Роковой вечер

      После выполнения очередного заказа в команде с нетраннерами я вышла из киберпространства и, выдохнув, приподнялась с кресла. Пальцы дрожали от перенапряжения — обычное дело после многочасового погружения. Чёрно-серебряный нетраннерский костюм, облегающий тело, показался вдруг удавкой. Я расстегнула молнию до пояса, стянула ткань с плеч, позволяя коже наконец-то вдохнуть.       Костюм упал на кресло бесформенной кучей. Я поплелась к шкафу, едва переставляя ноги, достала с полки высокий пивной бокал — единственный более-менее приличный в этой квартире — и направилась к холодильнику. Внутри, на дверце, сиротливо стояла бутылка кокосовой медовухи. Настоящей, не синтетической, купленной в том самом магазине у «Мирового стола» ещё неделю назад.              Я открутила крышку, налила до половины. Янтарная жидкость с лёгкой маслянистостью плеснулась о стенки бокала. Запах — сладкий, тропический, с нотками мёда и карамели — ударил в нос, и на мгновение мне показалось, что я не в Уотсоне, а где-то далеко. Там, где есть океан и пальмы, а не бетон и неон.              Я легла на диван, поставила бокал на стол и, нашарив рукой пульт, включила телевизор. Открыла HelloWorld, где принялась искать видео, под которые можно расслабиться с медовухой в руке.              Наткнувшись на шоу «Дорожные войны», я его включила.              Через глотков так пять или шесть я начала ощущать, чего мне так сильно не хватает…              Пиво? Пиво — это слишком просто, слишком обычно. Для такого вечера, когда хочется забыться, нужно что-то другое. Я допила остатки медовухи и поставила пустой бокал на стол. В голове приятно шумело, тело расслабилось после долгого напряжения в сети. На экране дорожные полицейские гонялись за очередным нарушителем — мельтешение машин, крики, выстрелы. Обычная херня.              Я переключила канал. Музыкальный клип — какая-то полуголая девушка извивалась вокруг шеста, закатывая глаза от искусственного удовольствия. Скучно. Дальше. Ещё клип — теперь двое, он и она, на кровати, в медленном, тягучем танце, который явно должен был закончиться не танцем.       Я замерла на этом канале.              Музыка была тяжёлой, но медленной — гитары гудели где-то внизу живота, бас пульсировал в такт сердцу. На экране мужские руки скользили по женской спине, пальцы перебирали позвонки, словно чётки. Она запрокинула голову, открывая шею — беззащитно, доверчиво. Он наклонился, коснулся губами того места, где билась жилка.              В груди что-то ёкнуло. Тёплое, липкое, запретное.              Я сделала глоток — но бокал был пуст. Чёрт. Пришлось вставать, снова лезть в холодильник. Налила ещё, почти до краёв. Вернулась на диван, поджала ноги, укуталась в плед, хотя в квартире было душно.              На экране уже было жарче. Она сидела на нём верхом, медленно покачивая бёдрами, а его руки сжимали её талию, направляя, задавая ритм. Лиц крупным планом не показывали — только тела, только движения, только эту пульсирующую, почти осязаемую близость.              Я сделала большой глоток. Медовуха обожгла горло, разлилась по телу тягучим теплом. Руки сами собой потянулись к краю пледа, сжали ткань.              На экране она откинулась назад, опираясь ладонями о его колени, и я представила, каково это — чувствовать чужое тело так близко.       Чувствовать, как дыхание сбивается в унисон, как кожа покрывается мурашками от каждого прикосновения.              Я представила его.       Не актёра с экрана. Я представила Джеки.              Тяжёлые ладони на моей талии. Хриплый смех где-то над ухом. Запах — моторное масло, табак, кофе и тот самый, особенный, который я ловила каждый раз, когда он оказывался рядом.              Рука сама собой скользнула под плед. Я зажмурилась, проваливаясь в это видение, разрешая себе на минуту забыть, что это неправильно, что нельзя, что я не имею права.              Пальцы коснулись живота — тёплая кожа, мягкая, чуть влажная после духоты. Ниже.       Медленно, словно во сне, я провела по внутренней стороне бедра, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Медовуха сделала своё дело — напряжение ушло, осталась только тягучая, сладкая истома.              На экране всё смешалось в одно сплошное движение — тела, простыни, тени. Я не видела, только слышала этот ритмичный, нарастающий шёпот, эти вздохи, от которых внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.              Я представила его руки. Не свои — его. Широкие, тёплые, с мозолями от тренировок, но такими нежными, когда он поправлял мне волосы или накрывал пледом, когда я засыпала на диване.              Я представила, как он смотрит на меня. Не как на друга, не как на «сестру» — как на женщину. Как на ту, которую хочет.              Пальцы сами нашли нужное место, и я выдохнула — тихо, с надрывом, прикусывая губу, чтобы не застонать в голос. Хорошо. Так хорошо, что хотелось плакать. Потому что это было неправильно. Потому что в моих фантазиях был не просто мужчина — был Джеки. А Джеки был не мой.              Я двигалась под собственной рукой, представляя, что это он, что он здесь, рядом, что его дыхание щекочет шею, что его шёпот — с хрипотцой, с лёгким акцентом — шепчет моё имя.              — Ви…              Я замерла.       Рука застыла. Глаза распахнулись.              Телевизор всё так же бормотал в углу, но звук исчез, растворился. Я смотрела в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и не могла пошевелиться.       Потому что я услышала его голос. Не в ушах — в голове. Тот вечер. Бар. Грохот музыки, чужие лица, и он — растерянный, испуганный, смотрящий на меня так, будто я падаю в пропасть, а он не может поймать.              — Ви, ты как?       Не тот шёпот, что я хотела услышать сейчас.              Другой. Тот, что я запомнила навсегда — с ноткой страха, с ноткой вины, с чем-то ещё, что я не успела тогда распознать.              Я села на диване, скинув плед. Руки дрожали — уже не от возбуждения, от холода, от стыда, который накатил внезапно, как удар под дых.              Воспоминание накрыло целиком.              Я снова видела себя — тянущуюся к нему, вцепившуюся в его куртку, бормочущую что-то бессвязное. Я видела его лицо — не отвращение, нет. Растерянность. Беспомощность. Он не знал, что делать, как реагировать, чтобы не сделать мне больнее.       А вокруг — люди. Чужие, свои, все смотрели. Кто-то смеялся, кто-то отводил глаза, кто-то шептался. И Мисти — с её вечной мягкой улыбкой, которая в тот миг показалась мне приговором.              Я зажала рот рукой, сдерживая рвотный позыв. К горлу подступила горечь — медовуха, смешанная со стыдом, с этой липкой, тошнотворной мерзостью.              — Сука… — прошептала я в пустоту. — Блять, что я творю?              Телевизор продолжал бормотать. На экране уже шла реклама — яркая, навязчивая, чужая. Я схватила пульт и выключила его одним нажатием. Тишина обрушилась на плечи тяжёлым одеялом.              Я сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела на пустой бокал на столе. В голове крутилось одно и то же — его лицо, его руки, его голос. И моё собственное падение.              — Дура. — прошептала я. — Какая же ты дура, Лера.              Я встала, подошла к окну, отдёрнула жалюзи. Ночной Уотсон смотрел на меня тысячами огней — равнодушный, чужой, холодный. Где-то там, в Хейвуде, он спал. Или не спал. Думал о чём-то своём. О Мисти. О работе. О чём угодно, только не обо мне.       А я стояла здесь, в своей бетонной коробке, и ненавидела себя за то, что не могу перестать хотеть того, чего не могу иметь.              Я вернулась на диван, натянула плед до подбородка, свернулась калачиком. Спать. Надо спать. Завтра новый заказ, новые данные, новые погружения. Работа — единственное, что спасало.       Но перед глазами всё ещё стояло его лицо. Растерянное. Чужое. Такое близкое и такое далёкое.              — Прости. — прошептала я в темноту, не зная, к кому обращаюсь — к нему, к ней, к себе. — Прости меня.              Ответа не было. Только гул вентиляции и далёкий шум города.       Четыре часа утра…              Я проснулась от голосов.              Резко села на диване, вглядываясь в темноту. Сердце колотилось где-то в горле, руки сами сжались в кулаки, готовые защищаться. В квартире было тихо — только гул вентиляции и далёкий шум города за окном.       Но голоса были. Я их слышала.              — дура… — прошелестело где-то на грани слуха. Женский голос. Злой. Знакомый до боли.              Я замерла, вслушиваясь. Ничего. Только тишина, которая давила на уши.              — Ты ничего не стоишь…              Этот голос я узнала бы из тысячи. Мать. Её интонации, её презрительный, шипящий шёпот, которым она поливала меня всё детство.              — Завались… — прошептала я в пустоту. — Тебя здесь нет. Ты не можешь здесь быть.              Ответа не было. Только тишина.              Я откинулась на подушку, уставившись в потолок. Сердце всё ещё колотилось, но уже медленнее. Сон. Просто сон. Или слуховые галлюцинации от недосыпа.       Я закрыла глаза, пытаясь снова провалиться в сон. Но стоило векам сомкнуться, как голос вернулся.              — Ты сама виновата.       Теперь мужской. Матвей. Спокойный, почти ласковый, каким он бывал в первые месяцы, когда ещё не показывал своё истинное лицо.       — Ты довела. Ты всегда доводила.       — Завали ебало! — я села на диване, зажимая уши ладонями. — Тебя нет! Ты нахуй не здесь!              Тишина. Я сидела, тяжело дыша, и ждала. Ничего. Только гул вентиляции.              — Схожу с ума. — прошептала я. — Точно схожу с ума.       Голоса вернулись через минуту. Или через час — я потеряла счёт времени.              — Жирная… — шипела мать, и голос её становился всё громче, всё отчётливее, будто она стояла за моей спиной. — Ты на весы давно вставала… Посмотри на себя, кому ты такая сдалась?       — Ты всё выдумываешь, — вторил Матвей, и его ласковый тон был страшнее любого крика. — Тебе показалось. Я бы никогда…       — Заткнитесь нахуй, суки! — я заорала в пустоту, срывая голос. — Вас нет! ВАС НЕТ!              Но они не замолкали. Голоса накладывались друг на друга, переплетались, становились какофонией, от которой закладывало уши.              — …никто тебя не полюбит…       — …ты сама во всём виновата…       — …жирная тварь…       — …не заслужила…              Я вскочила с дивана, заметалась по квартире. Включила свет везде — неоновые ленты, настольную лампу, даже свет в ванной. Пусто. Никого. Только я и моё отражение.       Я остановилась перед зеркалом в ванной.              И мир рухнул.              В отражении была не я. Там была та девочка. Двенадцатилетняя Лера, с пустыми глазами, в бордовой водолазке, скрывающей синяки.       Девочка, которая пришла к матери за защитой, а получила пощёчину и приговор: «Не выдумывай. Ты сама его спровоцировала».              Запах. Я снова чувствовала этот запах — перегар, дешёвый одеколон, пот. Тяжесть чужого тела, от которого невозможно оторваться, потому что ты маленькая, слабая, беспомощная. Боль. Унижение. И главное — тишина, которая наступила потом, когда никто не пришёл, никто не спас, никто даже не поверил.              — Мама… — выдохнула я, и это слово обожгло горло хуже любой кислоты. — Я не… я не хотела…              — Ты сама виновата. — сказала мать из-за спины. Теперь её голос звучал не в голове — он звучал в комнате, реальный, осязаемый. — Такие, как ты, всегда виноваты.       — Ты довела. — добавил Матвей, и я почти чувствовала его дыхание на своей шее.              Я зажмурилась, вцепившись в раковину. Пальцы скользили по тёмному холодному сталю, костяшки побелели. В ушах стоял сплошной гул — голоса, собственное сердце, и где-то далеко, на самой периферии, тихий, умоляющий шёпот: «Это не по-настоящему. Это просто сон. Просто срыв».              Но это не помогало.              Я открыла глаза и снова увидела её — ту девочку в зеркале. Она смотрела на меня с таким отчаянием, с такой болью, что я не выдержала.              Я не помню, когда в руке оказался нож.              Маленький, кухонный, до предела острый, тот самый, которым я резала синтетическую колбасу.       Он лежал на сушилке, я взяла его автоматически, не думая, не выбирая. Просто рука сама потянулась.              Первый порез — на предплечье. Тонкая, ровная линия, из которой выступили капли крови, яркие на бледной коже. Боль пришла сразу — острая, чистая, вытесняющая весь тот ужас, что клокотал внутри.              Голоса на мгновение стихли.              Я выдохнула и полоснула снова. Рядом с первой линией. Теперь боль была сильнее, и вместе с ней пришло странное, пугающее облегчение. Потому что это была моя боль. Контролируемая. Понятная. Не та, что приходила извне, чужая и липкая.              — Видишь? — прошептала я своему отражению. — Я справляюсь. Я контролирую.              Отражение молчало. Только смотрело на меня глазами той девочки.              Я полоснула по обнажённым бокам. Кожа горела, кровь текла по животу, пачкая трусы по краям. Ещё один порез — по ляжке, там, где никто не увидит. Там, где такие шрамы можно спрятать.              — Сало, заплывшее жиром. — шипела мать, но её голос слабел с каждым моим движением. — Ты ничего не стоишь.       — Ты сама виновата, — вторил Матвей, но теперь это звучало глухо, издалека.       — Идите нахуй. — шептала я в ритм порезам. — Нахуй, нахуй, нахуй…              Кровь капала на старый ванный ковёр, растекалась алыми пятнами. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри отпускает. Как уходит тошнотворное напряжение, как голоса становятся тише, тише, пока не превращаются в едва слышный шёпот.              Я остановилась, тяжело дыша. Нож выпал из ослабевших пальцев, звякнул о подобие кафеля.              Я смотрела на свои руки — исчерченные, красные, живые — и не понимала, что только что сделала.              В зеркале больше не было той девочки. Там была я. Взрослая. Уставшая. Окровавленная.              — Ёбаный в рот. — выдохнула я и сползла по стене на пол, прямо в лужу собственной крови. — Что я нахуй творю?              Голоса молчали. Впервые за эту бесконечную ночь в квартире было тихо.       Только тишина. Только кровь, медленно сворачивающаяся на полу. Только я — сидящая на холодном полу с грязным ковром, обхватив голову руками, и тихо, беззвучно плачущая.              Я не знаю, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час.              В какой-то момент я заставила себя встать.              Включила холодную воду, сунула руки под ледяные струи. Кровь смывалась медленно, оставляя розовые разводы на раковине. Порезы саднили, но боль была привычной, почти родной.              Я перевязала руки первыми попавшимися бинтами из аптечки, натянула длинные рукава. Следы. Как всегда.              Потом долго оттирала пол. Ковёр чистить не получалось. Смывала себя в унитаз маленькими кусочками туалетной бумаги. Уничтожала доказательства.              Когда всё было закончено, я прислонилась к стене, чувствуя, как комната медленно плывёт перед глазами. Потеря крови давала о себе знать — в ушах зашумело, ноги стали ватными. Нужно было добраться до дивана, просто дойти, упасть и…       Я сделала шаг, и мир качнулся.              В глазах внезапно потемнело к тому моменту, когда я услышала тихий звук открывающейся двери.

***

      Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока. Сначала была темнота — глухая, безопасная, в которой ничего не болело. Потом темнота начала пульсировать в такт сердцу, и вместе с пульсацией пришла боль. Тупая, разлитая по всему телу, но острее всего — там, где кожа помнила прикосновение лезвия.       Я попыталась пошевелить рукой и поняла, что не могу. Что-то мешало — мягкое, плотное, сковывающее движения.              Бинты.              Я открыла глаза.              Потолок был моим. Неоновые ленты на стенах горели ровным, тусклым светом — кто-то сделал их темнее. Я повернула голову и замерла.       Я лежала на своей кровати. На мне была пижама — та самая, фланелевая, с дурацкими мишками, которую мама Уэллс подарила мне на новоселье «чтоб не мёрзла, mija». Чистая. Сухая. Кто-то переодел меня.              Руки были забинтованы от запястий почти до локтей. Аккуратно, профессионально — не те кривые узлы, что я накладывала сама в полусознательном состоянии. Поверх бинтов — никакой крови. Значит, прошло время. Много времени.              Я села, игнорируя протестующую боль в боку. Комната качнулась и встала на место. Взгляд заметался, собирая детали, сканируя пространство на предмет угрозы.              На рабочем столе, рядом с потухшими мониторами, стояла пустая кружка. От неё всё ещё пахло — крепкий чёрный чай, заваренный до горечи. Рядом — маленькие упаковки, которые я заказывала в даркнете неделю назад, думая, что никто не узнает. Психотропные. Не антидепрессанты — те я выкинула после разговора с Вэлмой. Другое. Тяжёлое. Запретное. Они были разложены веером, словно кто-то изучал их, перебирал, пытаясь понять, что за дрянь я принимаю.       А на журнальном столике в гостиной, который был виден из спальни, стоял пустой бокал. Тот самый, высокий, пивной. На дне засохла янтарная плёнка — следы медовухи.              Воспоминание ударило наотмашь.              Телевизор. Клипы. Мои руки под одеялом. Его имя, сорвавшееся с моих губ в темноту. А потом — голоса, зеркало, нож…              — Очухалась?              Голос Вэлмы резанул по нервам. Я дёрнулась и зашипела от боли в предплечьях.              Она сидела в углу комнаты, на том самом дурацком стуле, который я купила за пять евродолларов на барахолке. Сидела тихо, не вмешиваясь, не мешая мне осознавать реальность. Просто ждала. Лицо у неё было… я не знала, как это назвать. Не злое. Не осуждающее. Просто очень, очень уставшее.       Рядом, опершись спиной об окно, стоял Виктор. В руках он держал планшет, на котором что-то листал, но глаза были устремлены на меня. Взгляд врача — сканирующий, оценивающий, но с тёплой ноткой, которую не спрятать за профессиональной маской.              — Сколько… — голос сорвался, пришлось откашляться. — Сколько я была в отключке?       — Почти сутки, — ответил Виктор, отлипая от окна. Он подошёл ближе, присел на край кровати, взял мою руку, осторожно, словно она была стеклянной, начал проверять пульс. — Потеря крови, истощение, плюс коктейль из того, что ты успела принять до… всего этого. Организм просто вырубился. Тебе нужно поспать, говорю тебе как профессионал.              Я смотрела на свои забинтованные руки в его ладонях и не знала, куда деваться от стыда. Он видел. Они оба видели.              — Как вы… — начала я.       — Как мы вошли? — Вэлма усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — У меня есть доступ к твоей хате, забыла? Я пришла проведать свою подругу, которая в последнее время ведёт себя как полная дура, а нашла… — она замолчала, сжала челюсть, и я увидела, как на её глазах выступила влага, которую она тут же смахнула рукавом. — Я нашла тебя в ванной, Ви. В луже крови, с ножом на полу. Думаешь, мне это понравилось?              Вэлма встала, прошлась по комнате, остановилась у стола с разложенными таблетками.       — Это… — она ткнула пальцем в упаковки. — Это ты тоже для себя? Чтобы легче было?              Я молчала. Что я могла сказать? Оправдываться? Просить прощения? Слова застревали в горле, превращаясь в колючий ком.              Виктор мягко отпустил мою руку и поднялся.       — Физически ты поправишься, — сказал он спокойно. — Раны неглубокие, обработаны, перевязаны правильно. Шрамы останутся, но с этим… с этим мы ничего не поделаем. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — А вот с тем, что у тебя в голове, Ви, надо что-то делать. Это уже не просто стресс. Это серьёзно.       — Я знаю, — прошептала я.       — Знаешь, но молчишь, — Вэлма снова села на стул, теперь ближе, напротив меня. — Сколько раз я тебе говорила: не молчи, говори, мы рядом. Ты же всё равно в свою нору, в свои таблетки, в эту… — она обвела руками комнату, — в эту добровольную тюрьму. Джеки места себе не находит, Мисти каждый день спрашивает, а ты тут… ножиком себя…       Она не договорила. Голос сорвался. Вэлма, которая никогда не плакала, которая могла послать любого и выжить в любой передряге — сидела передо мной и смаргивала слёзы.       — Прости, — выдохнула я. Это было единственное слово, которое я могла произнести.       — Да пошло оно, твоё «прости», — Вэлма шмыгнула носом и зло вытерла глаза. — Ты жива — и ладно. Остальное потом.              Виктор положил руку ей на плечо, останавливая.              — Сейчас главное — покой и наблюдение, — сказал он. — Ви, ты понимаешь, что одной тебе оставаться нельзя?       Я кивнула. Понимала. После всего, что случилось, после того, что они увидели, у меня не было права спорить.              — Я останусь, — Вэлма встала, голос её окреп. — На пару дней, пока не убежусь, что ты не выкинешь новый фокус. А потом… потом будем думать.       — Спасибо, — снова прошептала я.       — Заткнись, — беззлобно огрызнулась Вэлма. — Лучше поешь. Я там бульон принесла, мама Уэллс сварила. Говорит, «для mija, чтобы сил набиралась».              Я посмотрела на неё, на Виктора, который уже собирал свои приборы в старый потрёпанный кейс, на пустой бокал на столе, на разложенные таблетки, которые теперь лежали как улики.              — Джеки… — начала я, глядя на свои забинтованные руки. — Ты ему… про это? — я кивнула на бинты, на стол с разложенными таблетками, на пустой бокал — на все улики моего падения.              Вэлма проследила за моим взглядом и тяжело вздохнула.              — Нет, — ответила она коротко. — Сказала, что ты переработала и отключилась. Что мы с Виком подстраховали.              Я выдохнула. В груди немного отпустило.              — Не говори ему, — попросила я тихо. — Про шрамы. Про то, что я… — я не смогла закончить фразу, просто показала на предплечья, замотанные белой тканью.              Вэлма посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как в её глазах борются злость, жалость и что-то ещё — усталое понимание.              — Ви, — начала она осторожно. — Ты уверена? Он же…       — Уверена, — перебила я, собрав остатки сил. — Он не должен знать. Не так. Не сейчас. Я сама… когда-нибудь. Если смогу.              Моя подруга молчала. Долго, очень долго. Потом коротко кивнула — резко, зло, но согласно.              — Ладно, — выдохнула она. — Твоё дерьмо, тебе и разгребать. Но, Ви… — она подошла ближе, села на край кровати, заставив меня смотреть ей в глаза. — Если ты опять сорвёшься — я ему расскажу. Всё. Без твоего согласия. Потому что терять тебя я не собираюсь, ясно?              Я сглотнула и кивнула.       — Ясно…       — Вот и хорошо. — Вэлма встала, отряхнула штаны. — А теперь давай, жри свой бульон, пока не остыл. И никакой работы ближайшие дни. Я тут посижу, присмотрю.       Она направилась к холодильнику — тому самому, старому, обшарпанному, который стоял вместо автомата с буррито, как в любой дешёвой квартире Уотсона. Открыла дверцу, заглянула внутрь, и я услышала тяжёлый вздох.              — Ну конечно, — пробормотала Вэлма себе под нос. — Пусто, хоть шаром покати. Энергетики, полпачки синтетического сыра и чья-то засохшая котлета. Чем ты вообще питаешься, интересно?              Она захлопнула холодильник и полезла в шкаф над ним. Достала компактную электрическую плитку — единственное напоминание о том, что в этой бетонной коробке вообще можно готовить. Рядом приземлилась старая скороварка, которую я купила за бесценок на барахолке и ни разу не использовала.              — Ладно.— донеслось с кухни, сопровождаемое звоном посуды. — Бульон хотя бы разогреть можно. И нормальную еду закажу, а то ты тут с голоду подохнешь раньше, чем от всего остального.       Она ворчала, гремела плиткой, ругалась на дурацкую проводку в Уотсоне и всё это время не замолкала ни на секунду — словно боялась, что тишина снова загонит меня в ту самую темноту, из которой меня только что вытащили.              А я сидела на кровати, смотрела на свои забинтованные руки и впервые за долгое время не чувствовала, что должна быть одна.