Часть 38

POV Анна Мне так отчаянно хочется раствориться в нем, слиться с ним в единый организм, проникнуть в его голову, пустить корни в его мозг, обвить, словно щупальцами, его сердце, полностью завладеть его телом, стать им. Сердце бешено колотилось в груди, едва не ломая ребра, а мне хотелось лишь сильнее прижаться к нему, не оставляя хрупким костям ни шанса остаться в целости. Если подумать, я никогда ничего так в своей жизни не хотела, как в данный момент жаждала разрушить все преграды и барьеры между нами, разорвать его футболку, чтобы он разорвал мою, чтобы мы стали настолько близки, насколько это возможно физически. Я ничего так не желала, как его. — Аня, — тихий, едва слышный шепот сбивает меня с мысли, возвращая из мира страсти в реальность, но я все еще сопротивляюсь, хватаясь губами за его ускользающие губы. — Подожди… — Нет, — выдыхаю я и снова тянусь за поцелуем, с силой притягивая его за затылок к себе. — Аня, — твердость в его голосе заставляет меня отстраниться и озадаченно на него взглянуть. Не могу понять, что я вижу в его взгляде. Я в нерешительности отступаю, прижав обе руки к груди, словно в попытке защититься от того, что меня ждет, чего я еще не знаю, но чувствую, чего-то, что невидимым ледяным облаком оплетает все мое тело, сковывая мышцы. — Аня, — в глубине его задумчивых глаз затаилось сожаление, которое вырвется наружу, как только он произнесет то, что собирается. Он медлит, хмурится, никак не может собраться с силами. А я… мои губы сами собой кривятся в злорадной, мазохистской усмешке. — Ну, давай, — сквозь сжатые зубы произношу я, молясь, лишь бы мне стойко вынести этот удар не упасть на колени перед ним прямо здесь, в этой прихожей, не разреветься, обнажая душу. Теперь я могу обнажить лишь клыки. — Прости, — тихо говорит он, опуская взгляд. — Я не могу. Это слишком неправильно и… — Ты струсил, — заканчиваю я, спеша скорее вонзить в него свои ножи, пока он не сделал это первым. — Я много думал об этом, ты моя ученица, и это было неправильно… — Почему?! — взрываюсь я, огненной лавиной обрушиваясь на него, стоящего с опущенной головой, уже сломленного, стыдящегося самого себя. — Почему ты не мог подумать об этом до того, как все начать?! — Я думал, Аня… — но я не даю ему закончить. — Плохо думал, значит! — рычу я, злобно глядя на него и вздергивая подбородок. — Ты все начал, ты! Я этого не хотела, а ты заставил меня этого захотеть, захотеть тебя, а теперь сбегаешь, как последний трус, едва запахло гарью! — Да, я виноват, прости меня, — перебивает он мою тираду, подходит ближе и тянется к моим рукам, сжатым в кулаки. — Так будет лучше, поверь. Я люблю тебя, но… — Значит, ты любишь недостаточно, — едко выплевываю я, снизу вверх глядя на парня, который успел стать для меня всем. — Ты несправедлива, — возражает он, и его бровь укоризненно дергается. — Я несправедлива?! Ох, простите! — я вырываю руки из его ладоней и упираюсь ему в грудь, с силой отталкивая, что выходит скверно, ведь я даже не силах заставить его покачнуться. — Ты не представляешь, что мне пришлось пережить за эти дни, ты даже понятия не имеешь!.. — мой голос срывается, но я все еще могу сдерживать подступающие слезы. — Ты права, — соглашается он, его голос звучит мягко, успокаивающе, и я позволяю своим рукам снова оказаться в плену его теплых больших ладоней. — Мне следовало бы быть рядом, но я не мог, ты ведь и сама это понимаешь. — Ты мог бы быть рядом теперь, — тихо, почти с грустью, отзываюсь я. — Но я не могу, — отвечает он. — Это может быть плохо для тебя, а я не хочу тебе вредить. — Ты уже навредил, — беспощадно продолжаю бой, получая странное удовольствие от того, что могу причинить ему боль. Но причиняя боль ему, я сама ощущала ее, будто это мои раны открывались и кровоточили. — Так что не нужно прикрываться заботой обо мне, я ничего не боюсь. — Тогда почему ты так обороняешься? — его вопрос затрагивает какую-то потаенную, упрятанную струну глубоко в моей душе, и это заставляет меня вновь ощетиниться и злобно взглянуть на него исподлобья. — Отпусти, — по-змеиному шиплю я, прилагая все усилия, чтобы вырвать свои руки из его, но он держит крепко, сжимает, почти причиняя боль. — Аня, я не отказываюсь от дружбы с тобой, я буду рядом, — мягко произносит он, но его слова лишь вызывают новый всплеск яда в моей крови. Я издевательски усмехаюсь, что больше напоминает оскал. — А мне не нужна твоя дружба, понимаешь? — выплевываю я, замечая, как искажается его лицо. — Мне не дружба твоя нужна, мне нужен ты. Он молчит, глядя на меня сверху вниз, чуть прищурив зеленые глаза, казавшиеся сейчас совсем светлыми, прозрачными, и я понимаю, что что бы я сейчас ни сказала, он уже все решил сам. Мне ничего не остается, кроме как примириться с его решением и уйти, вернее — принять его уход и не следовать за ним. — Отпусти, — уже спокойнее произношу я, и на этот раз его пальцы разжимаются, и мои руки безвольными отростками падают и повисают вдоль туловища. Я медленно разворачиваюсь и выхожу из квартиры, спиной ощущая его взгляд, который сейчас прожигал меня, как раскаленные угли, положенные на обнаженную кожу, оставляя уродливые обугленные раны, которые в будущем станут не менее уродливыми шрамами, что никогда не исчезнут и навсегда останутся украшать мою душу, как напоминание о пережитой когда-то боли. — Где ты была? — теперь эти слова, произнесенные голосом моего отца, встречают меня дома каждый раз, как я хотя бы ненадолго задерживаюсь после занятий. — Я заходила к Илье Андреевичу, — отвечаю я небрежным тоном, прямо глядя в строгое лицо папы, теперь принявшее удивленное выражение. — Принесла извинения за случившееся и отменила наши занятия по подготовке к экзаменам. Думаю, лучше будет найти другого репетитора, с Ильей Андреевичем нам теперь слишком… неловко. — Хорошо, — понимающе кивает папа, вмиг смягчаясь. — Я поищу кого-нибудь. — Спасибо, папа, — я улыбаюсь вымученной улыбкой, которая со стороны кажется вполне натуральной, ведь я тренировала ее долгие месяцы, следующие после смерти мамы. — Я пойду к себе, мне нужно заниматься. Едва я оказываюсь в своей комнате, на меня обрушивается все то, что я так отчаянно гнала от себя всю дорогу до дома и первые минуты нахождения дома, ведь при папе я уж точно не могла дать волю чувствам, разрывающим меня на части. В меня будто вонзили тысячу копий, вогнали сотню разрывных пуль, ударили огромной кувалдой прямо в центр грудной клетки, ломая ребра на мелкие осколки, впивающиеся теперь в сердце, и все одновременно. Удар, столь сильный, обрушился так резко, что я не смогла устоять и рухнула на колени, даже не потрудившись подставить руки для смягчения столкновения с полом. Каждая попытка сделать полноценный вдох оказывалась неудачной, и я скорчилась на полу, судорожно хватая ртом воздух. Удивительно, как чувства могут вырываться наружу, выражаясь физической болью настолько явной, что кажется, будто еще мгновение — и ты умрешь. Черт возьми, до этого момента я не понимала, насколько сильно я его люблю. Не понимала, пока не потеряла. Я не могла этого объяснить, но пока он незримой тенью стоял за моей спиной, мне казалось, что я могу со всем справиться, а теперь… теперь мне казалось, что я умру. Буквально. Что мое сердце не выдержит и разорвется. Воспоминания о маме, всегда помогавшие мне, теперь лишь подливали масло в пожар моей агонии. Мне так хотелось, чтобы сейчас она была рядом, чтобы обняла меня своими теплыми любящими руками, прижала к груди, успокоила и сказала, что это обязательно пройдет, пообещала мне, что это пройдет. И я бы безусловно ей поверила. — Мам… — этот жалобный вздох был единственным, что я смогла из себя выдавить, кроме следовавшего за ним скулежа раненной собаки. Мне хотелось выть, а могла я лишь едва слышно скулить, задыхаясь от рыданий, захлебываясь в собственных слезах. Я и не знала, что во мне их столько. Моя жизнь представлялась мне полем битвы, на котором мне никогда не одержать победы. Мои одноклассники и еще половила школы меня ненавидели, учителя смотрели озадаченно, словно гадали: «Действительно ли наш коллега с ней спал?», папа внимательно следил за каждым моим шагом, опасаясь, вдруг какой-то из них подтвердит эти унизительные слухи о его дочери, а человек, из-за которого все это случилось, от меня ушел, бросил одну прямо в кровожадные раззявленные пасти, а сам стоял в стороне, наблюдая, как меня разрывают на куски. Как мне жить дальше? Этот вопрос возник сам собой, но ответ получить я не могла, поэтому вопрос постепенно преобразовался в утверждение: я не знаю, как мне жить дальше. Я не знаю, как мне жить дальше. Я повторяла это снова и снова, то в мыслях, то шепотом, уткнувшись лицом в коврик возле моей кровати, когда рыдания на несколько секунд отступали, даря мне небольшую передышку. Но это было лишь секундное перемирие перед следующим ударом, обрушивающемся с неугасимой силой. Я вспоминала лето, вспоминала парня, которого я встретила в библиотеке, и эти дни казались мне такими далекими, словно это было в прошлой жизни. Вспоминала маму, которая казалась теперь даже ближе, чем тот парень из библиотеки. Вспоминала, как, войдя в класс истории, увидела Илью, и как он сперва раздражал, и как пригласил меня на свидание, и как я тогда отказывалась, а потом решила согласиться. Я вспоминала каждое мгновение, проведенное с ним, каждое слово, им сказанное, каждое прикосновение и каждый взгляд. Воспоминания мелькали вне хронологии событий, как сломанный диафильм, показывая то отрывок из начала истории, то финальные кадры. Но каждый из них приносил мне все новую порцию боли. Как человек может вынести столько боли? Не знаю, как долго я лежала на полу своей комнаты в темноте, сколько плакала и повторяла «я не знаю, как мне дальше жить», но в конце концов слезы закончились, высохли на моих щеках противными соляными дорожками, стягивавшими кожу, рыдания стихли, дыхание выровнялось и на место всепоглощающей боли пришла уже ставшая привычной пустота. Страдания могут длиться долго, но рано или поздно им суждено закончиться. И моим, как я тогда думала, пришел конец. Когда я корчилась от испытываемой душевной боли, я мечтала перестать чувствовать что-либо вовсе, но я еще не знала, что отсутствие чувств, любых, будь то хорошие или плохие, — тоже мучение, только более длительное и изощренное, чем острые душевные терзания, которые редко бывают продолжительными. Тогда это казалось спасением. Когда все стихло, мой взгляд остановился на ножке комода, в том месте, где она соприкасается с полом. В этом не было ничего занимательного, просто эта картинка находилась прямо напротив моих глаз, и мне не нужно было напрягаться или двигаться, чтобы туда смотреть. Поэтому я туда смотрела. В мыслях тоже возникла тишина, такая оглушительная, будто на меня длительное время кто-то кричал без остановки, и теперь было непривычно не слышать тех воплей. Шевелиться не хотелось, казалось, что даже самое минимальное движение может воскресить кошмар, который я только что пережила, а мне так хотелось хоть немного побыть в тишине и иметь возможность дышать, что я так и осталась лежать на полу, свернувшись калачиком. Если бы папа сейчас вошел в мою комнату, он бы сперва подумал, что я действительно умерла, настолько неподвижной и несуразно-неудобной была моя поза, чтобы добровольно в ней оставаться. Я пыталась с былой уверенностью произнести в мыслях фразу, не раз спасавшую меня в трудные времена: «Я не стану думать об этом сейчас, я подумаю об этом завтра, завтра я смогу»… Но, подобно Скарлетт, я понимала, что думать об этом завтра будет также больно, как и сегодня, как и послезавтра, и через неделю. Утеряв свой прежний спасательный круг, я уж было смирилась с неизбежным утоплением, как вдруг в моем воспаленном сознании возникла другая фраза. Я не думала, что запомнила ее, пока теперь она не всплыла передо мной, уже не как спасательный круг, но как полноценная шлюпка. «Ноша создана для плеч, достаточно сильных, чтобы ее нести». Я села, вновь обретя нечто похожее на силы. Обвела глазами темную комнату, будто видела ее впервые. Задержалась на все еще открытых шторах, на окне, через которое было видно ночное небо, затянутое серыми тучами. Если мне досталась такая ноша, значит, я в силах ее унести, и буду нести ее ровно столько, сколько того потребуют обстоятельства. Шатаясь, на ослабших и затекших от неудобной позы, в которой я лежала, ногах, я подошла к окну, вышла на балкон и распахнула форточку. Мне в лицо пахнуло морозным ноябрьским воздухом, тюль зашевелился от его потока. С неба маленькими белыми хлопьями, скорее похожими на крупицы муки, вылетал снег. Это был первый снег.