Бред. Только бред.

      Я проснулась от голосов.       Не тех. Не мать с Матвеем. Настоящих. Приглушённых, доносящихся из ванной.       — …да говорю тебе, всё нормально. — Голос Вэлмы звучал раздражённо, но с терпеливыми нотками, каких я у неё раньше не слышала. — Она просто загружена по самое не могу. Заказы, погружения, ты же знаешь этих нетраннеров…       Пауза. Очевидно, собеседник что-то говорил.              — Нет, не надо приезжать. — Вэлма уже жёстче. — Серьёзно, Джеки. Она в порядке. Просто вымотана. Я тут, приглядываю. Всё под контролем. Джеки.       Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я замерла, боясь дышать, боясь пропустить хоть слово.       — Ладно, передам. — Вэлма вздохнула. — Да, целую. В смысле — не тебя, долбаёб! Ей передам, что ты целуешь. В смысле… Ай, блядь. Всё, отключаюсь.       Звук сброшенного вызова. Тишина на пару секунд, а потом — тяжёлый вздох и тихое: — Ну и как мне теперь тебе это передавать, интересно?              Я села на кровати, игнорируя тянущую боль в предплечьях. Бинты сменили — вчера вечером Вэлма заставила, хотя я упиралась. Под ними уже не саднило, только чесалось — значит, заживает.       Вэлма появилась с двумя кружками в руках. Увидела, что я не сплю, вздохнула и поставила одну на тумбочку.       — Пей, — буркнула она. — Чай. Настоящий, не твоя химозная бурда.       Я взяла кружку, обхватила ладонями тёплый керамический бок. Руки всё ещё дрожали — остаточное.              — Это был Джеки? — спросила я тихо.       — Ага. — Вэлма плюхнулась на стул, который за эти дни стал её постоянным местом. — Уже четвёртый раз за два дня звонит. Места себе не находит. Думает, что ты на него злишься за тот вечер.       — Я не злюсь, — быстро сказала я.       — Я знаю. — Вэлма посмотрела на меня долгим взглядом. — Но он-то не знает. И ты ему не говоришь.              Я молчала, глядя в кружку. Чай пах мятой и ещё чем-то травяным — наверное, Вик подсунул успокаивающий сбор.              — Что ты ему сказала? — спросила я.       — Что ты пашешь как проклятая и вырубаешься без задних ног. — Вэлма пожала плечами. — Что я тут, приглядываю, потому что ты совсем с берега съехала от недосыпа. Про… — она кивнула на мои руки, — это ни слова.              Я выдохнула.              — Спасибо.       — Ага. — Вэлма помолчала, потом добавила тише: — Он просился приехать. Хотел лично убедиться, что ты цела.              Я замерла.              — И что ты?       — Сказала, что не надо. — Вэлма криво усмехнулась. — Что ты спишь и вообще не в форме для гостей. Но, Ви… — она подалась вперёд. — Долго ты так сможешь? Он же не отстанет. Он упрямый, как его мать.       Я отставила кружку и посмотрела на свои руки. Бинты белели в полумраке комнаты, напоминая о том, что я не могу показать.       — Пока не заживёт, — тихо сказала я. — Пока не смогу спрятать.       Вэлма покачала головой, но спорить не стала.

***

      Следующие несколько дней тянулись медленно, как патока.              Вэлма взяла на себя роль надзирателя, сиделки и повара в одном лице. Она заставляла меня есть — не синтетические бутерброды, а нормальную еду, которую заказывала через доставку или грела на той дурацкой плитке или в микроволновке. Она следила, чтобы я пила витамины, которые Виктор прописал, и не притрагивалась ни к работе, ни к тому, что осталось от моих запасов в даркнете.              — Ты что, решила меня до инфаркта довести? — ворчала она, когда я в очередной раз пыталась встать с кровати раньше времени. — Лежи, говорю. Вик сказал — минимум неделя покоя.       — Вик— не моя мать. — огрызалась я, но послушно садилась обратно.              Мы смотрели телевизор. Старые фильмы, дурацкие шоу, даже какие-то гонки, от которых Вэлма фанатела, а я ничего не понимала. Она комментировала каждое действие пилотов так, будто они её слышали, и материла экран, когда кто-то проигрывал.              — Ты как ребёнок, — сказала я однажды, и она запустила в меня подушкой.              Мы почти не говорили о том, что случилось. Вэлма не спрашивала про голоса, про мать, про Матвея. Она просто была рядом — шумная, нелепая, невыносимо заботливая в своей грубой манере.              Но однажды вечером, когда я сидела на кровати, тупо глядя в стену, она подошла и села рядом.              — Знаешь, — начала она неожиданно серьёзно. — Я не всегда была такой… жизнерадостной сукой.       Я покосилась на неё. Вэлма смотрела в пол, крутила в пальцах сигарету, но не закуривала — в квартире было нельзя, она обещала.       — Когда меня попёрли из «Шестой улицы», я думала, что всё. Конец. — Она усмехнулась криво, без веселья. — Предали те, кого считала семьёй. Подставили, обвинили в том, чего не делала. Я тогда… — она запнулась. — Я тоже искала способы забыться. Не ножи, нет. Бухло, драки. Всё, что помогало не думать.              Я молчала, боясь спугнуть этот момент.              — А потом я встретила Эль Капитана, — продолжила Вэлма. — Он не спрашивал. Просто дал работу. А через работу — цель. А через цель — какую-то херню, на которой можно держаться. — Она повернулась ко мне. — Я не говорю, что всё пройдёт. Не говорю, что станет легко. Но… ты не одна, Ви. Правда.              Я смотрела на неё и видела — впервые, кажется, по-настоящему — не просто подругу, не просто напарницу. Человека, который тоже был на дне. И выбрался.              — Спасибо. — прошептала я.       — Заткнись. — привычно огрызнулась она, но в голосе не было злости. Только тепло.              В тот вечер я впервые за долгое время показала ей свои старые шрамы. Не свежие — те, что прятались под бинтами, а те, что остались с детства, с Рязани, с той жизни. На боках, на ляжках, на предплечьях, на запьястях — неровные линии, которые заживали годами.              Вэлма смотрела долго. Потом кивнула.       — Тяжело было, — сказала она. Не спросила — утвердила.       — Да, — ответила я.              Больше мы не говорили об этом. Но что-то изменилось. Между нами — стало меньше стен. И когда Вэлма обняла меня перед сном — коротко, по-свойски, как обнимают сестёр, — я не отстранилась.

***

      На пятый день Вэлме позвонили.              Она отошла в угол, говорила тихо, но я всё равно слышала обрывки.       — …да, поняла… сейчас не могу… хорошо, через час…              Она отключилась и посмотрела на меня с виноватым выражением, которое у неё получалось плохо.              — Дело, — сказала она коротко. — Срочное. Эль Капитан, заказ на грани срыва. Нужно встретиться лично, перетереть с клиентом.       — Езжай, — кивнула я.       — Ви… — она замялась. — Ты как? Одна справишься?              Я посмотрела на свои руки. Бинты можно было снять через пару дней — раны затянулись, останутся только розовые полосы, которые легко спрятать под длинными рукавами.              — Справлюсь, — сказала я твёрже, чем чувствовала.              Вэлма смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом подошла, взяла за плечи, заставила смотреть в глаза.              — Слушай сюда, — сказала она жёстко. — Если что — звони сразу. Не думай, не терпи, не геройствуй. Просто звони. Я приеду, даже если буду на другом конце города. Поняла?       — Поняла.       — Я серьёзно, Ви. — Она сжала плечи сильнее. — Если ты опять… если я узнаю, что ты снова взялась за старое, я не знаю, что сделаю. Но тебе не понравится.       — Я поняла, — повторила я.              Она отпустила, отошла к двери, накинула куртку. Уже на пороге обернулась.       — Еда в холодильнике. Чай завари, не жри эту химозу. Я через пару часов вернусь.              Дверь закрылась.              Тишина обрушилась на плечи тяжёлым одеялом. Впервые за пять дней я осталась одна.       Я сидела на кровати, сжимая в руках край пледа, и слушала, как стучит сердце. Воздух в квартире казался спёртым, хотя вентиляция работала на полную. Неоновые ленты горели ровным, тусклым светом, отбрасывая тени на стены.              Я встала. Медленно, осторожно, прислушиваясь к себе. Голова не кружилась — уже хорошо. Прошлась по комнате, заглянула в ванную. Зеркало. Я замерла, глядя на своё отражение. Под глазами — тёмные круги, но уже не такие глубокие, как несколько дней назад. Волосы тусклые, но живые. Я живая.              Я отвернулась от зеркала и пошла к холодильнику, открыв его. Там действительно была еда. Овощи, сыр, какие-то контейнеры с готовым. Вэлма постаралась.              Я взяла бутылку воды, села за стол. Телефон лежал рядом — тёмный, безмолвный. На экране — пропущенные вызовы. Много. От Джеки.              Я смотрела на его имя и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он волновался. Он звонил. А я…              Я набрала сообщение. Короткое, сухое, безопасное:       — Прости, зашивалась с заказами. Всё норм, не парься. Скоро увидимся».              Палец завис над кнопкой «отправить». Ложь. Снова ложь. Но что я могла сказать? Правду? «Привет, я порезала себя, потому что голоса мамы и бывшего мужа довели меня до ручки, а ещё я чуть не кончила, думая о тебе»?              Я отправила сообщение и отшвырнула телефон, словно он был раскалённым. Сидела, смотрела в стену, пила воду и ждала. Сама не знала чего.              А потом раздался звонок. Не телефонный — в дверь.              Громко, настойчиво, требовательно.              Я замерла. Сердце ухнуло вниз. Вэлма не могла вернуться так быстро — она только ушла. Кто это?              Осторожно, стараясь не шуметь, я подошла к двери. Посмотрела в глазок.              И мир остановился.              Там стоял Джеки. Он выглядел взволнованным, даже встревоженным. В руках — пакет с продуктами. На лице — решимость человека, который уже всё для себя решил.              Я отшатнулась от двери, прижимаясь спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Руки задрожали — те самые, забинтованные, которые я не могла ему показать.              — Ви! — его голос глухо донёсся сквозь дверь. — Я знаю, что ты там! Вэлма мне сказала, что ушла по делам! Открой, пожалуйста!              Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь. Не открывать. Нельзя. Он увидит. Он поймёт.              — Ви, я волнуюсь! — В голосе Джеки появились умоляющие нотки. — Ты не отвечаешь на звонки, Вэлма кормит меня завтраками… Что случилось? Ты на меня злишься? Из-за того вечера?              Я закусила губу до крови. Нет. Не злюсь. Никогда не злилась. Но как ему это объяснить?              — Пожалуйста, — он почти шептал. — Просто открой. Дай мне убедиться, что ты в порядке. Я уйду сразу, если захочешь. Только посмотрю на тебя.              Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Бинты. Длинные рукава помогут, но если он дотронется… если обнимет…              Я глубоко вздохнула и нажала на кнопку. Дверь открылась.              Джеки стоял на пороге, и его лицо осветилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце. Он шагнул вперёд, но замер, увидев моё лицо — наверное, я выглядела так же паршиво, как чувствовала себя.              — Ви… — выдохнул он. — Ты…       — Заходи, — сказала я, отступая вглубь квартиры. — Только разуйся.              Он зашёл, поставил пакет у порога, разулся и прошёл в гостиную. Осмотрелся — неоновые ленты, компьютерное кресло, книги на полках. Остановил взгляд на журнальном столике, где всё ещё стоял пустой бокал со следами медовухи. Я мысленно выругалась — забыла убрать.              — Ты как? — спросил он тихо. — Выглядишь… уставшей.       — Работы много, — ответила я автоматически, засовывая руки в карманы худи. — Ночные погружения, сам знаешь.              Джеки кивнул, но в глазах читалось сомнение.              — Вэлма сказала, ты вырубилась прямо в кресле. — Он сделал шаг ближе. — Я волновался, Ви. Ты не отвечала. Я думал…       — Я знаю, — перебила я. — Прости. Телефон просто… не слышала.              Ложь. Одна за другой.              Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются желание поверить и интуитивное чувство, что что-то не так.              — Что с руками? — вдруг спросил он.              Я замерла. Он заметил. Конечно, заметил — края бинтов торчали из-под рукавов, когда я засовывала руки в карманы.              — Порезалась, — сказала я первое, что пришло в голову. — На задании. Мальстрёмовцы. Пришлось отбиваться.       Джеки нахмурился.       — Какие мальстрёмовцы? Где?       — Да тут, рядом, — я отмахнулась свободной рукой. — Парочка идиотов привязалась, когда я возвращалась. Пришлось объяснить, что ко их доёбы ни к чему не привед.              Я говорила и ненавидела себя за каждое слово. Но выбора не было.              Джеки слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.       — Ты одна против мальстрёмовцев? — переспросил он. — Ви, это же… ты могла…       — Но не погибла же, — я попыталась улыбнуться. — Видишь, живьём, только царапины.              Он молчал. Долго, очень долго. Потом шагнул ко мне и осторожно, словно спрашивая разрешения, взял мою руку. Я замерла, боясь дышать. Он смотрел на бинты, проводил пальцами по краям, и я чувствовала тепло его рук даже сквозь марлю.              — Больно? — спросил он тихо.       — Уже нет, — прошептала я. — Заживает.              Он поднял на меня глаза. В них была такая боль, такая тревога, что мне захотелось провалиться сквозь землю.              — Ты бы позвонила, — сказал он. — Если бы что-то случилось. Если бы нужна была помощь. Ты же знаешь, я всегда…       — Знаю, — перебила я, выдёргивая руку. — Но я справилась сама. Вэлма помогла.              Джеки отступил на шаг. В его взгляде мелькнуло что-то, чего я не могла прочитать.              — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. — Он прошёл к столу, поставил пакет. — Я продукты принёс. Mi madre просила передать. Говорит: «Seguro mi hija anda comiendo puras cochinadas otra vez«.              Я смотрела на пакет и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Мама Уэллс. Которая считает меня своей. Которая не знает, что я…              — Спасибо, — выдавила я. — Передай ей спасибо.       — Передам. — Джеки стоял посреди комнаты, не зная, что делать дальше. — Я… может, мне уйти? Ты устала, наверное…       — Нет! — вырвалось у меня слишком быстро. Он замер. Я сглотнула. — То есть… если хочешь, оставайся. Ненадолго. Чай попьём. Я как раз хотела…              Я замолчала, понимая, что несу чушь.              Джеки смотрел на меня. Потом кивнул.       — Хорошо. Чай — это хорошо.              Я пошла к компьютерному столу, включила чайник. Достала две кружки — нормальные, не тот дурацкий бокал. Спиной чувствовала его взгляд.              — Ты извини, — сказал он из гостиной. — Что ворвался. Просто… Вэлма говорила, ты в порядке, но я…       — Всё нормально, — ответила я, не оборачиваясь. — Я рада, что ты пришёл.              Это была правда. И это было страшно.              Мы пили чай. Говорили о всякой ерунде — о заказах, о барах, о том, что Вэлма сломала микрофон в караоке. Я смеялась, пряча руки под столом. Он улыбался, но в глазах всё ещё оставалась тревога.              Когда он ушёл, я прислонилась к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я соврала ему. Снова. И он поверил.              Или нет?              Я не знала. Но одно я знала точно: когда он обнял меня на прощание — коротко, осторожно, словно боясь сделать больно, — я чуть не разрыдалась. Потому что это было тепло. Настоящее. Живое. То, чего я не заслуживала, но от чего не могла отказаться.              Вэлма вернулась через час. Увидела моё лицо, вздохнула и молча обняла.              — Он был? — спросила она тихо.       Я кивнула.       — И что ты ему сказала?       — Что порезалась о мальстрёмовцев.       Вэлма хмыкнула.       — А он?       — Сказал, чтобы я звонила, если что.              Мы помолчали. Потом Вэлма сказала то, отчего у меня снова защипало глаза: — Знаешь, Ви… он бы понял. Если бы ты сказала правду.       — Я знаю, — ответила я. — Но я не готова.       — Ладно. — Вэлма сжала моё плечо. — Твоё время. Твой выбор. Но помни: мы никуда не денемся. Ни я, ни он.              Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Рядом с ней. В этой квартире, которая постепенно переставала быть тюрьмой.              Заживёт. Всё заживёт.              Когда-нибудь.