Глава 5. Восточный Храм Воздуха. Часть вторая: Дом для живых.

Мэл позволила себе расслабиться ровно настолько, насколько это вообще было возможно в её положении. Тьма неслась над пропастью, и ветер бил в лицо с такой силой, что приходилось щуриться даже сквозь шлем. Храм остался где-то внизу и сзади — огромная каменная гроздь, вросшая в скалу, живая и дышащая, несмотря на все годы запустения. А впереди было только небо — бесконечное, синее, пронзительно-чистое после вчерашнего дождя. — Ещё! — закричал Карлос сзади, вцепившись в ремни и в её куртку одновременно. — Ещё раз! Мэл усмехнулась, не оборачиваясь. Она чувствовала его руки — слабые, дрожащие, но вцепившиеся мёртвой хваткой. Не от страха — от восторга. Чувства, которое она знала лучше всего на свете. — Держись, — бросила она через плечо и потянула за поводья. Дракониха поняла без слов. Она вообще всё понимала без слов в последнее время — эту связь Мэл берегла как зеницу ока, развивала, укрепляла каждым полётом, каждым прикосновением, каждой минутой, проведённой вместе. И сейчас Тьма ответила так, как умела только она — крутым пике вниз, к самой воде, с такой скоростью, что уши заложило. Карлос закричал — но не от ужаса, а от чистого, незамутнённого восторга. Этот крик разнёсся над морем, отразился от скал, и Мэл почувствовала, как губы сами расползаются в ухмылку. Она любила это. Любила всем сердцем, всей душой, каждой клеткой своего тела. Скорость. Ветер. Свободу. Тьму под собой — живую, тёплую, понимающую с полуслова. И возможность разделить это с кем-то, кто понимал. Они выровнялись над самой водой — так низко, что брюхо Тьмы почти касалось волн. Дракониха довольно урчала, чувствуя солёные брызги на чешуе. Мэл чуть наклонила поводья, и Тьма послушно заложила вираж, оставляя за собой пенный след. Мимо проплывали корабли — Гнездо, транспортники, несколько торговых судов, прибившихся к флотилии. Матросы на палубах задирали головы, провожая их взглядами. Кто-то махал, кто-то просто смотрел. Мэл не обращала внимания — она была здесь, в своей стихии, и чужое мнение значило меньше всего. — А теперь — смотри! — крикнула она Карлосу и резко дёрнула поводья в сторону. Тьма послушно накренилась, опуская правое крыло к самой воде. Крыло чиркнуло по поверхности, поднимая тучу брызг — солёных, холодных, обжигающих. Вода окатила их с головы до ног, затекла за шиворот, попала в глаза, в рот, везде. Карлос взвизгнул и засмеялся — детским, счастливым смехом, которого Мэл не слышала у него никогда раньше. Он вытирал лицо рукавом, отплёвывался, но смеялся — и в этом смехе не было ни боли, ни горечи, ни того груза, который он нёс все эти месяцы. Только радость. Чистая, настоящая, живая. Мэл поймала себя на том, что улыбается. Не кривит губы в привычной усмешке, не изображает вежливую улыбку для официальных мероприятий — а просто улыбается, потому что не может иначе. — Ещё? — спросила она, обернувшись. — Да! — выдохнул Карлос, всё ещё смеясь. — Ещё сто раз! Она не стала делать сто. Тьма устала — Мэл чувствовала это по лёгкой дрожи мышц, по чуть заметному изменению ритма дыхания. Но один раз — один последний раз — они могли себе позволить. Тьма взмыла вверх свечой, уходя от воды к небу с такой скоростью, что мир вокруг превратился в размытое пятно. Карлос снова закричал — но теперь в этом крике слышалось нечто другое. Изумление. Восторг. И что-то, похожее на молитву. Они вышли на самый верх, к облакам, и Тьма замерла на мгновение, распластав крылья в свободном парении. Внизу, далеко-далеко, лежал Храм — игрушечный, маленький, но живой. Вокруг него, как мошки вокруг фонаря, кружили бизоны — десятки бизонов, неспешно перелетающих с площадки на площадку, нагруженных припасами или просто наслаждающихся свободой. Мэл смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается редкое, почти забытое чувство. Удовлетворение. Нет, не так. Гордость? Тоже нет. Она пыталась подобрать слово и не могла. Это было что-то новое, незнакомое, чему она не знала названия. Что-то, связанное с тем, что она видела внизу — Храм, оживающий на глазах, маги воздуха, устраивающие своё новое старое жильё, бизоны, вернувшиеся туда, где им положено быть. И она была к этому причастна. Она сделала это. Не одна, конечно — без Карлоса, без Иви, без Джея, без Готель, без всех этих людей ничего бы не вышло. Но она была тем стержнем, вокруг которого всё это завертелось. Тем двигателем, который привёл их всех сюда. — Красиво, — выдохнул Карлос сзади. Мэл кивнула, не оборачиваясь. — Очень. Она дала Тьме отдохнуть ещё минуту — просто парить в вышине, глядя на мир сверху вниз. А потом мягко, почти невесомо, повела её вниз, к Храму, к площадке, где их уже ждали. Тьма коснулась камня так мягко, что Карлос даже не качнулся в седле. Мэл спрыгнула первой, потрепала дракониху по шее, шепнула похвалу — и та довольно уркнула, складывая крылья и устраиваясь на прогретых солнцем плитах. — Давай, — сказала Мэл, протягивая руки к Карлосу. — Осторожно. Он отстёгивал ремни сам — медленно, неуклюже, но сам. Пальцы всё ещё дрожали, пряжки поддавались с трудом, но он упрямо возился с каждой, пока все не оказались расстёгнуты. Потом, держась за седло, начал сползать вниз. Мэл подхватила его под мышки, принимая вес на себя. Он был лёгким — слишком лёгким для тринадцати лет, даже для мага воздуха. Кости под курткой чувствовались отчётливо, и Мэл в который раз подумала, что восстановление будет очень долгим. Но он стоял. Дрожал, шатался, но стоял. И улыбался так, будто только что выиграл главный бой в своей жизни. — Спасибо, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Это было… это было невероятно. — Тьме спасибо, — ответила Мэл, кивая на дракониху. — Это она у нас с крыльями. Тьма, услышав своё имя, подняла голову и вопросительно фыркнула. Мэл рассмеялась — коротко, но искренне. — Лежи, девочка, отдыхай. Из-за угла уже бежали санитары с креслом. Карлоса усадили, укутали пледом — солнце припекало, но после полёта могло и продуть — и покатили к той части Храма, которую оборудовали под временный лазарет. — Вечером увидимся! — крикнул Карлос на прощание. — Посмотрим! — крикнула Мэл в ответ и махнула рукой. Она стояла на площадке, глядя вслед удаляющемуся креслу, и чувствовала, как внутри всё ещё гудит эхо полёта. Кровь бежала быстрее обычного, дыхание было чуть чаще, чем нужно, и на губах всё ещё остался привкус соли. — Красиво летали. Мэл обернулась. Иви стояла в двух шагах, прислонившись спиной к каменной стене, и смотрела на неё с выражением, от которого у Мэл внутри всегда всё переворачивалось. Нежность. Гордость. И что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Ты видела? — спросила Мэл, подходя ближе. — Весь Храм видел, — усмехнулась Иви. — И все корабли внизу. И, кажется, даже рыбы в море. Вы были очень… заметны. Мэл хмыкнула, останавливаясь рядом. — Карлос просил ещё. — Я слышала его крики, — кивнула Иви. — Довольные крики. Очень довольные. Она протянула руку и погладила Тьму по морде. Дракониха довольно зажмурилась, подставляясь под ласку — с Иви у них давно сложились особые, тёплые отношения. Тьма чувствовала, кто для Мэл по-настоящему важен. — Он так расцвёл, — сказала Иви, не глядя на Мэл. — За эти несколько дней, что вы летаете. Ты видишь? — Вижу, — ответила Мэл коротко. — Раньше, когда я приносила ему книги или просто сидела рядом, он оживал, но ненадолго. А после полётов — он светится. По-настоящему. Мэл усмехнулась, опираясь плечом о тёплый бок Тьмы. — Это ещё ничего, — сказала она. — Вот когда он сможет летать на Чуви — тогда будет светиться. А это так, разминка. Иви посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты ему очень помогла, — сказала она тихо. — Спасибо. Мэл дёрнула плечом, будто бы отмахиваясь, но Иви знала её достаточно хорошо, чтобы видеть, как она на самом деле принимает эту благодарность. — Когда? — спросила Иви, меняя тему. — Что когда? — Когда он сможет летать на Чуви? Ты говорила, нужно седло. Мэл кивнула, отталкиваясь от Тьмы и делая шаг к краю площадки. Отсюда открывался вид на Храм, на суетящихся магов воздуха, на разложенные повсюду припасы. — Седло, — подтвердила она. — Для Чуви нужно специальное седло с ремнями. Такое же, как на Тьме, но по-другому скроенное — бизоны устроены иначе, чем драконы. Я набросала эскизы, Карлос их дорабатывает. Но сделать седло — это не просто нарисовать. Нужна мастерская. Инструменты. Материалы. Иви подошла и встала рядом, тоже глядя на Храм. — И где такая мастерская есть? — В любом крупном городе Нации Огня, — ответила Мэл. — Можно, конечно, отправить чертежи и получить посылкой седло, но скажу по своему опыту — лучше, чтобы мастер видел бизона. Иви задумчиво кивнула, явно прикидывая что-то в уме. — Значит, нужно везти Чуви к мастеру, — сказала она. — Или мастера — к Чуви. — Или подождать, пока мы доберёмся до города, — добавила Мэл. Они помолчали, глядя на Храм. Внизу, на одной из нижних площадок, группа магов воздуха разгружала очередного бизона — мешки с зерном, судя по всему. Работа спорилась, люди перекликались, и в этом гомоне не было той напряжённой тишины, которая царила здесь всего неделю назад. — Вечером обсудим, — сказала Мэл, отворачиваясь от края. — Сейчас мне нужно к офицерам. Узнать, всё ли выгружено, не нужна ли помощь, не возникло ли проблем. Иви кивнула, провожая её взглядом. — Я тогда к Карлосу, — сказала она. — Посмотрю, как он после полёта. Мэл уже сделала несколько шагов, когда остановилась и обернулась. — Иви, — позвала она. — М? — Он правда хорошо летал. Держался молодцом. Руки дрожат, но ремни расстегнул сам. Это прогресс. Иви улыбнулась тёплой, солнечной улыбкой, от которой у Мэл внутри всё таяло. — Я знаю, — сказала она. — Я вижу. Они разошлись в разные стороны. Загон для бизонов оказался почти пустым — большинство животных либо работали, либо отдыхали на верхних площадках. Тьма недовольно фыркнула, оглядывая незнакомое место, но Мэл успокоила её одним прикосновением. — Подожди меня здесь, девочка. Недолго. Я скоро вернусь. Дракониха ткнулась носом ей в плечо, требуя положенной ласки, и Мэл не стала отказывать. Она расседлывала Тьму медленно, смакуя каждое движение — привычный ритуал, который за последние месяцы стал для неё почти медитацией. Пальцы скользили по тёплой чешуе, находили любимые места — под подбородком, за ушами, там, где крылья крепятся к телу. Тьма довольно урчала, прикрывая огромные зелёные глаза. — Хорошая моя, — шептала Мэл, не стесняясь никого вокруг. — Умница. Красавица. Дракониха на эти слова реагировала предсказуемо — задирала морду, раздувала ноздри, издавала довольные звуки, от которых у Мэл внутри всё таяло. Она достала из кармана куртки свёрток с беконом, припасённый специально для этого момента, и скормила Тьме ломтик за ломтиком, наблюдая, как длинный раздвоенный язык подхватывает угощение. Между третьим и четвёртым ломтиком Мэл незаметно чмокнула дракониху в нос. Тьма замерла на мгновение, потом фыркнула так выразительно, что стало ясно — оценила. — Всё, жадина, — Мэл убрала пустой свёрток. — Отдыхай. Я скоро. Тьма моргнула — медленно, согласно — и закрыла глаза. Мэл вышла из загона и направилась к крану. Он уже работал — огромная металлическая конструкция, собранная инженерами за сутки, с лёгкостью поднимала грузы прямо с кораблей, перекидывая их на верхние площадки. Снизу, с причалов, доносились крики — матросы цепляли новые тюки, сверху принимающие маги воздуха уже разбирали их и тащили по складам. Всё шло так слаженно, что Мэл на мгновение замерла, просто наблюдая. Маги воздуха работали сами. Никто не стоял над ними с палкой, не покрикивал, не подгонял. Они просто делали то, что нужно было сделать — для себя, для своего Храма, для своего будущего. Кто-то таскал мешки, кто-то разбирал ящики, кто-то на ходу переговаривался, уточняя, куда что нести. И в этой суете не было хаоса — только живая организованность, которая возникает, когда люди действительно хотят сделать дело. Мэл поймала себя на том, что улыбается. Она поднялась по каменным ступеням туда, где в небольшой нише, прикрытой от ветра, сидел человек с журналом. Писарь — молодой парень из Нации Огня, приставленный к учёту — при её появлении вытянулся было, но Мэл махнула рукой. — Докладывай, — сказала она коротко. Писарь затараторил, тыча пальцем в колонки цифр. Мэл слушала вполуха, пробегая глазами по страницам. Всё сходилось. Большая часть грузов уже наверху, остатки должны поднять сегодня-завтра. Продовольствие, медикаменты, инструменты, ткани — всё размечено, всё учтено. — А это что? — спросила она, ткнув в столбец, где стояли какие-то странные обозначения. — Это маги воздуха, Ваше Высочество, — ответил писарь и вдруг улыбнулся — улыбкой удивлённого человека, который столкнулся с чем-то неожиданным и приятным. — Они сами журнал завели. Свой. Нашли где-то пустой и теперь записывают, что и куда кладут. Я сначала думал — зачем, у меня же есть. А потом посмотрел — у них там подробнее. Даже отметки есть, какие склады чем забиты. Мэл подняла бровь. — Покажи. Писарь порылся в ящике стола и извлёк на свет потрёпанную тетрадь — явно не казённую, а какую-то старую, с пожелтевшими страницами. Мэл открыла, пробежала глазами первые записи. Аккуратно, почти каллиграфически, кто-то выводил строки: «Склад северный, нижний ярус — мука, 20 мешков. Склад восточный, верх — инструменты (12 ящиков). Склад западный, дальний — тёплые вещи (для детей в первую очередь)». Она перевернула страницу. Дальше шли схемы — нарисованные от руки, но чёткие, понятные. План Храма с пометками, где что лежит. И отдельно — список того, чего не хватает. Чего нужно ещё. Мэл закрыла тетрадь и посмотрела на писаря. Тот ждал её вердикта с таким напряжённым лицом, будто от этого зависела его карьера. — Молодец, — сказала Мэл коротко. — Все, кто участвовал в разгрузке и учёте — молодцы. Передай — я довольна. Писарь расплылся в улыбке и закивал так, что Мэл испугалась — не отвалится ли голова. Она вышла из ниши и снова остановилась у края площадки, глядя на Храм. Солнце уже клонилось к закату, и лучи его были длинными, золотыми, почти осязаемыми. В этом свете камень казался тёплым, живым, а суетящиеся люди — частью чего-то большого и правильного. Мэл позволила себе просто стоять и смотреть. Не просчитывать, не планировать, не анализировать. Просто быть здесь, в этом моменте, в этом месте, которое она помогла вернуть к жизни. Где-то внизу засмеялись дети. Где-то справа замычал бизон — довольно, сыто. Где-то слева перекликались маги воздуха, заканчивая работу на сегодня. Мирная рутина. Мэл вдохнула поглубже, впуская в себя этот вечер, это спокойствие, это чувство — и позволила себе улыбнуться. По-настоящему. Без оглядки на то, кто видит. Потом развернулась и пошла туда, где её ждали дела. Она шла по каменным переходам, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Не физической — той, что поселяется где-то внутри и не проходит, сколько ни отдыхай. Взгляды магов воздуха она чувствовала спиной. Никто не говорил ни слова, никто не перегораживал дорогу, но провожали её так, будто она была ходячим напоминанием о том, о чём все хотели забыть. О том, что забыть невозможно. Мэл не обижалась. Она понимала. Если бы в её храм ворвались чужаки, если бы её народ истребили, а потом кто-то из них пришёл «помогать» — она бы смотрела точно так же. Или хуже. — Ваше Высочество, — окликнул её знакомый голос. Она обернулась. Инженер Ли стоял у входа в один из боковых проходов, и вид у него был такой, будто он только что проглотил лимон. Весь — от нахохленных плеч до нервно теребящих край куртки пальцев — выдавал человека, который чувствует себя не в своей тарелке. — Что случилось? — спросила Мэл, останавливаясь. Ли покосился куда-то в сторону, где остались маги воздуха, и понизил голос: — Ваше Высочество, можно вопрос? Личный. Мэл кивнула, хотя внутри всё сжалось. Личные вопросы от подчинённых обычно ничего хорошего не предвещали. — Это правда? — спросил Ли. — Про детей? Про то, что… ну, что наших рук дело? Мэл посмотрела на него долгим взглядом. Молодой, талантливый, преданный делу. Таких она ценила. Таких хотела видеть в своей команде. И сейчас он смотрел на неё и ждал ответа, от которого, возможно, зависело, останется ли он в этой команде. — Да, — сказала она коротко. — Правда. Ли сглотнул. Лицо его дёрнулось, будто он хотел что-то сказать, но не решался. — Я не знал, — выдавил он наконец. — Мы все не знали. Нам говорили… ну, вы знаете, что нам говорили. Что они вымерли сами. Что болезни, антисанитария… А тут… Он замолчал, не в силах продолжать. Мэл ждала. Она умела ждать. Умела давать людям время высказаться, даже когда внутри всё кипело от нетерпения. — Я вчера не спал, — признался Ли тихо. — Думал. Если бы я знал тогда, когда поступал на службу… если бы мне кто-то сказал, что моя работа будет помогать тем, чьи руки в крови детей… я бы… — Ты бы что? — спросила Мэл. Ли поднял на неё глаза. В них стояло что-то, похожее на отчаяние. — Не знаю, — ответил он честно. — Не знаю, Ваше Высочество. Может, ушёл бы. Может, остался. Но сейчас… сейчас я не знаю, как смотреть им в глаза. Тем, кто выжил. Мэл молчала несколько долгих секунд, давая ему пережить это. Потом заговорила — тихо, но твёрдо: — Ли, ты хороший инженер. Ты сделал кран за сутки — такое не каждый сможет. Ты помогал им разгружать припасы, учил обращаться с механизмами, отвечал на вопросы. Ты не убивал. Ты не приказывал убивать. Ты просто делал свою работу — и эта работа сейчас помогает им выжить. Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не буду тебя держать. Но если останешься — запомни одну вещь. То, что случилось здесь сто лет назад, — не твоя вина. Твоя вина начнётся только тогда, когда ты, зная правду, отвернёшься и сделаешь вид, что ничего не было. Ли слушал, и лицо его медленно менялось. Отчаяние не исчезло — но к нему примешалось что-то ещё. Решимость? Мэл не была уверена. — Я останусь, Ваше Высочество, — сказал он наконец. — Если позволите. — Оставайся, — кивнула Мэл. — Ты здесь нужен. Она развернулась и пошла дальше, оставляя Ли стоять в проходе с этим новым, ещё непривычным выражением на лице. Мысли в голове неслись, как встревоженные птицы. Ли — только один. А сколько их, таких же, кто вчера узнал правду и теперь мечется между долгом и совестью? Инженеры, матросы, офицеры — все они слышали разговоры, все видели ряды тел, все теперь знают. И маги воздуха знают, что они знают. Идеальный расклад для взрыва. Мэл ускорила шаг. *** Когда Карлоса прикатили в его келью и оставили в одиночестве, он впервые за долгое время почувствовал себя… собой. Не Аватаром. Не тем, кого нужно спасать, охранять, носить на руках. Просто собой — Карлосом, тринадцатилетним мальчишкой, который умеет летать на бизоне и рисовать чертежи, который любит ветер и ненавидит всё, что делают из яблок, который… Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сначала дело. Переодевание заняло больше времени, чем хотелось бы, но он справился. Снял толстую куртку — руки дрожали, но слушались. Бросил её на стул. Стянул штаны для полётов — те, что Мэл выдала ему перед вылетом, тёплые, непродуваемые, но жёсткие и неудобные. Потом, держась одной рукой за спинку кровати, другой за стену, добрался до небольшого сундука, где лежала его обычная одежда. Рубаха из бизоньей шерсти. Простая, мягкая, пахнущая домом — тем, что когда-то было домом. Карлос провёл ладонью по ткани, чувствуя знакомый ворс, и улыбнулся. Материал был не того цвета, к которому он привык в Храмах — серая, небелёная шерсть вместо привычного жёлтого, — но ощущение было родным. Правильным. Он надел рубаху, заправил в штаны. Штаны тоже из бизоньей шерсти. Карлос погладил ткань и снова улыбнулся. Обратный путь к кровати дался легче. Он уже знал, где можно опереться, где стена ближе, где пол ровнее. Дошёл. Сел. Выдохнул. Мышцы гудели — не больно, а приятно, как после тренировки. Усталость была, но это была хорошая усталость. Усталость человека, который что-то сделал, а не того, кто просто лежал и ждал, когда его перевернут. Он сидел на кровати, глядя на свои руки, и чувствовал, как улыбка расползается по лицу сама собой. — Молодец, — сказал он себе вслух. — Хороший мальчик. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Войдите, — крикнул Карлос бодрее, чем он ожидал. Вошёл врач. Он окинул Карлоса быстрым взглядом, отметил, что тот уже переоделся, и удовлетворённо кивнул. — Хорошо, — сказал он, подходя ближе. — Очень хорошо. Давайте посмотрим. Осмотр был быстрым, но тщательным. Врач ощупывал мышцы в тех местах, где они должны были болеть после нагрузки, проверял, нет ли отёков, слушал сердцебиение и дыхание. Карлос терпеливо ждал, стараясь дышать ровно. — Сердце бьётся ровно, — заключил врач, убирая трубку. — Дыхание чистое. Мышцы устали, но не перенапряжены. Как вы себя чувствуете? Устали? Карлос помотал головой — резко, с вызовом. — Я уже отдохнул, — сказал он. — И готов ходить ещё. Он потянулся к тумбочке, взял кусочек мела, который лежал там с утра, и демонстративно повертел в пальцах. Врач усмехнулся — коротко, но одобрительно. — Ну, если готовы… Но только рядом с кельей. Далеко не уходите. Дверь снова открылась, и в проёме показалась Иви. Запыхавшаяся, с лёгким румянцем на щеках — явно бежала. — Простите, опоздала, — выдохнула она. — Задержалась у… — Всё хорошо, — перебил Карлос, улыбаясь ей. — Ты как раз вовремя. Я собираюсь пройтись. Иви посмотрела на врача, тот кивнул, подтверждая, и она расплылась в улыбке. — Тогда идём. В коридор вышли вчетвером — Карлос, врач, Иви и двое санитаров, которые уже стояли с креслом наготове. Карлос покосился на это кресло с привычной смесью благодарности и ненависти, но ничего не сказал. — Давайте напомним, — сказал врач, останавливаясь у двери. — Вы идёте, пока можете. Как только почувствуете, что силы на исходе — садитесь. Без геройства. Ясно? — Ясно, — кивнул Карлос. Он встал возле стены, прижался к ней спиной, проверяя равновесие. Ноги дрожали — но уже не так сильно, как вчера. Руки, которыми он опирался о камень, держали крепче. Он сделал шаг. Потом другой. Санитары шли рядом, готовые подхватить в любую секунду. Иви держалась чуть поодаль, давая пространство, но не выпуская из виду. Врач замыкал шествие, с блокнотом наготове. Карлос шёл. Коридор был длинным, сложенным из тёсаного камня, с окнами, выходящими на внутренний двор. В эти окна лился свет — золотистый, вечерний, тёплый. Карлос ловил его лицом на ходу и чувствовал, как внутри разливается простое, человеческое счастье. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Он дошёл до первой метки — той, что поставил в первый день, когда он только начал ходить. Тогда он дошёл только до этого места и рухнул бы, если бы санитары не подхватили. А сейчас эта метка осталась далеко позади. Вторая метка — позавчерашняя. Он обогнал её на целых пять шагов и чувствовал, как губы сами расползаются в улыбку. Третья метка — та, что поставил вчера мелом на стене. Кривая чёрточка на уровне плеча. Остановился на секунду, глядя на неё, и пошёл дальше. Карлос шёл и считал про себя шаги. Десять, двадцать, тридцать. Ноги начинали гудеть сильнее, но он упрямо переставлял их одну за другой. Сорок, пятьдесят, шестьдесят… В конце коридора виднелся балкон — открытый, с перилами, выходящий на ту сторону Храма, откуда открывался вид на море. Карлос поставил себе цель дойти до него ещё утром. И сейчас, глядя на этот балкон, он понимал — дойдёт. Семьдесят шагов. Восемьдесят. Мышцы дрожали всё сильнее, дыхание сбилось, но он не останавливался. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Девяносто. Он дошёл. Руки легли на каменные перила — холодные, шершавые, настоящие. Карлос опёрся на них всем весом, позволяя себе наконец выдохнуть. Ноги дрожали так, что, казалось, сейчас подкосятся, но он стоял. Стоял и смотрел на море. Оно было там — бесконечное, синее, уходящее за горизонт. Солнце уже почти село, и последние лучи золотили воду, превращая её в жидкое пламя. Где-то внизу, у подножия скалы, покачивались корабли — игрушечные, маленькие, но настоящие. Карлос стоял, смотрел и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти забытое. Он сделал это. Сам. Без помощи, без поддержки, без кресла. Просто шёл — и дошёл. Из глаз брызнули слёзы — глупые, предательские, совершенно неуместные. Карлос быстро заморгал, отворачиваясь, чтобы никто не заметил, но краем глаза увидел, как Иви делает шаг вперёд, а врач поднимает руку, останавливая её. — Пусть, — сказал врач тихо. — Это хорошие слёзы. Ему нужно. Карлос стоял, вцепившись в перила, и плакал. Плакал от усталости, от радости, от того, что он снова может — ходить, чувствовать, жить. Плакал по тем, кто не дожил до этого дня. Плакал по себе — тому, прежнему, который летал свободно и не знал, что такое боль. Ветер трепал его волосы — отросшие, давно не бритые, непривычно длинные. Врач запретил брить голову под угрозой заставить носить шапку, и Карлос сдался. Сейчас эти волосы лезли в глаза, мокрые от слёз, и это было… нормально. По-человечески нормально. Когда слёзы кончились, Карлос глубоко вздохнул, вытер лицо рукавом и медленно, держась за перила, развернулся. Санитары уже подкатили кресло — близко, но не вплотную, давая ему право сделать последний шаг самому. Карлос посмотрел на это кресло, на удобное сиденье, на колёса, готовые увезти его обратно в тепло, и покачал головой на протянутую руку. — Я сам, — сказал он хрипло, но твёрдо. И сел. Сел без посторонней помощи, просто согнув ноги и опустив задницу в кресло. Это вышло неловко, тяжело, с натугой, но он сделал это сам. Карлос откинулся на спинку и закрыл глаза на секунду. В груди колотилось сердце, мышцы горели огнём, но на душе было светло и спокойно, как никогда за последние месяцы. — Ну что, герой, — раздался голос врача рядом. — Позволите себя осмотреть или будете дальше самостоятельность проявлять? Карлос открыл глаза и улыбнулся. — Осматривайте. Осмотр был быстрым — врач уже знал, что искать. Пульс, дыхание, реакция зрачков, дрожь в мышцах. Всё записывал в свой неизменный блокнот, кивал, хмыкал. — Хорошо, — сказал он наконец, пряча блокнот в карман. — Очень хорошо. Учитывая вашу, с позволения сказать, историю болезни, просто отлично. Карлос расплылся в улыбке, и в этот момент на него налетела Иви. Она обнимала его так крепко, будто боялась, что он исчезнет. Карлос чувствовал её руки на своих плечах, её дыхание у виска, и от этого внутри разливалось родное тепло, которое он так любил. — Ты молодец, — шептала Иви, не отпуская. — Ты такой молодец. Я так горжусь тобой. — Я тоже собой горжусь, — пробормотал Карлос в её плечо, и они оба рассмеялись. Врач деликатно кашлянул. — Прошу прощения, что прерываю трогательный момент, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Но нам всё же нужно вернуться в келью. Пациенту нужен отдых, а мне — полный осмотр в нормальных условиях. — Да-да, конечно, — закивала Иви, отстраняясь, но руку с плеча Карлоса не убрала. Санитары взялись за ручки кресла и покатили его обратно по коридору. Карлос смотрел, как проплывают мимо метки на стенах — сначала сегодняшняя, далеко в конце, потом вчерашняя, потом позавчерашняя. Все они оставались позади, и с каждым метром в груди росло тёплое, гордое чувство. — Я есть хочу, — сказал он вдруг. Иви рассмеялась — звонко, радостно. — Это хорошо, — сказал врач, оборачиваясь. — Аппетит — признак здоровья. Что именно хотите? Карлос задумался на секунду. — Всё, — ответил он честно. В келье Карлоса уложили на кровать и провели полноценный осмотр. Стукали по коленкам, заставляли сгибать и разгибать ноги, смотрели, как дрожат мышцы после нагрузки. Карлос терпеливо выполнял все указания, чувствуя, как усталость потихоньку забирает своё. — Всё хорошо, — заключил врач наконец. — Усталость есть, но это нормально. Завтра будете ходить дальше. Может быть, даже без кресла — по комнате. Карлос кивнул, хотя глаза уже слипались. — Сначала поесть, — напомнила Иви. — Он же голодный. — Да-да, — врач кивнул санитарам. — Принесите ужин. Побольше. Когда санитары вышли, Иви села на край кровати и взяла Карлоса за руку. — Ты правда молодец, — сказала она тихо. — Знаешь это? — Знаю, — улыбнулся Карлос. — Я сегодня много чего понял. — Например? Он помолчал, собираясь с мыслями. — Например, что я снова становлюсь собой. Не тем Карлосом, который был до айсберга, и не тем, который лежал и не мог пошевелиться. А новым. Который может ходить, хоть и медленно. Который может летать, хоть не на Чуви. Который… ну, просто есть. Иви смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы — не грустные, а хорошие. — Это самое главное, — сказала она. — Просто быть. Они сидели молча, держась за руки, пока не вернулись санитары с подносом, полным еды. Карлос накинулся на ужин с таким аппетитом, что Иви только покачивала головой и подкладывала ему добавки. — Ешь, — приговаривала она. — Расти большой. — Я и так большой, — бормотал Карлос с набитым ртом. — Для своего возраста, вообще-то, ты довольно маленький, — парировала Иви. — Мэл говорит, что это от отсутствия мяса — врач с ней, кстати, согласен. Так что ешь, пока она не вспомнила, что ты тут так дерзко и нагло не ешь «высокобелковую пищу». Карлос улыбнулся, сдерживая смех — только Мэл спорила с ним насчёт вегетарианства. Но он был непреклонен. — Уж кто бы говорил, — едва не смеясь, сказал он. — Уж точно не Мэл меня учить, как расти большим. Ей бы самой не помешало. Иви прыснула от смеха. — При ней такое не скажи. И вообще — ешь! — Ладно, — сдался он, проглатывая очередной кусок варёного яйца и приглядываясь к еде в тарелке на случай замаскированного мяса. — Буду есть. Чтобы стать большим и сильным. — И умным, — поддела Иви. — Это само собой. Они рассмеялись. И в этом смехе не было ни горечи, ни боли — только лёгкость и радость от того, что они есть друг у друга. Когда ужин закончился и санитары унесли посуду, Иви поднялась. — Тебе пора спать, — сказала она. — Завтра новый день. Новые подвиги. Карлос кивнул, чувствуя, как веки тяжелеют. — Иви, — позвал он, когда она уже была у двери. — Да? — Спасибо. Она улыбнулась. — Всегда пожалуйста, — ответила она и вышла. Карлос остался один. Он лежал в темноте, слушая, как ветер поёт в каменных переходах, и чувствовал, как усталость медленно забирает его в сон. Мысли текли лениво, не цепляясь друг за друга. Он сегодня ходил. Сам. Дошёл до балкона. Посмотрел на море. Поплакал. Посмеялся. Поел. Всё как у людей. Обычный день обычного человека. И это было прекрасно. *** Джей шёл по каменным переходам Храма, заложив руки за голову, и чувствовал, как внутри расползается редкое, почти забытое чувство. Спокойствие. Здесь, наверху, ветер был сильнее, чем внизу, — он трепал волосы, гулял под рубахой, заставлял щуриться. Но Джей не жмурился. Он смотрел. Храм был прекрасен. Не той мёртвой красотой, которая бывает у старых зданий, а живой, дышащей. Плющ обвивал колонны, мох мягким ковром устилал крыши, и в этом не было запустения — только время, которое делало своё дело. Камень, вода, ветер, свет — всё сливалось в одно целое, и человек, встроенный в эту картину, казался не чужеродным, а естественным. Джей остановился на мостике, перекинутом между двумя башнями, и опёрся на перила. Внизу, в небольшом внутреннем дворике, журчал фонтан. Старый, местами выщербленный, но живой — вода в нём была чистой, прозрачной, и солнечные зайчики плясали на её поверхности. Возле фонтана упражнялись Иви и Ума. Джей смотрел, как они двигаются — плавно, текуче, почти танцуя. Вода в их руках послушно меняла форму — то ледяным клинком, то гибкой плетью, то облаком мельчайших брызг, сверкающих на солнце. Красиво. Опасно. Правильно. Джей улыбнулся и пошёл дальше. Чуть выше, в тени колоннады, расположилась ещё одна компания. Бен сидел на ступенях, раскрыв книгу на коленях, и читал — размеренно, с выражением, иногда жестикулируя свободной рукой. Вокруг него устроились дети магов воздуха — человек десять, не меньше. Они слушали, затаив дыхание, и даже самый мелкий, который обычно не мог усидеть на месте, сейчас замер, глядя на рассказчика широко раскрытыми глазами. Рядом с Беном, подперев голову локтями, уселся Гил и тоже слушал историю. Дальше, на круглой площадке, где когда-то, наверное, тренировались маги воздуха, сейчас звенел металл. Гарри и Лонни. Джей подошёл поближе, устраиваясь на каменном парапете, чтобы посмотреть. Это было красиво — не так, как магия, а по-другому, грубо, но в этой грубости чувствовалась школа. Лонни двигалась быстро, резко, её катана мелькала в воздухе, как язык пламени. Гарри работал саблей с крюком, и это оружие, непривычное для глаз Джея, двигалось в его руках так, будто было продолжением тела. Джей смотрел, как клинки встречаются, расходятся, снова сходятся. Лонни атаковала, Гарри защищался, но в этой защите не было отступления — он просто ждал момента, чтобы перехватить инициативу. Лонни сделала выпад. Гарри парировал, скользнул в сторону, крюк на рукояти сабли нырнул под катану, дёрнул — и клинок Лонни, описав дугу, вылетел из её руки, звякнув о камни. — Сдаюсь, — выдохнула Лонни, опуская руки. Гарри усмехнулся, поднимая катану и протягивая её рукоятью вперёд. — Ты потеряла концентрацию. Задумалась о чём-то. — О многом, — буркнула Лонни, принимая оружие. Джей спрыгнул с парапета и подошёл ближе. — Красиво, — сказал он, переводя взгляд с одного на другую. Гарри кивнул, принимая комплимент как должное. Лонни покосилась на Джея, но ничего не сказала — только катану в ножны убрала. — А где остальные? — спросил Джей, оглядываясь. Гарри вытер лоб тряпкой, которую тут же сунул обратно в карман. — Карлос спит после обеда, — сказал он. — Врач велел отдыхать, так что его сейчас не трогают. — Даг ушёл куда-то наверх, — добавила Лонни. — Говорил, нужно найти место для тренировок. Где камня побольше и людей поменьше. Джей кивнул. — А Мэл? — спросил Джей. Гарри пожал плечами. — Мэл может быть где угодно, — ответил он и махнул рукой, — она Мэл. Может, на драконе летает, может, бумаги разбирает. Кто её знает. Джей хмыкнул. Это было похоже на правду. Лонни, молчавшая до этого, вдруг заговорила. — Мне не нравится, как себя ведут люди огня, — сказала она. Джей нахмурился. — Ты о чём? — Сам видел, — Лонни посмотрела на него в упор. — Они странные последние дни. Кто-то смотрит в землю, кто-то, наоборот, пялится на магов воздуха так, будто видит их впервые. Вчера я спустилась вниз, к причалам, так один матрос на меня посмотрел… — она помолчала, — не знаю. Словно ждал, что я на него нападу. Джей промолчал, но Лонни была права. Он и сам заметил. Матросы, которые раньше относились к магам воздуха с лёгким пренебрежением, теперь держались отстранённо. Кто-то — виновато. Кто-то — испуганно. А кто-то — с непонятной, тяжёлой решимостью. Гарри, оглянувшись по сторонам, понизил голос: — Это из-за похорон, — сказал он. — Немногие в Нации Огня знали, что на самом деле случилось с магами воздуха. Джей повернулся к нему. — А что им говорили? Гарри пожал плечами — жест был нервным, скупым. — Обычную историю. Пара разгромных военных побед, ну, как в любой войне. А потом — вымирание. Болезни, антисанитария, сами виноваты, не смогли приспособиться к новой жизни. — он усмехнулся — невесело, с горечью. — Я сам так думал. Все так думали. Тишина повисла над площадкой. Джей смотрел на Гарри, на Лонни, и в голове его медленно, тяжело ворочались мысли. Он не был дураком. Он понимал, что война — это грязь, боль и смерть. Понимал, что люди Нации Огня делали страшные вещи — он сам видел достаточно, чтобы не питать иллюзий. Но чтобы не знали… чтобы им врали… чтобы они искренне верили, что маги воздуха вымерли сами, от болезней и грязи… — Им не говорили, — сказал он глухо. — Им говорили то, что было удобно, — ответила Лонни. Джей открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент с той стороны, где Бен читал детям, раздались радостные крики. Они обернулись. Дети, дослушав историю до конца, срывались с мест и бежали куда-то в сторону, на ходу делясь на две группы. Кто-то махал руками, кто-то уже подпрыгивал, пытаясь взлететь. — Это чего они? — спросил Джей, глядя на эту суматоху. — Играть, наверное, — пожал плечами Гарри. — Дети всегда найдут, во что поиграть. Джей хотел было остаться, посмотреть, что за шум, но в этот момент из толпы отделились трое детей и рванули прямо к нему. — Джей! Джей! — закричал мальчик лет семи, подбегая первым. — Ты умеешь играть в аэробол? — Аэробол? — переспросил Джей, непонимающе глядя на ребёнка. — Это что? — Это игра! — выпалила девочка, подбегая следом. — Мы сейчас будем играть! Пойдём с нами! — Нас не хватает, — добавил второй мальчик, помладше, и его глаза горели таким восторгом, что Джей не смог сказать нет. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Уговорили. Только правила объясните. Дети радостно загалдели и потащили его за собой, цепляясь за руки, за одежду, за всё, до чего могли дотянуться. Джей покосился на Гарри и Лонни — те смотрели на эту картину с лёгкой усмешкой. — Удачи, — сказал Гарри. — Не сломай ничего, — добавила Лонни. Джей только рукой махнул и позволил увлечь себя в детскую круговерть. Площадка для игры оказалась на верхнем ярусе — ровное пространство, где когда-то, наверное, проходили тренировки. Сейчас здесь были установлены столбы — высокие, почти в рост человека, с натянутыми между ними сетками. А над столбами, на высоте… — А это что? — спросил Джей, задирая голову. — Столбы, — ответил мальчик, который прибежал первым, и сказал это так, будто объяснял прописную истину. — Я вижу, что столбы. А зачем они? — Чтобы стоять, — ответила девочка и добавила: — Нельзя падать. Но там сетка, — она кивнула на полосы ткани, натянутые под столбами, — так что не больно. Джей посмотрел на столбы. Потом на сетку. Потом на детей, которые уже разбегались по местам, запрыгивая на свои позиции с лёгкостью, которой он мог только позавидовать. — А мяч? — спросил он. Мяч ему сунули в руки почти сразу — лёгкий, из плотной ткани, набитый, кажется, шерстью. Джей повертел его в руках, прикидывая вес. — Правила, — напомнил он. — Кто-нибудь объяснит нормально? Дети загалдели наперебой, перекрикивая друг друга, и Джей с трудом уловил суть. Две команды, столбы по краям площадки, мяч нужно перекидывать, не давая сопернику его перехватить. Нельзя падать со столба. Нельзя касаться земли. Нельзя… — Всё, понял, — сказал он, когда поток объяснений достиг критической массы. — Игра в мяч на столбах. Магия разрешена? — Конечно, разрешена! — удивился мальчик. — Это же аэробол! — Тогда я не умею, — честно признался Джей. — Я не маг воздуха. Дети переглянулись. Кто-то растерянно, кто-то — с сомнением. — А ты попробуй просто так, — предложила девочка. — Магией воздуха мы сами справимся. А ты просто кидай. Джей кивнул. Просто кидать он умел. Его поставили на столб в центре, вручили мяч, и игра началась. Сначала всё шло хорошо. Джей ловил мяч, перекидывал его кому-то из своих, дети пищали, перекрикивали друг друга, где-то справа раздавался радостный визг — то ли поймали, то ли уронили. Нормальная детская игра. Ничего сложного. Джей поймал мяч, огляделся, прикидывая, кому бы отдать. Слева — свой, готовый принять. Справа — чужой, но если перебросить через него, можно выиграть. Джей замахнулся, бросил… И в этот момент потерял равновесие и полетел вниз. Снаряд просвистел мимо, дети закричали — кто-то разочарованно, кто-то радостно. Падение было коротким. Сетка поймала его, обмоталась вокруг ног, и он повис вверх тормашками, глядя на мир перевёрнутым. Дети засмеялись. — Выбыл! — закричал мальчик с соседнего столба. — Сам знаю, — буркнул Джей, пытаясь высвободиться из сетки. К нему уже бежали двое детей, чтобы помочь распутаться, но Джей справился сам — кое-как, с натугой, но справился. Он спрыгнул на землю, отряхнулся и поднял голову. — Эй, — окликнул его мальчик, — ты как? Сильно ударился? — Нормально, — ответил Джей. — Всё путём. Он отошёл в сторону, давая детям продолжить игру, и устроился на нагретых солнцем камнях, снова задумавшись. О том, что сказала Лонни. О том, что сказал Гарри. Мяч попал в некое подобие ворот, и дети радостно загалдели. — Идиотская война, — сказал он тихо. *** Бен смотрел, как Джей, только что живописно слетевший со столба и запутавшийся в сетке, выбирается из неё, отряхивается и поднимает вверх кулак с оттопыренным большим пальцем. Дети радостно загалдели, и игра продолжилась — мяч снова залетал по кругу, а маленькие фигурки на столбах балансировали с врождённой грацией, которая была у всех магов воздуха. Бен усмехнулся, качая головой. Джей, конечно, молодец. Ввязался в детскую игру, позволил себя уделать и даже не обиделся. С такими людьми дети легко находят общий язык. Он поднялся с нагретых камней, одёрнул куртку и направился вглубь Храма. Книжку нужно было вернуть — старый монах, который дал её сегодня утром, просил не задерживать. Храм жил своей жизнью. Где-то внизу стучали молотки — инженеры заканчивали крепить что-то на причалах. Где-то справа перекликались маги воздуха, разгружая очередного бизона. Где-то слева смеялись дети — те, что не пошли играть в аэробол, а нашли себе другое занятие. Бен шёл по каменным переходам и чувствовал на себе взгляды. Маги воздуха, которых он встречал, провожали его глазами. Не злыми — нет. Скорее, настороженными. Словно ждали, что он сделает что-то плохое. Словно за его спиной всё ещё стояла армия Нации Огня, готовая в любой момент нанести удар. Бен не обижался. Он понимал. Похороны были всего несколько дней назад. Ряды мешков. Детские тела. И он, Бен, выходец из Нации Огня, сын командующего, человек, который носит ту же форму, что и солдаты, убившие этих людей. Он бы и сам смотрел на такого с подозрением. Хранилище книг оказалось в одной из дальних, более сухих комнат — старый монах, которого Бен встретил утром, сидел у входа на низкой скамеечке и что-то читал при свете масляной лампы. При виде Бена он поднял голову, и лицо его — спокойное, морщинистое, с глубоко посаженными глазами — стало ещё более непроницаемым. Бен протянул книгу. — Спасибо, — сказал он. — Детям понравилось. Монах принял книгу, сдержанно кивнул. — Хорошо, — ответил он сухо. И замолчал. Не предложил взять другую. Не спросил, понравилось ли самому Бену. Просто сидел, глядя на него с выражением, которое Бен уже успел изучить за последние дни. Ожидание. Настороженность. Молчаливый вопрос: «Зачем ты здесь? Чего тебе нужно?» Бен не стал задерживаться. Кивнул на прощание и вышел. Обратно он пошёл другой дорогой — длиннее, но с лучшим видом на море. Ему нужно было побыть одному. Собрать мысли. Привыкнуть к тому, что он чувствовал. Но и здесь, на этой дороге, взгляды настигали его. Маги воздуха — те, что попались навстречу, — смотрели так же, как старый монах. Настороженно. Словно он был чем-то, что может в любой момент взорваться. Или предать. Или просто исчезнуть, оставив после себя новую боль. А люди огня — те, кого он встречал на переходах и лестницах, — смотрели иначе. Они замолкали, когда он проходил мимо. Бен видел, как они переглядываются, как прерывают разговоры на полуслове, как отводят взгляды — или, наоборот, смотрят в упор, с выражением, которое Бен знал слишком хорошо. Презрение. Он был для них предателем. Сын командующего, который переметнулся к врагу. Который носит форму, но сражается на другой стороне. Который… Бен усмехнулся про себя. Только он мог оказаться в такой ситуации, где его ненавидят все. Маги воздуха видят в нём солдата Нации Огня, а значит — убийцу их народа. Люди огня видят в нём предателя, отказавшегося от своей страны, своего долга, своей чести. И те, и другие правы по-своему. И те, и другие смотрят на него так, будто он — живое напоминание о чём-то, о чём они хотели бы забыть. Бен шёл и чувствовал, как тяжелеют плечи. Он не просил прощения. Он не искал оправданий. Он сделал свой выбор. И он сделал бы этот выбор снова. И снова. И снова. Но от этого не становилось легче. Когда он вернулся на площадку, где осталась его команда, жизнь там шла своим чередом. Иви сидела на камне рядом с Джеем и водила руками над его коленом, на котором, видимо, появилась приличная ссадина. Вода послушно струилась из её ладоней, окутывая ушибленное место прохладным, целебным светом. — Сколько раз тебе говорить? — ворчала Иви, не глядя на Джея. — Не лезь туда, где не умеешь. Ты же не маг воздуха, чего ты на эти столбы полез? — Меня дети попросили, — оправдывался Джей, морщась от прикосновений. — Не мог же я отказаться. — Мог. — Иви, ну… — Сиди смирно. Джей вздохнул, но послушно замер, позволяя ей заканчивать лечение. Чуть дальше, у фонтана, собралась целая толпа. Ума, Даг и с десяток детей магов воздуха что-то сооружали из камня и воды. Даг, вернувшийся откуда-то сверху, явно руководил процессом — его руки двигались плавно, неторопливо, и под их движением камень послушно менял форму, складываясь во что-то, похожее на… горку? — Давай выше! — кричал мальчик, стоящий по колено в воде. — Выше, чтобы скатываться быстрее! — Выше нельзя, — ответил Даг. — Упадёте. — Мы не упадём! — Упадёте. Дети загалдели, споря, а Ума, стоящая чуть в стороне, только качала головой и улыбалась. Вода в её руках послушно меняла форму, подстраиваясь под каменное основание, которое создавал Даг. — Давай воду, — сказал Даг, и Ума послушно направила поток в новый желоб. Дети завизжали от восторга, когда вода побежала по камню, закручиваясь в маленький водопад и падая вниз, в чашу фонтана. На другой стороне площадки снова звенел металл. Гарри и Лонни, отдохнув, снова взялись за оружие, и их бой был таким же яростным и красивым, как и час назад. Лонни атаковала, Гарри защищался, и в этом танце клинков было что-то завораживающее. Бен оглядел всё это — свою команду, свою странную, разношёрстную, нелепую семью — и направился к своему месту. Тому самому, где он сидел утром, читая детям. Место было занято. Мэл лежала в каменном углублении, где Бен устроился сегодня утром, подложив под спину мох. Она растянулась там с видом человека, который собирается провести в этой позе ближайшие несколько часов, и держала в руках какую-то книжку — старенькую, потрёпанную, явно не из тех, что выдавали для детей. При его приближении она подняла глаза. Один короткий взгляд — равнодушный, скользящий, не выражающий ровно ничего. Бен для неё был чем-то вроде мебели, которая оказалась не на своём месте. Она отметила его присутствие, убедилась, что он не представляет ни интереса, ни угрозы, и вернулась к чтению. Бен замер на мгновение, глядя на неё. Мэл читала так, будто изучала не чей-то личный дневник, а бумаги государственной важности. Сосредоточенно, вдумчиво, иногда останавливаясь на какой-то странице и перечитывая её снова. Бен почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, горькое. Он не знал, что именно его задело. То, что она заняла его место? То, как равнодушно скользнула по нему взглядом? Или то, что она вообще здесь — лежит, читает, живёт своей жизнью, пока он, Бен, бродит по Храму, собирая на себе взгляды ненавидящих его людей? Бен несколько секунд стоял, глядя на неё, и внутри него боролись два желания: уйти, чтобы не чувствовать себя ещё более лишним, или остаться — просто чтобы доказать, что он имеет на это право. Он её немного побаивался. Это было глупо, он знал. Она не причинит ему вреда — не потому что добрая, а потому что не видела в нём угрозы. Для Мэл он был чем-то вроде старой, давно решённой задачи, к которой незачем возвращаться. Но именно это и злило. Больше, чем презрение солдат. Больше, чем настороженность магов воздуха. Бен сел рядом. Не слишком близко, но и не на другом конце площадки. Просто сел на нагретый солнцем камень, вытянул ноги и уставился в небо. Мэл даже не подняла глаз. Продолжала читать — сосредоточенно, вдумчиво, с тем выражением, с которым люди изучают чертежи или отчёты. Будто его вообще не существовало. Он смотрел на неё краем глаза и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое, давно забытое. В детстве она была такой же. Всегда в себе, всегда в своём мире. Полёты, тренировки, книги — всё, что угодно, только не другие дети. И эта её привычка быть лучшей во всём, не прилагая к этому видимых усилий. Нарочито небрежное совершенство, от которого хотелось то ли восхищаться, то ли биться головой о стену. Он молчал. Она молчала. Ветер трепал страницы её книги, и она придерживала их пальцем, не отрываясь от текста. Тишина тянулась, густела, давила на уши. — Я не понимаю тебя, — сказал Бен наконец. Голос прозвучал глухо, хрипловато — он давно не разговаривал с ней вот так, напрямую, без свидетелей. Мэл не ответила. Не подняла глаз. Но Бен видел, как чуть заметно дрогнули её пальцы на странице. — Ты назвала меня предателем родины, — продолжил он, глядя вперёд, на море, на горизонт, куда угодно, только не на неё. — Врагом народа. Я думал, ты прикажешь казнить. Или посадишь в тюрьму навсегда. А ты просто… позволила вернуться. Мэл перевернула страницу. — Ты слышишь меня? — спросил Бен, сдерживая злость и обиду. — Слышу, — ответила Мэл ровно, не отрываясь от книги. — И? — И что? — она подняла глаза, и взгляд её был таким же равнодушным, как и минуту назад. — Я позволила тебе вернуться. Ты вернулся. Какие ещё вопросы? Бен сжал челюсти. Он ждал этого разговора месяцами — и теперь, когда он наконец начался, Мэл вела себя так, будто речь шла о погоде или о том, когда прибудет следующий корабль с припасами. — Почему? — спросил он прямо. — Почему ты это сделала? Мэл смотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Нет, скорее лёгкое недоумение, будто он спросил о чём-то совершенно очевидном. — Иви убедила меня, — сказала она и снова опустила взгляд в книгу. Бен помолчал. Он уже знал это. Знал, что именно Иви стала рычагом, который заставил Мэл передумать. Но как? Чем она её убедила? — Как? — спросил он. Мэл снова подняла глаза. На этот раз в них мелькнуло что-то новое — лёгкая, едва заметная усмешка. — Ты уверен, что хочешь знать? Бен кивнул. Медленно, с долей нерешительности, но кивнул. Мэл отложила книгу в сторону и повернулась к нему всем телом. Усмешка на её губах стала шире — не добрая, нет, скорее нарочито небрежная, которой она пугала и завораживала одновременно. — Иви сделала пальцами какую-то штуку, — сказала Мэл прямо, глядя ему в глаза. — После этого я увидела звёзды. И мой мозг стал жидким. Она помолчала секунду, давая ему переварить. — Я была готова почти на что угодно. Бен чувствовал, как кровь приливает к щекам. Сначала он не понял — а потом понял. И пожалел, что спросил. Пожалел, что вообще начал этот разговор. Мэл смотрела на него, и её усмешка становилась всё шире. — Ты краснеешь, — констатировала она. — Ничего подобного, — выдавил Бен, чувствуя, как горят уши. — Краснеешь, — повторила Мэл с явным удовольствием. — Как ребёнок, который случайно подглядел за старшими. — Я не… — Ладно, — она махнула рукой, но глаз не отвела. — Ты спросил — я ответила. Бен сжал зубы, прогоняя смущение. Она смеётся над ним. Опять. Как в детстве, когда он верил каждому её слову, а она использовала его доверие, чтобы втянуть в очередную авантюру. Решив смутить её в ответ — раз уж она начала, — Бен посмотрел на неё прямо. — А у меня был шанс? Мэл моргнула. — Когда? — Когда-нибудь, — сказал Бен ровнее, чем он ожидал. — В детстве. Потом. Я просто… я думал… Он замолчал, потому что Мэл смотрела на него так, будто он только что заговорил на языке, которого она не знала. — Ты о чём? — спросила она. Бен почувствовал, как внутри всё обрывается. — Ни о чём, — сказал он быстро. — Забудь. Но Мэл не забыла. Она смотрела на него долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было насмешки — только холодное, аналитическое любопытство. — Ты… — начала она и замолчала. Потом медленно, очень медленно, кивнула сама себе. — Теперь многое имеет смысл. Бен сидел, глядя в свои руки, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не хотел этого разговора. Не хотел, чтобы она знала. Не хотел, чтобы она смотрела на него так — будто решала уравнение, в котором он был неизвестной переменной. — Не надо, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Мэл молчала долго. Потом снова взяла книгу, открыла её на том месте, где остановилась, и опустила взгляд в текст. — Как скажешь, — ответила она ровно. Бен выдохнул, не зная, легче ему или тяжелее от этого спокойствия. Они сидели рядом — на нагретых солнцем камнях, в тишине, нарушаемой только шелестом страниц и далёкими криками детей. Бен смотрел на море, на горизонт, на бесконечную синеву, и думал о том, что ничего не изменилось. Она по-прежнему была недосягаема. А он по-прежнему был тем, кто смотрел на неё снизу вверх. Бен смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Она сидела в его углублении, читала книгу, смотрела на него так, будто он был частью пейзажа — неважной, привычной, давно изученной. И этот взгляд, равнодушный, скользящий, говорил ему больше, чем любые слова. Он для неё ничего не значил. Бен пожал плечами, прогоняя эту мысль, и кивнул в сторону площадки, где маги воздуха разгружали очередного бизона, а матросы помогали им, старательно не глядя друг другу в глаза. — Что с ними? — спросил он, меняя тему. — Люди огня. Я хожу по Храму и чувствую себя призраком. Они замолкают, когда я прохожу. Отводят взгляды. Или смотрят так, будто… Он не договорил. Мэл подняла глаза от книги, и в её взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, нет, скорее усталое понимание. — Будто ты — живое напоминание о том, о чём они хотели бы забыть, — закончила она за него. Бен кивнул. Мэл отложила книгу в сторону и повернулась к нему, подтянув колени к груди. В этой позе — непривычной, почти детской — она вдруг перестала быть принцессой, стратегом, убийцей. Просто девушка, уставшая от всего, что свалилось на неё в шестнадцать лет. — Они узнали правду, — сказала она просто. — Не всю, конечно, но достаточно. Про то, что здесь случилось. Про то, что их предки убили детей. И теперь они не знают, как с этим жить. Бен слушал, и в голове его медленно, тяжело ворочались мысли. — Им придётся, — сказал он. — Придётся, — согласилась Мэл. — Но сначала — пережить шок. Привыкнуть к мысли, что их нация, которой они гордились, которую считали великой и справедливой, — убивала детей. Не во время битвы — в мирных храмах, где жили старики и растили малышей. Она замолчала, глядя куда-то вдаль, где над морем кружили бизоны. — Это не лёгкое осознание, — добавила она тихо. — Я знаю. Бен смотрел на неё и вдруг понял то, о чём раньше не задумывался. — Не нация, — сказал он. — Правящая династия. Это не весь народ Огня приказал убивать детей. Это твой прадед приказал. Твоя семья. Мэл повернулась к нему. Взгляд её был спокойным, но Бен заметил, как чуть заметно напряглись скулы. — Это тоже, — ответила она ровно. Бен ждал большего. Объяснений. Оправданий. Хотя бы попытки сказать, что она не такая. Что её отец не такой. Что теперь всё по-другому. Мэл молчала. — Тебя это не беспокоит? — спросил он почти обвиняюще. Мэл посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом усмехнулась — коротко, без тени веселья. — Думаешь, если я сейчас начну объяснять, что это был не я, не мой отец, что мы не знали, что мы против, — это что-то изменит? Бен промолчал. Она права. Ничего бы не изменило. — Они знают, — сказала Мэл. — Всё закончилось почти восемьдесят лет назад — ни меня, ни отца тогда не было на свете. У меня нет для них слов утешения, но я надеюсь, что моих действий было достаточно, чтобы доказать, что сейчас Нация Огня другая. Она помолчала, глядя на Храм, на суетящихся магов воздуха, на детей, которые снова играли в аэробол на верхней площадке. — Я буду ждать, — сказала она. — Когда люди придут ко мне с вопросами. И тогда я отвечу. Всем. Всю правду. Как смогу. Бен смотрел на неё и не верил. Не потому что она врала — он не знал, врала она или нет. А потому что не мог позволить себе поверить. Слишком много раз он видел, как она использует правду как оружие. Слишком хорошо знал, что у неё всегда есть план, всегда есть расчёт, всегда есть цель. — А если они захотят большего? — спросил он. — Если после твоих ответов захотят свергнуть твоего отца? Тебя? Всю династию? Мэл пожала плечами — жест был таким естественным, таким будничным, будто он спросил, не хочет ли она чаю. — Я не собираюсь воевать за власть с собственным народом, — сказала она. — Если после правды люди захотят какой-то другой власти — другой династии, другой формы правления — я не стану стоять на пути. Бен смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, горькое, давно забытое. Она говорит это сейчас, когда её власть несомненна, когда она — единственная наследница, когда её отец — Лорд Огня, а армия и флот верны им. Говорит легко, потому что не верит, что это произойдёт. Или потому что знает — не произойдёт. — Ты лжёшь, — сказал он. — Ты не откажешься от власти. Ты же убивала за неё. Мэл замерла. Бен видел, как изменилось её лицо — как ушло то равнодушное спокойствие, как глаза стали острыми, как лезвие. Видел, как напряглись плечи, как пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались. — Ты про Герка, — сказала она. — Я про всё, — ответил Бен. — Ты подставила его. Устранила конкурента. А твой отец… Он замолчал, потому что Мэл смотрела на него так, что слова застряли в горле. Не зло. Не холодно. Как-то иначе. — Мой отец убил моего деда, — сказала она тихо. — Ты это хотел сказать? Бен кивнул. Мэл поморщилась, провела рукой по лицу, и в этом жесте было что-то… усталое. Не театральное, не рассчитанное на зрителя. Настоящее. — Всё было совсем по-другому, — сказала она. — Но ты всё равно не поверишь. Бен молчал. Она права. Он бы не поверил. Не мог. Мэл смотрела на него долго, очень долго. Потом усмехнулась — горькой усмешкой. — Знаешь, Бен, — сказала она, — можно убить десяток человек за обедом ради власти. Можно устроить заговор, устранить конкурентов, расчистить путь к трону. Это делали многие. Это делали все. Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. — Но нельзя убить тысячи собственных подданных. Нельзя уничтожить целый народ, потому что кто-то из твоей семьи боится пророчества. Это не борьба за власть. Это безумие. И мой отец остановил это безумие. Как мог. Она замолчала. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо пряди, и она не убирала их, просто сидела, глядя на него, и ждала. Бен молчал. Он не верил ей. Не мог. Но впервые за долгое время он задумался — а что, если? Что, если всё было не так, как он думал? Что, если… Он тряхнул головой, отгоняя мысли. — Ты не ответила, — сказал он. — Про Герка. Мэл посмотрела на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, кивнула. — Я сделала то, что должна была, — сказала она. — Герк был угрозой. Он уже тогда был жесток, мстителен, недальновиден, легко поддавался ярости. Если бы он пришёл к власти, то рано или поздно стал новым Кроносом. Она помолчала. — Я не жалею о том, что сделала. Жалею только о том, что он погиб. Я не хотела его смерти. Бен смотрел на неё и не знал, верить или нет. Но почему-то сейчас, глядя в её усталые, спокойные глаза, ему казалось, что она говорит правду. И это было страшнее любых её интриг. *** Карлос проснулся от того, что солнце било прямо в лицо — золотое, тёплое, настойчивое. Он зажмурился на мгновение, потом открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, привыкая к новому дню. Тело гудело. Не так, как в первые дни после комы, когда мышцы казались чужими и непослушными. Сейчас это было другое — приятное, почти забытое ощущение. Ноги ныли от недавней прогулки, руки дрожали после того, как он сам, без помощи, держал кружку с водой. Но это была хорошая боль. Боль человека, который что-то делает, а не просто лежит и ждёт. Карлос потянулся — осторожно, чтобы не потревожить затекшие мышцы — и сел на кровати. Ноги свесил с края, поставил ступни на пол. Холодный камень приятно охладил подошвы, и он посидел так минуту, привыкая к новому положению. Потом взял кувшин с водой, стоявший на тумбочке, налил в кружку. Руки дрожали, вода плескалась, но он справился. Сделал несколько глотков — вода была прохладной, чистой, пахла чем-то горным и свежим. Он поставил кружку и принялся растирать ноги. Ладони скользили по голени, разминая затёкшие мышцы, разгоняя кровь. Врач говорил, что это нужно делать каждое утро — и перед прогулкой, и после. Карлос делал, старательно, методично, хотя иногда хотелось просто лечь и не двигаться. Из соседней комнаты донёсся лёгкий шорох — санитар, дежуривший у двери, видимо, услышал, что пациент проснулся. — Мне нужна бумага, — сказал Карлос, не повышая голоса. — И чернила. И кисть. Санитар появился в проёме — молодой парень с вечно сонным лицом, но сейчас он смотрел вполне бодро. — Бумага? — переспросил он, будто не расслышал. — И чернила, — повторил Карлос. — Я хочу написать письмо. Санитар на мгновение замялся, и Карлос внутренне приготовился к тому, что сейчас последует долгий разговор о том, что нужно спросить разрешения у врача, у Её Высочества, у кого-то ещё, кто решает такие вопросы. Но парень просто кивнул и исчез за дверью. Вернулся он быстро — через несколько минут, не больше. В руках его был небольшой деревянный ящичек, тёмный, с потёртыми краями. — Вот, — сказал санитар, ставя ящик на стол. — Тут всё, что нужно. Но письмо отправим только с корабля — наверху нет почтовых ястребов. Карлос кивнул. Он не особо рассчитывал, что почтовых птиц потащат наверх. — Спасибо, — сказал Карлос, и санитар, понимая, что его присутствие больше не требуется, вышел, прикрыв за собой дверь. Карлос остался один. Он подошёл к столу, сел на стул — жёсткий, деревянный, неудобный, но это было даже хорошо, не давало расслабиться. Руки всё ещё подрагивали, когда он открыл крышку ящика. Внутри всё было уложено аккуратно, по-военному. Сверху лежала стопка бумаги — плотной, хорошего качества, с лёгкой желтизной по краям. Рядом — пузырёк с чернилами, плотно закрытый, и тонкая кисть в деревянном футляре. В углублении под ними Карлос обнаружил небольшую свечу и пустую деревянную печать. Он выложил всё на стол, разложил бумагу, поставил перед собой пузырёк. Кисть достал из футляра — она была лёгкой, почти невесомой, с тонким, хорошо заточенным кончиком. Карлос обмакнул кисть в чернила, поднёс к бумаге — и замер. Что писать? С чего начать? Он думал об этом несколько дней. С того момента, как пообещал написать. Но тогда руки не слушались, мысли путались, и он боялся, что письмо выйдет сбивчивым, глупым, не таким, как нужно. Сейчас руки слушались лучше. Мысли — тоже. Карлос глубоко вздохнул и начал писать. Здравствуй, Реза. Пишет тебе Карлос. Надеюсь, это письмо застанет тебя здоровым и в хорошем расположении духа. Он помедлил, глядя на первые строчки. Буквы получались неровными, кисть дрожала в пальцах, но это было неважно. Главное — писать. Я обещал написать, как только смогу. И вот — смог. Сижу в Западном Храме Воздуха, куда мы приплыли несколько дней назад. Храм великолепен и почти не изменился. Даже после всего, что случилось. Карлос задумался на мгновение, подбирая слова. Маги воздуха теперь здесь. Они устраиваются, разбирают припасы, ищут, где что лежит. Храм выглядит почти так же, как сто лет назад. Он замолчал, глядя в окно, за которым виднелась верхняя площадка, где дети часто играли в аэробол. Сейчас там никого не было — только ветер гонял пыль по камням. Мы забрали бизонов. Настоящее стадо с острова Бханти, где их разводили все эти годы. Чуви сначала растерялся, а потом нашёл себе место. Теперь он пасётся с другими бизонами, и у него, кажется, появилась подруга. Карлос улыбнулся, вспоминая, как Чуви в первый день носился по стаду, обнюхивая всех подряд, а потом улёгся в траве и смотрел на него с таким радостным видом, словно они оба вернулись домой. Я тоже понемногу хожу. Вчера дошёл до балкона сам, без кресла. Это недалеко, всего девяносто шагов, но для меня это победа. Врач говорит, что если так пойдёт дальше, через месяц я смогу ходить без помощи. Он перечитал написанное и добавил. Правда, летать на Чуви пока не разрешают. Нужно специальное седло с ремнями, потому что я ещё слишком слаб, чтобы держаться сам. Мэл обещала помочь сделать такое седло, когда мы вернёмся в Нацию Огня. А пока я летаю на Тьме. Это не то же самое, но всё равно здорово. Карлос отложил кисть на мгновение, разминая затёкшие пальцы. Рука устала, но он хотел написать ещё. О том, что было важным. О том, о чём не мог говорить вслух, но мог — в письме. Он снова обмакнул кисть. Мы похоронили мёртвых. Тех, кого убили в Храме сто лет назад. Мэл приказала собрать их тела, и мы похоронили их по-нашему. Как когда-то хоронили в Храмах. Я думал, что это будет страшно, и это было страшно. Но ещё это было правильно. Я не знаю, можно ли простить то, что случилось. Но я знаю, что нужно помнить. Карлос посмотрел на оставшееся место на листе. Бумаги было много, но он устал. Кисть в пальцах дрожала сильнее, чем в начале, и буквы получались всё более корявыми. Но он хотел спросить. Как там Омашу? Как город? До меня не доходило новостей, но я был бы рад услышать, что происходит на самом деле. Он подумал ещё немного и добавил. Мы с друзьями скоро отправимся дальше. Пока не знаю куда, но напишу тебе оттуда, как только смогу. Карлос хотел написать ещё что-то — про Иви, про Джея, про то, как он впервые за много лет чувствует себя почти счастливым, — но рука совсем устала, и буквы расплывались перед глазами. Прости, что пишу так коротко. Руки ещё не очень слушаются. Но я хотел, чтобы ты знал — я жив. И я помню своё обещание. Он поставил последнюю точку, отложил кисть и выдохнул. Письмо получилось не таким, как он представлял. Коротким, сбивчивым, с неровными строчками и кляксами там, где рука дрогнула. Но это было честное письмо. Настоящее. Карлос отодвинул бумагу, чтобы чернила подсыхали, и принялся разглядывать то, что осталось в ящике. Свеча была маленькой, ярко-красной и новой. Он взял её в руки, повертел. Фитиль был белым, аккуратно подстриженным. Рядом, в углублении, лежала пустая печать — деревянная, с гладкой поверхностью, без герба, без надписи. Просто кусочек дерева, который можно было насадить на рукоятку и оставить свой знак в воске. Карлос потянулся к свече, потом к ящику — и замер. Огня не было. В ящике лежала свеча, лежала печать, но не было ни огнива, ни кремня — ничего, чем можно было бы зажечь фитиль. Карлос обшарил ящик ещё раз, заглянул под бумагу, под пузырёк с тушью. Ничего. Стук в дверь заставил Карлоса вздрогнуть. Он так увлёкся, разглядывая содержимое ящика, что потерял счёт времени. — Её Высочество! — объявил санитар за дверью, и Карлос услышал, как тот распрямляется по стойке смирно. Дверь открылась, и в комнату вошла Мэл. Она не спросила разрешения — она вообще никогда не спрашивала, входя к кому-то из своих. Просто появлялась на пороге, оценивала ситуацию одним быстрым взглядом и принимала решение. Сейчас этот взгляд скользнул по столу, по разложенным листам, по застывшей в руке Карлоса свече — и Мэл всё поняла. — Письмо? — спросила она, подходя ближе. — Резе, — кивнул Карлос и, помедлив секунду, протянул ей свечу. — Поможешь запечатать? У меня нет огня. Мэл взяла свечу, и на кончике её пальца вспыхнул крошечный, аккуратный огонёк — не больше язычка пламени, но ровный, жаркий, послушный. Карлос смотрел, как она подносит палец к фитилю, как воск начинает плавиться, набухать прозрачной каплей. Она делала это так естественно, будто зажигала свечи каждый день. Впрочем, возможно, так и было. — В наборе нет огнива, — заметила она, пока воск капал на сложенный лист. — Это офицерский набор. А офицеры Нации Огня почти всегда маги. Карлос кивнул. Он и сам догадался. — Давай сюда, — сказала она, забирая у него пустую печать. — Смотри. Воск ещё мягкий, нужно успеть, пока не застыл. Она прижала деревяшку к тёплой лужице, и на бумаге отпечатался гладкий, пустой овал. Мэл покрутила печать в пальцах, потом вернула Карлосу. — Теперь подпиши. Чтобы Реза знал, что письмо не вскрывали по дороге. Карлос взял кисть, обмакнул в тушь. Рука дрожала, когда он выводил на гладкой поверхности печати своё имя. Получилось криво, линии съехали в сторону, но это было его. Его подпись. Его письмо. Мэл смотрела на его старания с выражением, которое он не мог прочитать. Не насмешка, не жалость. Что-то вроде терпеливого ожидания. — Сойдёт, — сказала она, когда он отложил кисть, и забрала письмо. — Я передам сокольничему на корабле. Отправит с ближайшей почтовой птицей. Карлос кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она могла бы приказать вскрыть письмо. Могла прочитать его, прежде чем отправить. Вместо этого она дала совет, как сохранить переписку в тайне. Как будто… как будто она хотела, чтобы у него было что-то своё. Что-то, что не проходит через её руки. — Я пришла не только за письмом, — сказала Мэл, садясь на край стола. — Нужно поговорить о том, что дальше. Карлос нахмурился. — В смысле? — Оставаться здесь дальше не имеет смысла, — сказала Мэл совершенно спокойно. — Припасы разгружены, оборудование установлено, бизоны на месте. Маги воздуха теперь сами справятся. А нам пора двигаться. Карлос почувствовал, как внутри что-то сжалось. Уезжать. Из Храма. От своего народа. — Я не хочу их оставлять, — сказал он, глуше, чем хотелось бы. Мэл посмотрела на него долгим взглядом. — Ты их не оставляешь, — сказала она. — Они уже не те испуганные люди, которых мы вытащили из подземелий. У них есть Храм, бизоны, припасы на полгода вперёд. Они справятся. А если возникнут проблемы, они всё ещё находятся под протекторатом Нации Огня, а здесь останутся наши инженеры и врачи. Им помогут. Карлос молчал, глядя в свои руки. Она была права. Он знал, что она права. Но внутри всё равно ныло. — Кроме того, — добавила Мэл, — нам всем нужен настоящий отпуск. Не переезд, не побег, не спасение. Просто… отдых. Карлос поднял голову. Она сидела на краю стола, поджав под себя ногу, и смотрела на него с тем выражением, которое появлялось у неё только в редкие минуты полной откровенности. Не принцесса. Не стратег. Просто Мэл, которой тоже нужно было передохнуть. — Война закончилась, — сказал он не столько ей, сколько себе. — Закончилась, — подтвердила она. Карлос помолчал, обдумывая. Война закончилась. Его народу больше ничего не угрожает. Храм стоит, бизоны пасутся, дети играют в аэробол. А он… он снова может ходить. И летать. И писать письма. И, может быть, ему тоже нужно было научиться жить дальше. Не как Аватар. Как человек. — Хорошо, — сказал он. — Поехали. Мэл кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то — удовлетворение? Облегчение? Карлос не успел разобрать. — Куда? — спросил он. Мэл пожала плечами — жест был таким лёгким, почти беззаботным, что Карлос на мгновение забыл, кто перед ним. — Нужно обдумать, — сказала она. — И обсудить всей компанией. Я просто хотела узнать твоё мнение до того, как начнётся общий шум. Карлос усмехнулся. Она знала. Знала, что он будет сомневаться, что ему будет трудно уехать, что он захочет остаться. И пришла заранее, чтобы дать ему время привыкнуть к мысли. Чтобы он мог согласиться не под давлением общего разговора, а сам. — Спасибо, — сказал он. Мэл сделала вид, что не услышала. Она спрыгнула со стола и направилась к двери, но у порога замерла, обернулась. — Позвать санитара? Карлос посмотрел на свои ноги. Они ещё дрожали после утренней прогулки, но в них чувствовалась новая сила, которая появлялась с каждым днём. — Дойду, — сказал он и встал. Мэл открыла было рот, чтобы возразить, но Карлос покачал головой. — Я вчера дошёл до балкона, — сказал он с нескрываемой детской гордостью. — Дойду и до зала. А там посижу. Мэл посмотрела на него долгим взглядом, и на губах её мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Санитар, — сказала она, оборачиваясь к двери. — Будете рядом. На случай, если у нашего героя кончатся силы. Карлос хотел возразить, но передумал. Она не спорила, не пыталась усадить его обратно в кресло. Просто подстраховала. Как друг. — Идём, — сказал он. Они шли медленно. Карлос держался за стену, переставляя ноги с осторожной, сосредоточенной твёрдостью. Мэл шла рядом, не предлагая помощи, но и не обгоняя. Санитар плёлся сзади, готовый в любой момент подхватить. Коридор был длинным, но Карлос знал, что в конце — зал. Тот самый, где они собирались по вечерам, где пахло камнем и старым деревом, где было тепло от множества свечей. Он шёл и чувствовал себя… живым. Не тем, кого везут в кресле, укутав в одеяла. Не тем, кто лежит и ждёт, когда его перевернут. А тем, кто идёт сам. Медленно, тяжело, но сам. Когда они добрались до зала, он уже почти выдохся. Ноги дрожали, дыхание сбилось, но он дошёл. И там, в полумраке, освещённый несколькими масляными лампами, лежал Чуви. Бизон лежал на боку, вытянув лапы и поджав под себя хвост, и урчал так громко, что стены дрожали. При виде Карлоса он приподнял голову, фыркнул и снова уронил её на каменный пол — с таким видом, будто ждал здесь целую вечность. Карлос улыбнулся и, шатаясь, подошёл к нему. Опустился на пол, привалившись спиной к тёплому, пушистому боку. Чуви довольно заурчал, и вибрация прошла сквозь всё тело Карлоса, снимая усталость, разгоняя боль. На колени ему тут же прыгнул Персик. Лемур устроился поудобнее, свернулся клубочком и замер, жмурясь от удовольствия. Карлос погладил его по пушистой спинке и закрыл глаза на секунду. Он снова чувствовал себя собой. *** Иви успела искупаться в одном из горных прудов, и теперь тело её было лёгким, расслабленным, почти невесомым. Вода здесь была холоднее, чем в океане, — горная, прозрачная, с привкусом камня и свежести. Она плавала недолго, просто чтобы смыть с себя дневную усталость, но этого хватило, чтобы почувствовать себя обновлённой. К залу она подходила, ещё выжимая волосы, и в ушах всё ещё стояла горная тишина, которая бывает только далеко от людского шума. Внутри зала было светло и тепло. Свечи и масляные лампы горели повсюду, отбрасывая танцующие тени на каменные стены. Иви остановилась на пороге, оглядываясь. Карлос лежал на хвосте Чуви. Бизон занимал едва ли не половину зала — огромная пушистая гора, мерно вздымающая бока, с довольным урчанием, от которого, казалось, вибрировал сам камень. Карлос устроился в ложбинке между хвостом и боком, подложив под голову пушистую лапу, и вид у него был такой, будто он пролежал так всю жизнь. Иви заметила кресло, оставленное у входа, и сердце её сжалось — гордость и тревога смешались в тугой комок. Дошёл сам. Девяносто шагов до балкона, а теперь — весь коридор до зала. Она гордилась им. И боялась, что он сорвётся. Но сейчас он выглядел спокойным, почти счастливым, и это было важнее. Рядом с Карлосом, на низкой скамейке, сидела Мэл. Они играли в пай-шо. Карлос что-то говорил, Мэл отвечала, и в этом их тихом, сосредоточенном общении было что-то, отчего Иви улыбнулась. Рядом с ними, привалившись спиной к стене, сидел Гил и наблюдал за игрой. На одной из скамей расположились Джей и Лонни. Они сидели близко, почти касаясь плечами, и о чём-то тихо переговаривались. Джей что-то говорил, Лонни отвечала, и оба то и дело смеялись — негромко, заговорщически, будто у них была какая-то своя тайна. Иви смотрела на них и думала, что давно не видела Джея таким. Лёгким. Беззаботным. И Лонни рядом с ним выглядела иначе — не той воительницей, которая готова в любой момент броситься в бой, а просто девушкой, которой хорошо сидеть рядом с тем, кто ей нравится. Иви не вмешивалась. Пока — не время. Но про себя отметила. Чуть дальше, у другого окна, устроились Ума и Гарри. Они сидели на каменном выступе, и оба были заняты одним делом — точили оружие. Нож Умы лежал у неё на коленях, и она вела по лезвию точильным камнем медленно, методично. Гарри делал то же самое со своей саблей, и они переговаривались вполголоса, не отрываясь от работы. А в самом углу, там, где свет падал мягче, Бен читал Дагу вслух. Тот самый нудный том законов, который Мэл вручила им ещё на корабле. Даг сидел, прикрыв глаза, и слушал с таким видом, будто это было величайшее произведение литературы. Бен читал размеренно, с выражением, иногда жестикулируя свободной рукой, и в этом было что-то забавное — двое взрослых мужчин, увлечённых чтением свода законов. Особенно учитывая, что Джей, втянувший их в необходимость это изучать, ловко уклонялся от этого дела. Иви стояла в дверях, оглядывая эту картину, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Её странная, разношёрстная, нелепая семья. Все здесь. Все живы. Все, кажется, по-своему счастливы. — Иви. Она подняла глаза. Мэл уже встала с низкой скамейки и смотрела на неё с той лёгкой улыбкой, которая появлялась у неё только в такие вечера — спокойная, почти домашняя. — Садись, — сказала Мэл, кивая на свободное место рядом. — Я как раз хотела начинать. Иви прошла в зал, устроилась на скамье рядом с ней. От Мэл пахло ветром и драконом, и этот запах был таким родным, что у Иви перехватило дыхание. — Все здесь? — спросила Мэл, оглядывая зал. — Кажется, все, — ответил кто-то из угла. — Тогда слушайте, — Мэл вытащила из-за пояса свёрток, развернула его на камне, и перед ними оказалась карта. Иви наклонилась, рассматривая. Карта была старой, потрёпанной, с пометками на полях, но маршрут, который они прошли, был отмечен ярко — от Южного Полюса через Омашу, Северный Полюс, Ба Синг Се и обратно. А дальше, за Храмом, маршрут обрывался. — Большая миссия завершена, — сказала Мэл. — Маги воздуха в Храме. Бизоны на месте. Припасы разгружены. Дальше они справятся сами. Иви посмотрела на Карлоса. Он слушал, приподнявшись на локте, и лицо его было спокойным, но Иви видела, как напряглись его плечи. Он не хотел уезжать. Или боялся. Или и то и другое. — Значит, нам пора решать, куда лететь дальше, — продолжила Мэл, и её палец прошёлся по карте, останавливаясь на нескольких точках. — Вариантов, в общем, не так много. Она замолчала, давая всем возможность осмыслить. — Так или иначе, — сказала она, поднимая голову, — нам нужно седло для Карлоса. С нормальным креслом, ремнями, страховкой. Чтобы он мог летать на Чуви, не рискуя свалиться. Карлос сел прямее, и Иви увидела, как загорелись его глаза. — Иначе, — продолжала Мэл, — придётся путешествовать по стране с флотилией. А это слишком заметно, расточительно и крайне неудобно. Джей хмыкнул. — Это ты про нас или про корабли? — Про всех, — отрезала Мэл. — Поэтому мой план таков, — она снова склонилась над картой. — Вся наша компания на Гнезде и с малым эскортом отправится в Вулонг. Она ткнула пальцем в точку на карте — название было старым, выцветшим, но Иви успела прочитать. Крупный портовый город, один из тех, что перешли под контроль Нации Огня ещё в начале войны. — Там отличные мастера по коже, — сказала Мэл. — Как в любом крупном городе. Но есть кое-что ещё. Она подняла голову, обводя взглядом зал. — Там есть школа авиастроения. Карлос сел так резко, что Чуви недовольно фыркнул и приподнял голову. — Школа? — переспросил он. — Школа, — подтвердила Мэл. — Там проектируют и строят летательные аппараты. Думаю, тебе будет интересно посмотреть. Иви смотрела, как меняется лицо Карлоса. В глазах его горел свет, который она видела, когда он рассказывал о своих чертежах. Живой. Настоящий. — Интересно, — выдохнул он. — Очень интересно. Мэл ждала, пока остальные выскажутся, но возражений не было. Джей пожал плечами — ему было всё равно, лишь бы не сидеть на месте. Лонни кивнула — она после их разговора не пыталась спорить с Мэл просто из-за неё самой. Ума и Гарри переглянулись и тоже кивнули. Бен, оторвавшись от чтения, поднял голову. — А что потом? — спросил он. — После города? Мэл пожала плечами. — Посмотрим, — ответила она. — Нужно обдумать. И обсудить. Иви открыла рот, чтобы спросить — куда дальше, какие планы, что там, за горизонтом? — но вопрос застрял в горле. В зал вбежал адъютант. Он был всегда так спокоен и невозмутим, что паника в его глазах пугала сама по себе. Сейчас он был бледен, как полотно, и в глазах его стоял такой ужас, что у Иви внутри всё оборвалось. — Ваше Высочество, — выдохнул он, едва переведя дух. — Там… на нижних причалах… матросы… Мэл поднялась с места так быстро, что Иви не успела моргнуть. — Что с матросами? — Бунт, Ваше Высочество, — адъютант сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Они требуют… они говорят, что не будут больше… что они не убийцы… Он замолчал, не в силах продолжать. Мэл смотрела на него, и лицо её было спокойным — слишком спокойным. Иви видела это выражение только раз, на базе близ Змеиного Перевала. Закончилось всё тем, что толпа линчевала того, кто минуту назад был героем. — Сидите здесь, — сказала Мэл, обводя взглядом зал. — Все. Это приказ. — Мэл, — начал Карлос, но она не слушала. — Я сказала — сидите, — повторила она и, развернувшись, вышла. Адъютант кинулся следом. В зале повисла тишина. Иви смотрела на дверь, за которой исчезла Мэл, и чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая тревога. Она встала. — Иви, — окликнул её Карлос, но она не обернулась. — Посидите здесь, — сказала она, копируя тон. — Я быстро. Она вышла в коридор, и сразу же — шаги, ветер, холод. Внизу, у причалов, уже слышались крики. Много голосов, сливающихся в один, злой, требовательный гул. Иви побежала следом — ей нужно было хотя бы увидеть. *** Мэл вылетела на открытую площадку и успела только выхватить подзорную трубу у ближайшего офицера — тот даже не успел возмутиться, узнав, кто перед ним. Картина, открывшаяся в стекло, была хуже, чем она могла себе представить. Корабли стояли пустые — ни одного человека на палубах, ни одной фигуры у бортов. Зато на берегу, у самой кромки воды, собралась огромная толпа. Сотни матросов, сотни человек в форме Нации Огня, и все они кричали, размахивали руками, требовали чего-то. Офицеры пытались навести порядок, но их голоса тонули в общем гуле. А за спиной офицеров, в десятке шагов от толпы, тонкой багряной линией выстроились боевые маги. Изготовились к бою. Ждали только приказа. Мэл знала, чем заканчиваются матросские бунты. Знала слишком хорошо. Сначала — крики, потом — огонь, потом — тишина. И мёртвые тела, которые сбрасывают в море, чтобы не разлагались на солнце. Она опустила трубу, чувствуя, как внутри всё холодеет. Если маги откроют огонь — это будет бойня. Если матросы пойдут в атаку — это тоже будет бойня. И те, и другие — её люди. Её подданные. Её ответственность. За спиной послышалось знакомое урчание. Мэл обернулась — Тьма, почуяв её состояние, уже выбралась из загона и стояла в нескольких шагах, взволнованно перебирая лапами. Глаза драконихи были огромными, зелёными, полными тревоги. Мэл рванула к ней. Седло накинула на лету, ремни затянула кое-как — не до брони, не до проверок. Единственное, о чём она думала, запрыгивая на спину: успеть. Успеть до того, как кто-нибудь сорвётся. Тьма взлетела свечой, и ветер ударил в лицо с такой силой, что Мэл пришлось зажмуриться на секунду. Когда она открыла глаза, они уже были над пропастью, над толпой, над тонкой багряной линией, которая в любой момент могла превратиться в стену огня. — К ним, — крикнула Мэл, и Тьма послушно пошла на снижение. Они пролетели круг — медленно, чтобы все успели их увидеть. Мэл видела, как задирают головы матросы, как замирают офицеры, как маги, уже поднявшие руки для удара, опускают их. Её узнали. Её ждали. Этого было достаточно, чтобы оттянуть бойню на несколько минут. Тьма снижалась, и Мэл направила её между двумя мирами — между тонкой багряной линией магов и бесформенной, клокочущей массой матросов. Крылья драконихи заслонили свет, и на мгновение всё замерло. Мэл видела лица тех, кто стоял внизу. Страх. Злость. Боль. И надежду — тонкую, почти незаметную, но живую. Маги отступили, как только тень Тьмы накрыла их. Просто сделали шаг назад, потом другой, и багряная линия дрогнула, распалась. Кто-то опустил руки, кто-то отошёл совсем, и Мэл выдохнула — первый раз за эти минуты. Тьма коснулась лапами песка, и Мэл, не дожидаясь, пока та успокоится, спрыгнула вниз. Ноги увязли в сыром песке, она пошатнулась, но устояла. И пошла — прямо к толпе, прямо к тем, кто кричал минуту назад. Тьма осталась за спиной. Мэл знала: если сейчас она покажет силу, если прикажет магам разогнать толпу — всё кончится кровью. Если прикажет Тьме взлететь и напугать людей — тоже. Сейчас ей нужно было не оружие. Сейчас ей нужно было то, что она редко использовала. Правда. Она подошла достаточно близко, чтобы её увидели, чтобы услышали, и остановилась. Толпа замерла. Кто-то ещё выкрикивал что-то сзади, но передние ряды уже молчали, глядя на неё. Мэл стояла перед толпой и чувствовала, как песок сыплется в сапоги, как ветер треплет волосы, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что скажет. Не знала, чем это кончится. Но знала одно: если сейчас она начнёт врать, если попытается смягчить, если скажет что-то, что не будет правдой — она потеряет их навсегда. Не власть. Не подчинение. Их. Людей, которые смотрели на неё с надеждой и болью. — Я знаю, почему вы здесь, — сказала она, и её голос, усиленный акустикой причала, разнёсся над толпой. — Я знаю, что вы видели. Что вы узнали. И я знаю, что вы чувствуете. Толпа молчала. Сотни людей, ещё минуту назад кричавших, размахивающих руками, готовых на всё, — сейчас замерли, глядя на неё. И Мэл видела эти лица. Страх. Боль. И вопрос, который они не решались задать вслух. — Ваша ярость оправдана, — сказала она, и слова эти обожгли горло. — Ваша боль оправдана. Вы узнали, что наша армия — ваши деды, ваши прадеды — творила здесь ужасные вещи. И вы имеете право спрашивать — зачем? Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями. Внутри всё дрожало, но голос был твёрдым. Он должен был быть твёрдым. — Я дам вам ответы, — сказала она. — Всю правду, как она есть. Кто-то в толпе выкрикнул что-то, но Мэл не разобрала слов. Она видела только лица — сотни лиц, обращённых к ней, и в каждом из них было что-то, что не давало ей замолчать. — Вам говорили, что маги воздуха напали на Нацию Огня, — продолжила она. — Что они были опасны. Что они развязали войну. Это ложь. Тишина стала такой плотной, что Мэл слышала собственное дыхание. — Они были мирными монахами. Монахами, которые жили в своих Храмах, растили детей, искали просветления. Единственное их преступление — среди них родился Аватар. И мой прадед, Лорд Огня Уран, приказал стереть их с лица земли. Всех. Каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребёнка. Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. Мэл видела, как меняются лица. Как недоумение сменяется ужасом. Как кто-то отводит взгляд, кто-то, наоборот, смотрит на неё с такой болью, что у неё самой перехватывает дыхание. Она не знала, что будет дальше. Не знала, чем это кончится. Но она не могла остановиться. — Здесь, в этом Храме, — сказала она, её голос дрогнул, — солдаты Нации Огня убили почти тысячу человек. Треть из них были детьми, которые не понимали, что происходит. Ещё четверть — старухами, которые не могли защитить себя. Она замолчала, давая этим словам осесть. В толпе кто-то всхлипнул. Кто-то выругался сквозь зубы. Кто-то просто стоял, глядя на неё, и в глазах его было что-то, что Мэл не могла прочитать. Она смотрела на них — на своих людей, на тех, кто минуту назад был готов на всё, — и чувствовала, как внутри поднимается страх. Не за себя. За них. За то, что эта правда сделает с ними. — И это не только здесь, — продолжила она, хотя голос уже начинал срываться. — В других Храмах было то же самое. Тех, кто смог убежать, преследовали десятилетиями. Убивали в лесах, в горах, в городах. Пока от целого народа не осталась горстка людей, которых едва не добили в Ба Синг Се. Тишина стояла такая, что Мэл слышала, как где-то вдалеке кричат чайки. Сотни людей молчали, глядя на неё, и в этом молчании было что-то страшнее любых криков. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то, что вернуло бы им надежду. Что-то, что не дало бы этой правде раздавить их. Но слова не шли. — Мы не виноваты, — сказала она наконец. — Мы, нынешнее поколение Нации Огня, не несли оружия в тот день. Не убивали детей. Не сжигали храмы. Мы родились позже. Мы не выбирали эту войну. Она перевела дыхание. — Но это не значит, что мы свободны от ответственности. Кто-то в толпе зашевелился. Мэл не видела, кто — передние ряды стояли неподвижно. — Ответственность за то, что эта правда больше не будет спрятана, — продолжала она. — За то, чтобы дети — наши дети, дети магов воздуха, все дети — росли, зная, что случилось. Чтобы это зверство никогда не повторилось. Она смотрела в лица, и в каждом из них она видела одно и то же. Боль. Страх. И что-то ещё — то, что она не смела назвать надеждой. — Война окончена, — сказала она громче, твёрже. — Мы не будем больше жечь, убивать, завоёвывать. Перед нами стоит задача труднее. Мы должны построить новый мир. Она помолчала, глядя на них. — Мир, где не будет места тому, что случилось здесь сто лет назад. Мир, где правда не будет оружием. Мир, где мы сможем жить — вместе. С магами воздуха, воды и земли. Она замолчала, чувствуя, как слова кончились. Всё, что можно было сказать, она сказала. Всю правду. Без утайки. Без прикрас. Толпа молчала. Сотни людей смотрели на неё, и в этом молчании не было злобы. Не было гнева. Только тишина — тяжёлая, густая, наполненная тем, что она только что сказала. Мэл стояла на сыром песке и ждала. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо пряди, и она не убирала их — просто стояла, глядя на своих людей, и ждала. Она не знала, что будет. Не знала, примут ли они эту правду. Не знала, смогут ли простить. Но она знала одно: она сделала то, что должна была. И сейчас, глядя в эти лица, она не жалела. Толпа молчала. Мэл ждала. Она не знала, чего ждёт — криков, камней, молчаливого ухода, — но знала, что не может уйти первой. Не сейчас. Рука сама легла на шею Тьмы. Дракониха, всё это время стоявшая за её спиной неподвижно, как каменное изваяние, наклонилась ближе, и Мэл почувствовала под пальцами знакомое тепло. Тьма не рвалась в бой, не скалилась, не расправляла крылья для атаки. Она просто была рядом. Готовая к любому повороту. Улететь, если придётся. Или остаться. Мэл сжала пальцы на тёплой чешуе, благодаря за поддержку. И в этот момент кто-то запел. Голос был негромким — Мэл не сразу поняла, откуда он доносится. Где-то в глубине толпы, среди матросов, кто-то начал тянуть старую, тягучую мелодию, которую она узнала, едва услышав первые ноты. Песня о прахе, остающемся после ушедших, и их духе, с дымом уходящем прямо к Агни-Солнцу. Похоронный гимн. Самый древний, самый скорбный, который поют только над теми, кого уже не вернуть. Мэл замерла. Голос был хриплым, срывался на высоких нотах, но в этой хрипоте была такая боль, что у неё перехватило дыхание. К нему присоединился второй. Потом третий. Потом десятки голосов запели вместе, и песня поплыла над причалом, над пустыми кораблями, над водой, поднимаясь всё выше, к скалам, к Храму, к небу. Сотни человек, ещё минуту назад готовых на всё, стояли на берегу и пели. Не о гневе. Не о мести. О смерти. О тех, кого забрала война. О тех, кого они потеряли — и кого никогда не знали. Мэл стояла, слушала и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не та стена, которую она выстроила годами, — что-то другое. Что-то, что она не умела называть. Они поют. Не для неё. Для себя. Для тех, кто остался там, на полях сражений. Она не заметила, когда начала петь сама. Голос вырвался из груди сам — тихий, неуверенный, ломающийся на первых нотах. Она не была певицей, никогда не была. Её наставница по музыке всегда смотрела на неё так, что Мэл знала — если бы не королевская кровь, познать бы ей розги. Она тогда только усмехалась — какое ей дело до чьих-то песен, когда у неё есть Тьма? Сейчас она пела. Единственный женский голос среди сотни мужских, и он вплетался в этот хор так странно, так неправильно — и всё же так правильно. Мэл пела и думала. О ком она поёт? О ком может скорбеть из тех, кого война забрала у неё? Зевс. Дядя, которого она почти не знала — и видит Агни, это к лучшему. Арес. Кузен, которого она, кажется, вообще не видела. Герк. Кузен, которого она всё же убила, пусть и не своими руками. Кронос. Дед, которого она не могла так назвать, которого она ненавидела и боялась, пока не увидела его горящий труп, смерти которого почти обрадовалась. О ком же она плачет? Мэл пела, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с морскими брызгами. Она не утирала их — никто вокруг не утирал. Сотни мужчин плакали открыто, не стыдясь, не скрывая, и в этом общем плаче было что-то очищающее, страшное и великое одновременно. Она плакала о матери. О той, кого никогда не видела. О женщине, которая умерла, рожая её. О той, чьё лицо она могла только воображать — по портретам, по рассказам старых служанок, по обрывкам писем, которые отец хранил в шкатулке под кроватью. Однажды, когда ей было четырнадцать, и она остановилась в деревне на ночь, одна старушка сказала ей, что роды — это величайшая женская война. Мэл тогда не поняла. Сейчас, стоя на сыром песке, глядя на сотни плачущих мужчин, она поняла. Мать. Которой нет. Которая никогда не увидит, кем она стала. Мэл пела, и слёзы текли по её лицу, и она не стыдилась их. Впервые в жизни — не стыдилась. Тьма подняла голову. Звук, вырвавшийся из её груди, был непохож ни на что, что Мэл слышала раньше. Не рёв атаки, не рык предупреждения, не урчание удовольствия. Это был вой — чистый, высокий, скорбный. Дракониха пела. Пела вместе с ними, вместе со всеми, и её голос накрывал толпу, уходил в небо, растворялся в ветре. Мэл почувствовала, как рука, лежащая на тёплой шее, дрожит. Тьма пела о том, чего Мэл не могла понять — о драконьей боли, о драконьей потере. О разорённом гнезде и одиночестве последнего детёныша. Но она чувствовала эту боль. Чувствовала, как она перетекает из Тьмы в неё, из неё — в толпу, из толпы — в небо. Песня кончилась не сразу. Она таяла постепенно — один голос замолкал, за ним другой, третий, и вот уже только десяток человек тянули последние ноты, а потом и они стихли. Тишина. Мэл стояла, чувствуя, как слёзы высыхают на ветру. Толпа не расходилась. Сотни людей смотрели на неё, и в их глазах не было злобы. Не было ненависти. Только усталость. Только боль, которая не уйдёт сегодня. Может, не уйдёт никогда. Мэл открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но слова не шли. Не было слов. Было только это — песня, слёзы, тишина. Она сжала пальцы на шее Тьмы, чувствуя, как дракониха вздрагивает под рукой, и упёрлась лбом. Матросы расходились. Медленно, молча, не глядя друг на друга. Кто-то шёл к кораблям, кто-то — вверх по тропе, к Храму. Кто-то просто стоял на месте, глядя в воду. Мэл осталась с Тьмой. Чёрная ласковая морда ткнулась носом в её плечо, и Мэл почувствовала знакомое тепло. Дракониха не звала уходить. Не торопила. Она просто была рядом. Как всегда. Мэл закрыла глаза на секунду. Ветер стих. Море успокоилось. И в этой тишине она впервые за долгое время позволила себе просто дышать.