожно вздыхаю, начиная быстро моргать, сдерживая подступающие слезы, которые на самом деле никуда не подступали. — Что они хотят подружиться… я думала… — замолкаю, как сделал бы человек, пытающийся вернуть самообладание. — Простите, я просто… Я не хотела отказываться, потому что мне тоже хотелось уже закопать топор войны, я хотела дружить со своими одноклассниками, а потом… — Успокойся, все хорошо, — мягко говорит Иван Павлович, купившись на мой спектакль, и протягивает мне бумажную салфетку. — Спасибо, — аккуратно промакиваю уголки глаз и снова вздыхаю. — Потом они меня окружили, и стали задавать вопросы про меня и… Про Илью Андреевича, угрожали… Потом прибежала Стася, и они ее ударили, и… я так напугалась за подругу, бросилась ее защищать… а дальше я ничего не помню, — закончила я, шмыгнув носом в конце рассказа для убедительности. — Я помню тот момент, когда все уже прибежали на шум. Иван Павлович молчит какое-то время, задумчиво глядя куда-то за мою спину, и я уже начинаю сомневаться, не перегнула ли палку, но затем он переводит на меня мягкий сочувственный взгляд и несколько раз кивает. — Мне нужно будет поговорить с твоим папой, — наконец, произносит он, а я лишь радуюсь, что успела обработать отца. — Не переживай, со всеми участниками этого… недоразумения будет проведена беседа. — Не знаю, как смогу продолжить обучение в этой школе, — я отстраненно смотрю в стену. — Но и перевестись я тоже не могу, я только перешла сюда, и… это может сказаться на моей успеваемости, я не сдам экзамены, не поступлю в ВУЗ… — Уверен, все будет в порядке, и ты сможешь спокойно продолжить обучение в этой школе, — участливо говорит Иван Павлович и тепло мне улыбается. — А пока что иди домой и отдохни. Возле кабинета директора меня ждала Стася, и на ее обеспокоенный взгляд я изогнула губы в победной усмешке. Мы молча вышли из школы рука об руку и направились в ближайший сквер, идти домой не хотелось, хоть меня там и ждал папа. Наверняка, Иван Павлович уже позвонил ему, сообщил о результатах нашей беседы и пригласил его лично к себе. Плевать я хотела. На все. — Стась, дай сигарету, — мой голос звучит незнакомо, и я сама не верю в то, что произношу эти слова. Это точно не я, не могу быть я. — Ты уверена? — она озадаченно на меня глядит, щурясь по своей привычке, будто тоже не узнает. — Да, — раздражаюсь я, но мое раздражение улетучивается, когда она вручает мне сигарету, которую я неумело зажимаю между пальцев и рассматриваю, не зная, что мне с ней делать дальше. — Дай сюда, — она забирает ее, вставляет себе между губ и подкуривает прямо от своей уже зажженной сигареты, а затем с непринужденным видом протягивает мне. Первая затяжка дается мне с трудом, я кашляю и морщусь, горло дерет от едкого дыма, но я упрямо толкаю в рот эту дрянь и продолжаю затягиваться до тех пор, пока ощущение не становится привычным. Во рту стоит горечь, такая же, как и на душе. — Не привыкай к этому, — мрачно предостерегает Стася. — Тебе это ни к чему. — Откуда тебе знать, что мне нужно, — огрызаюсь я, но тут же мысленно себя одергиваю. Во мне кипит такая злость, что я не могу ее сдержать, и она вырывается наружу, обрушивается на всех, даже на Стасю, хотя она вообще ни в чем не виновата. Она ведь наоборот всегда была на моей стороне, всегда стояла за моим плечом на подстраховке, готовая в любой момент ринуться в бой. Так и сейчас, она на моей стороне. — Прости, — добавляю я, тяжело вздохнув. — Не знаю, что со мной. — Это просто такой период, — изрекает она и пожимает плечами. — Мы справимся. «Мы». Приятно осознавать, что в борьбе с моими проблемами, моими врагами и несчастьями, есть не только «я», есть «мы». «Я» могла бы не справиться, но «мы»… «Мы» можем справиться со всем. — Не могу поверить, что директор купился на мой спектакль, — качая головой, произношу я, вспоминая, что я разыграла в кабинете. — Это была самая дешевая опера из всех. — Все бы отдала, чтобы увидеть, — подыгрывает мне Стася, добродушно усмехаясь и снова сощуривая глаза. Когда она так на меня смотрела, мне казалось, будто она может видеть всю меня, без масок, такой, какой я являлась на самом деле. А потому от такого ее взгляда мне всегда становилось неловко, как и сейчас, а потому я поспешно отвожу глаза, начиная рассматривать расхаживающих под деревьями в поисках опавших каштанов и желудей ворон. — Я пойду, у меня есть еще одно… дело, — чуть запнувшись произношу я и порывисто поднимаюсь со скамейки, закидывая рюкзак на плечо. — Пока папа меня хватился. — Проводить? — предлагает Стася, хотя уже знает ответ, блестевший в моих глазах. — Напиши потом. Нам с Ильей не удалось поговорить с того вечера празднования Хэллоуина, а потому я не была уверена, в каких мы находимся отношениях после произошедшего. Здравый смысл подсказывал, что стоит все закончить сейчас, пока нас окончательно не раскрыли, ведь теперь за нами будут пристально наблюдать не только глаза моих одноклассников, но и учителей, директоров, а также моего отца, но вот проблема: здравого смысла я напрочь лишилась еще в тот момент, когда согласилась пойти на первое свидание со своим учителем. Ну, а если быть совсем уж честной, он начал от меня ускользать, когда я пожала руку Стасе в знак нашей не-дружбы, но это уже совсем другая история. Факт оставался фактом: руководствоваться здравым смыслом я уже не могла. Мне остались лишь рвущиеся бешеным потоком наружу чувства, бурлящие внутри меня, как горная река, обрушивающиеся на меня и все окружающее ревущим водопадом, вот и все, что у меня было. Горстка здравого смысла против целого штормового океана чувств. Выбор очевиден. Как всегда, замираю перед его дверью с занесенной для стука рукой, стараясь успокоить выбивающее дробь о ребра сердце. Глупо было приходить сюда, учитывая, что мы все находимся сейчас под прицелом, и на наших лбах замерли красные точки, грозящие в любой момент стать кровоточащими дырами от пуль. Плевать. Мне плевать, мне плевать, как же мне наплевать! Сжимаю кулак так, что остатки моих оторванных под мясо ногтей впиваются в ладонь, причиняя боль, и несколько раз стучу в дверь, замирая в ожидании, прислушиваясь к звукам за ней. Раздаются приближающиеся шаги, миг — и на пороге возникает Илья, в спортивных штанах, футболке, с растрепанными, как всегда, волосами и хмурым видом, так неподходящим к его красивому лицу. — Что ты тут делаешь? — спрашивает он, вместо приветствия. Я делаю большой шаг вперед, обхватываю его шею руками и со всей яростью впиваюсь в его губы жадным поцелуем. Вместо ответа.