Глава 6. Ветер перемен.

Карлос лежал на хвосте Чуви, который лежал на палубе, и чувствовал, как ветер треплет отросшие волосы. Хвост бизона был тёплым, пушистым и невероятно удобным — лучше любой кровати. Чуви мерно дышал, и эта дыхательная волна медленно перекатывалась по всему его огромному телу, убаюкивая, успокаивая, возвращая в то состояние, которое Карлос научился ценить больше всего за последние недели. Покой. Не тот пугающий, мёртвый покой, который был в первые дни после пробуждения, когда тело не слушалось, а мысли текли медленно, как патока. Настоящий. Живой. Когда можно просто лежать, смотреть в небо и ни о чём не думать — или думать о чём-то приятном, лёгком, невесомом. Врач разрешил ему просто валяться на воздухе только три дня назад. До этого каждое появление на палубе было ритуалом: кресло, плед, санитары рядом, строгий контроль времени. А сейчас — сейчас он просто вышел из каюты сам, дошёл до Чуви, завалился на хвост. Никто не остановил. Никто не спросил, не нужна ли помощь. Только Иви крикнула что-то про «не напрягайся» и махнула рукой. Это было… непривычно. И прекрасно. Персик, устроившийся у него на коленях, довольно урчал, жмурясь на солнце. Карлос гладил его по пушистой спинке — медленно, лениво, не прилагая никаких усилий. Пальцы слушались. Не дрожали. Это тоже было новым — и он ловил себя на том, что несколько раз просто сжимал и разжимал кулак, наслаждаясь ощущением собственной силы. Сегодня была прогулка. Не девяносто шагов до балкона, не медленное перетекание по коридору, опираясь на стену, — а настоящая прогулка. По нижней палубе. Он прошёл почти час. С остановками, с отдыхом, но прошёл. И ноги гудели после этого ровно настолько, чтобы напоминать, что он сделал это. Он смог. Сейчас мышцы приятно тянуло, и это было хорошо. Это была настоящая усталость — не от болезни, не от беспомощности, а от жизни. Тьма крутилась по палубе, гоняя между когтями огромную бочку. Грохот стоял жуткий — деревяшки внутри колотились о стенки, бочка подпрыгивала, скрежетала по металлу, но драконихе, судя по всему, это ужасно нравилось. Она подкидывала игрушку лапой, ловила, толкала носом, снова подкидывала — и всякий раз, когда бочка с грохотом падала на палубу, довольно урчала. Карлос улыбнулся, глядя на неё. Когда-то ему казалось, что это жуткое чудовище сожрёт его при первой же возможности. А теперь эта огромная, чёрная, страшная хищница валяла дурака с бочкой, а он лежал на хвосте бизона в трёх метрах от неё и чувствовал себя в полной безопасности. Мир менялся. И это было… странно. И хорошо. Бочка с грохотом укатилась в угол, и Тьма замерла на мгновение, прислушиваясь. Потом резко развернулась в сторону лифта, и Карлос почувствовал, как внутри шевельнулась тревога. Он приподнялся на локте, глядя туда же. Лифт — служебный, грузовой, которым пользовались матросы, чтобы поднимать припасы — медленно открывался. Из недр его поднималась платформа, и на ней… Карлос выдохнул и откинулся обратно на хвост. Значительная куча неузнаваемого мяса. Много мяса. Крупные куски, разрубленные, аккуратно уложенные — никаких туш. Кормёжка для Тьмы. Дракониха мгновенно забыла про бочку, подошла к лифту, заглянула внутрь, фыркнула — довольно, нетерпеливо — и принялась поедать куски мяса, жадно разрывая его на части. Карлос снова улыбнулся. Чуви вдруг зашевелился под ним. Сначала дёрнул хвостом, потом приподнял голову, повёл огромными ноздрями — и Карлос почувствовал, как бизон, на котором он лежал, начинает медленно подниматься. — Эй, — сказал Карлос, хватаясь за шерсть. — Ты куда? Чуви не ответил. Он просто встал — осторожно, чтобы не сбросить седока, — и двинулся в сторону кормы. Карлос, уже привыкший к таким манёврам, только вздохнул и перехватил удобнее. Бизон шагал медленно, важно, но с той решительностью, которая появлялась у него, когда где-то пахло едой. И действительно. Из лифта, следом за мясом, выкатили тележку с несколькими тюками сена. Свежего, душистого, ещё не утрамбованного в плотные кипы. Чуви ускорил шаг. — Ладно, ладно, — пробормотал Карлос, чувствуя, как его везут прямо к завтраку. — Я понял. Ты голодный. Чуви довольно фыркнул и ткнулся мордой в ближайший тюк, разрывая верёвки. Карлос сполз с хвоста на палубу, опираясь на тёплый бок бизона. Ноги слушались — не дрожали, не подкашивались. Он постоял секунду, привыкая к вертикальному положению, и отошёл в сторону, чтобы не мешать Чуви завтракать. Бизон уже запустил морду в сено, вытаскивая самые сочные пучки, и урчал так, что палуба вибрировала. Рядом, на отдельной подставке, матросы поставили тарелку с фруктами — для Персика. Лемур, только что дремавший у Карлоса на коленях, в мгновение ока оказался рядом, вцепился в большую оранжевую… — Карлос не увидел издалека, что это — и принялся её грызть с видом заправского гурмана. Карлос прислонился спиной к тёплому боку Чуви и смотрел, как едят его друзья. Ветер трепал волосы, солнце грело лицо, мышцы приятно ныли после вчерашней тренировки. Он вдруг понял, что голоден. Карлос усмехнулся своим мыслям и оттолкнулся от тёплого бока. Ноги слушались. Он прошёл несколько шагов до трапа, ведущего на нижнюю палубу, и остановился, глядя вниз. Раньше этот спуск казался ему непреодолимым. Слишком крутой, слишком узкий, слишком опасный. Санитары носили его на руках, потом помогали спускаться, поддерживая под локти. А теперь… Карлос поставил ногу на первую ступеньку. Потом на вторую. Держался за поручень — на всякий случай, — но шёл сам. Ступенька, ещё ступенька, ещё. Внизу, у камбуза, пахло едой — горячим, наваристым, обещающим. Он спустился сам. Без помощи, без поддержки, без кресла. Просто пошёл — и дошёл. Карлос остановился внизу, прижавшись спиной к стене, и дал себе минуту, чтобы отдышаться. Ноги дрожали — совсем чуть-чуть, не так, как раньше. Сердце колотилось, но это был хороший стук. Живой. Он улыбнулся и пошёл дальше, туда, где пахло едой. *** Иви отбросила в сторону чей-то предмет одежды — кажется, свою рубашку, а может, и не свою, сейчас было не до того — и толкнула Мэл на кровать. Та подалась назад с коротким смешком, который тут же превратился в тихий выдох, когда Иви впилась губами в её шею. — Ах, — выдохнула Мэл, откидывая голову и подставляясь под поцелуи. — А ты настойчива. — Замолчи, — прошептала Иви в горячую кожу, чувствуя, как под её губами бьётся пульс. Мэл послушно замолчала. Но ненадолго. Её рука скользнула под одежду Иви — туда, где ткань уже сбилась и не защищала от прикосновений, и Иви пришлось оторваться от шеи, чтобы перехватить эту нахальную конечность. — Не отвлекайся, — пробормотала она, хрипло и не так твёрдо, как хотелось бы. Мэл усмехнулась, но Иви уже взяла себя в руки. Она захватила обе руки Мэл — тонкие запястья, горячая кожа, — и перехватила их над головой, прижимая к подушке. — Так-то лучше, — сказала она, нависая сверху и глядя в глаза, которые смотрели на неё с жарким блеском, от которого у Иви внутри всё переворачивалось. — Думаешь, — выдохнула Мэл, дёрнув руками — чисто символически, чтобы проверить хватку, — это меня остановит? — Не остановит, — согласилась Иви, наклоняясь к её губам. — Но приятно. Она почти коснулась их, когда стук в дверь разорвал тишину. Иви замерла. Мэл замерла под ней. Секунду они оба надеялись, что это показалось, что стучали в соседнюю каюту, что сейчас всё стихнет и можно будет… Стук повторился. Настойчивый, громкий. — Ваше Высочество, — раздался голос адъютанта. — Почта. Срочная. Мэл выругалась — коротко, зло, с той интонацией, которую Иви слышала от неё только в самые критические моменты. Иви с трудом подавила смешок — сейчас это было бы совсем неуместно. — Иди, — прошептала она, отпуская запястья и скатываясь набок. — Он же не уйдёт. — Я его казню, — прошипела Мэл, садясь на кровати и натягивая халат. — Завтра же. Утром. Как только рассветёт. — Обязательно, — серьёзно кивнула Иви, наблюдая, как она завязывает пояс. — Но сначала открой дверь. Мэл метнула на неё такой взгляд, что Иви снова пришлось сдерживать смех, но потом принцесса поднялась и пошла к двери, поправляя на ходу волосы. Иви осталась на кровати, поджав ноги и чувствуя, как горячо горят щёки. Она была всё ещё полностью одета — ну, почти, — в отличие от Мэл, которая успела снять с себя половину, прежде чем её перехватили. Дверь открылась. Адъютант стоял на пороге, вытянувшись в струнку, и смотрел куда угодно, только не на свою госпожу в явно неофициальном халате. — Ваше Высочество, — сказал он, протягивая металлический тубус. — Срочная почта. — Вижу, — голос Мэл был ледяным, но Иви заметила, как дрогнули её пальцы, принимая тубус. Адъютант, кажется, тоже заметил. Он поклонился — чуть ниже, чем обычно, — и исчез за дверью так быстро, будто за ним гнались. Иви услышала, как он сказал «простите» уже на бегу, и дверь захлопнулась. — Идиот, — беззлобно сказала Мэл, поворачивая тубус в руках. — Он всё понял. Он теперь до конца жизни будет смотреть в сторону, когда я рядом. — Он хороший адъютант, — заметила Иви, наблюдая, как Мэл разглядывает печать. — Быстро соображает. Мэл хмыкнула, но не ответила. Она смотрела на воск, которым был запечатан тубус, и лицо её вдруг стало серьёзным. Иви приподнялась на кровати, глядя из-за её плеча. Печать была золотой. Огонь с пятью языками. Герб Лорда Огня. Сердце Иви на секунду пропустило удар. Что-то случилось? Война? Или… Мэл сломала печать, открыла тубус, вытащила свиток. Развернула. Иви видела только её спину, но заметила, как расслабились плечи, как напряжение, сковавшее её секунду назад, ушло. — Всё в порядке, — сказала Мэл, поворачиваясь. Лицо её было спокойным, даже немного усталым, но не тревожным. — Папа ответил на моё письмо. Про Храм, про магов воздуха, про всё. Иви выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Срочное? — По умолчанию, — Мэл пожала плечами и убрала свиток в ящик стола. — Письма Лорда Огня всегда срочные. Даже если там просто «как дела». Она захлопнула ящик и вернулась к кровати, садясь на край. Иви потянулась к ней, обхватывая руками за плечи, прижимаясь к спине. — Значит, ничего страшного? — спросила она, целуя Мэл в плечо через ткань халата. — Ничего, — подтвердила Мэл, откидывая голову назад, на её плечо. — Просто папа. А папа может подождать. Иви усмехнулась, чувствуя, как горячее, нетерпеливое напряжение, которое прервал стук, снова возвращается. — Ну наконец-то, — прошептала она, медленно развязывая узел на поясе халата. — А то я уже начала думать, что твой папа важнее. — Никто не важнее, — выдохнула Мэл, когда пальцы Иви скользнули под ткань. — Вот и хорошо, — прошептала Иви, забираясь ладонями под халат, чувствуя горячую кожу. Мэл выдержала ровно секунду. Потом развернулась и набросилась на неё, прижимая спиной к кровати, и Иви рассмеялась — звонко, счастливо, запрокидывая голову. — А теперь, — сказала Мэл, нависая сверху и глядя на неё жарким взглядом, — никаких адъютантов. Никакой почты. Никаких пап. — Обещаешь? — прошептала Иви, обхватывая её за шею. — Обещаю, — ответила Мэл и поцеловала её так, что все мысли о постороннем вылетели из головы. Надолго. *** Когда всё закончилось, Мэл какое-то время просто лежала, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, а дыхание выравнивается. Иви была рядом — тёплая, расслабленная, с пальцами, лениво перебирающими её волосы. Это было опасно. Эти пальцы, эта лень, это тепло — всё это было опасно, потому что ей хотелось остаться. Прямо сейчас. Не двигаться, не думать, не делать ничего из того, что она должна была сделать. Мэл заставила себя сесть. Свесила ноги с кровати, провела ладонями по лицу, прогоняя остатки того сладкого, дурманящего состояния, в которое её погрузило тело Иви. — Ты куда? — голос Иви был сонным, чуть хрипловатым, и от этого звука внутри снова что-то шевельнулось. — Письмо. — Мэл поднялась, чувствуя, как ноги слушаются не сразу. — Папа ждёт ответа. Мэл знала, что ответить нужно поскорее. Папа не любит, когда она затягивает с ответом — беспокоится. Даже если в письме были только «как дела». — Он твой папа, — лениво заметила Иви. — Он подождёт. Мэл не ответила. Она натянула халат, завязывая пояс, и направилась к столу, где оставила тубус. Спиной она чувствовала взгляд Иви — тёплый, тягучий, — и это было… раздражающе приятно. Раздражающе, потому что она прекрасно знала, что если обернётся сейчас, то не сможет уйти. А приятно — потому что это означало, что её хотят. И она не могла заставить себя возражать. — Быстрее, — сказала Иви, почти мурлыкая. — А то я заскучаю. — Не сомневаюсь, — буркнула Мэл, завязывая пояс. Она подошла к столу, где лежал свиток, и развернула его, пытаясь сосредоточиться на отцовских строках. Но сосредоточиться было трудно — Иви поднялась с кровати и подошла сзади, обхватив её за талию, прижалась грудью к спине. И тут же к её плечу прижались губы — мягко, невесомо, с намёком. — Я пишу, — сказала Мэл, не оборачиваясь. — Я не мешаю. Мэл заставила себя не реагировать, когда к губам добавились зубы — лёгкое, щекочущее покусывание, от которого по спине побежали мурашки. Иви кусала её через ткань халата, и это было… это было почти невыносимо. — Мешаешь, — выдохнула Мэл, чувствуя, как рука, держащая кисть, дрожит. Иви усмехнулась ей в плечо и прекратила, но не ушла. Мэл выдохнула — с облегчением и сожалением одновременно — и заставила себя сосредоточиться на письме. Привет, Мэл. Добрался до Похай. Задержусь на пару дней — дирижабль требует проверки, запасы нужно пополнить, да и местные дела разобрать не помешает. Слышал о бунте. Беспокоюсь. Нужны гвардейцы? Лучники? Пиши, пришлю с первым же кораблём. И — я горжусь тобой. Справилась без крови. Это дорогого стоит. Она помедлила, подбирая слова. Иви всё ещё стояла за спиной, обняв её за талию и прижавшись щекой к её спине. Но не мешала. Просто была рядом, тёплая, живая, и Мэл не возражала. Даже если это мешало сосредоточиться. — Папа в Похай, — сказала она, пытаясь собрать расплывающиеся мысли в кучу. — Нужно проверить дирижабль и пополнить запасы. Задержится на пару дней. — Хорошо ему, — лениво заметила Иви. — Дирижабли. — Он слышал о бунте, — продолжила Мэл, пропуская её слова мимо ушей. — Предлагает прислать ещё гвардейцев. И лучников. Иви чуть заметно напряглась, и Мэл почувствовала это плечом. — Не нужно, — сказала Иви. — Я знаю, — ответила Мэл. — Я напишу. Она взяла чистый лист, обмакнула кисть в чернила. Иви осталась стоять за её спиной, положив подбородок на плечо, и наблюдала. Кисть легла в пальцы привычно, но буквы выходили неровными — она всё ещё была слишком расслаблена для каллиграфии. Здравствуй, папа. Не беспокойся за меня. Я в порядке. Подкрепление не нужно — оно не вписывается в мои планы. Она помедлила, глядя на эти строки. Отец поймёт. Он всегда понимал, когда она говорила между строк. Маги воздуха доставлены в Храм, всё необходимое у них есть. Всё, как и планировали. Теперь я и небольшая компания собираемся попутешествовать по стране. Сначала заедем в Вулонг — нужно кое-что купить, да и мне самой хочется увидеть это место. Потом, скорее всего, на Угольный Остров. Мэл обмакнула кисть снова. Буду писать с каждой долгой стоянки. Как ты там? Как у тебя дела? Напиши, когда будет время. Она задумалась, глядя на последние строки. Встретиться с отцом было бы хорошо — они не виделись с тех пор, как она покинула Ба Синг Се. Но к тому времени, как они доберутся до Вулонга, а оттуда до Похай, он уже уедет. А задерживать его нельзя — столица не должна оставаться надолго без Лорда Огня. Она отложила кисть, давая чернилам подсохнуть, и потянулась к шкатулке, где лежала личная печать. И в этот момент что-то прохладное, гибкое обвилось вокруг её ноги. Мэл замерла. Щупальце из чистой воды медленно ползло вверх по голени, обвивая лодыжку, подбираясь к колену. Оно было прохладным, но не холодным — таким, что кожа покрывалась мурашками, но не хотелось отдёрнуть ногу. И оно тянуло. Медленно, настойчиво, почти ласково — обратно, к кровати. Мэл не оборачивалась. Если она сейчас посмотрит на Иви — на её улыбку, на этот взгляд, от которого внутри всё переворачивалось, — она не допишет письмо. Не запечатает. Не отправит. — Я ещё не закончила, — сказала она ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я закончу и приду. Дай мне минуту. Щупальце замерло. Потом медленно, нехотя разжалось и стекло обратно на пол, оставляя на коже влажный, прохладный след. Мэл выдохнула, взяла печать, прижала к воску. Герб отпечатался чётко — огонь с четырьмя языками, герб Наследной Принцессы. Сейчас это было личное письмо. Но печать была официальной. Мэл посмотрела на неё секунду, потом убрала в шкатулку. Она встала, подошла к двери, позвала адъютанта. Тот появился мгновенно — вытянулся, глядя куда-то в сторону, на стену, на потолок, только не на неё. Мэл протянула тубус. — Отправить с ближайшей почтовой птицей. Лично Лорду Огня. — Слушаюсь, Ваше Высочество. Адъютант взял тубус и исчез так быстро, будто его и не было. Мэл закрыла дверь, прислонилась к ней спиной на секунду и обернулась. Иви лежала на кровати, подперев голову рукой, и смотрела на неё с выражением, от которого у Мэл внутри всё переворачивалось. Невинное. Очень невинное. Для той, кто только что использовал против неё магию воды самым подлым способом. — Ты всё отправила? — спросила Иви. Мэл медленно оттолкнулась от двери. — Отправила. — Тогда иди сюда, — сказала Иви, похлопывая по кровати рядом с собой. Мэл вернулась к кровати, забралась на неё, нависла над Иви, глядя в эти смеющиеся глаза. — Это было очень и очень подло, — сказала она и укусила её за плечо — не больно, но с намёком. Иви охнула, но не отстранилась. Наоборот — потянулась к ней, и Мэл, пользуясь моментом, попыталась уложить её на спину, перехватить инициативу, отыграться за всё — за щупальце, за покусывания, за ту сладкую, унизительную власть, которую эта девушка имела над ней. Не получилось. Иви перехватила её так, что Мэл не успела даже моргнуть. Одна секунда — и она уже лежала лицом в подушки, а её руки были заломлены за спину и зафиксированы так, что дёрнуться было невозможно. Не больно — просто крепко, надёжно, не оставляя ни малейшего шанса на освобождение. Иви сидела на ней, не давая пошевелиться, и в этом захвате было что-то окончательное, не оставляющее сомнений, кто здесь главный. Мэл дёрнулась — скорее из гордости, чем из реального желания сопротивляться. Второй раз дёрнулась — слабее. Третий раз — просто для вида. — Иви, — сказала она, уткнувшись носом в подушку и почти скуля, — это нечестно. — А что, по-твоему, честно? — спросила Иви, и Мэл почувствовала, как её волосы убирают с шеи, открывая кожу. — Я не… Иви наклонилась к её уху. Мэл почувствовала тепло её дыхания, и внутри всё сжалось в предвкушении. — Тш-ш-ш, — прошептала Иви, и в этом шёпоте было что-то такое, от чего у Мэл подкосились бы колени, если бы она стояла. — Будь хорошей девочкой. Она обмякла. Всё. Сразу. Без остатка. Тело перестало сопротивляться, мышцы расслабились, и она просто лежала, чувствуя, как Иви медленно, не спеша, отпускает её руки. Не потому что победила. Потому что позволила. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль — это неправильно. Она принцесса. Она не должна. Не может. Не имеет права. Но мысль была слабой, далёкой, почти невесомой. Потому что быть «хорошей девочкой» для Иви было слишком приятно, чтобы с этим бороться. Слишком правильно. Слишком. Она закрыла глаза, чувствуя, как пальцы Иви скользят по её спине, распутывая пояс халата. И позволила себе просто быть. Без власти. Без контроля. Без этой вечной, изматывающей борьбы за право управлять всем вокруг. Просто быть. Её. На несколько минут. Или на час. Или на столько, сколько Иви захочет. Мэл выдохнула в подушку и улыбнулась. Сама себе. Потому что признаться в этом вслух было выше её сил. Но здесь, в темноте, с Иви, которая знала её лучше, чем она сама, можно было не признаваться. Можно было просто лежать и чувствовать. Иви провела ладонью по её спине, медленно, лениво, и Мэл почувствовала, как её накрывает сладким, дурманящим теплом, от которого всё внутри превращается в одну сплошную, тягучую нежность. — Хорошая девочка, — прошептала Иви ей в затылок, и Мэл сдалась окончательно. Она больше не сопротивлялась. Ни сейчас. Ни, наверное, никогда. И это было одновременно страшно и совершенно, абсолютно правильно. *** Джей лежал в гамаке и чувствовал, как мозг медленно вытекает через уши. Орудие пытки — иначе этот толстенный том законов Нации Огня он называть не мог — лежало у него на груди, тяжёлое, как могильная плита, и каждая страница этой книги, казалось, была написана специально для того, чтобы сделать его жизнь невыносимой. — Бен, — позвал он, не поднимая головы. — Что значит «диспозиция»? Бен, сидевший на перевёрнутом ящике с книгой на коленях, оторвался от чтения. — Диспозиция — это… — он задумался на секунду. — Ну, это порядок. Как что расположено. — Порядок, — повторил Джей, глядя в потолок. — Порядок. В смысле, если я построил сарай не там, где надо — это нарушение диспозиции? — Не знаю, — честно признался Бен. — Может быть. — А что тогда «превышение диспозиции»? — Это когда построил не там и не так? — Бен, ты издеваешься? — Я сам не понимаю, — голос Бена звучал устало, но терпеливо. — Это всё очень запутанно. Гил, сидевший рядом на куче канатов и читавший какую-то свою книгу — явно не законник, потому что на его лице не было выражения обречённости, — поднял голову. — А если построил, но разобрал? Это считается? — Считается, — вздохнул Бен. — Кажется. — А если разобрал, но не до конца? — не унимался Гил. — Тогда, наверное, считается, но меньше. — А сколько меньше? — Гил, — Джей приподнялся на локте и посмотрел на него с мольбой. — Пожалуйста, перестань усложнять то, что и так сложное. Гил пожал плечами и снова уткнулся в свою книгу. Джей откинулся обратно, чувствуя, как книга на груди поднимается и опускается вместе с дыханием. Тяжёлая. Мерзкая. Ненавистная. Даг, сидевший в углу, вдруг заговорил: — Бен, а что там про добычу полезных ископаемых? Есть что-то про то, где можно копать, а где нельзя? Бен зашелестел страницами, и Джей услышал, как он бормочет под нос, перелистывая раздел за разделом. — Есть, — сказал он наконец. — Очень много. Тут целый раздел про недра. Слушайте: «Владетель земельного надела имеет право на добычу полезных ископаемых, залегающих в пределах его надела, за исключением тех, что объявлены стратегическими Указом Лорда Огня. В случае обнаружения стратегических ископаемых владетель обязан в трёхдневный срок уведомить…» — он замолчал, пробегая глазами дальше, — «уведомить горное ведомство, военное ведомство, ведомство торговли и местную администрацию». — Три ведомства и администрацию, — пересчитал Даг. — Это четыре. — Четыре, — подтвердил Бен. — А если не уведомить? Бен снова зашуршал страницами. — Штраф. Конфискация. И — цитирую — «лишение права на разработку недр в пределах данного надела сроком на десять лет». — Десять лет, — повторил Даг задумчиво. — Это много. — Это если просто не уведомил. А если добывал тайно, то там другое. — И что там? — Сейчас найду… Джей слушал этот разговор и чувствовал, как внутри нарастает глухая, бессильная злоба. Он не хотел знать про недра. Он не хотел знать про диспозиции. Он вообще не хотел знать ни одного слова из этой проклятой книги, которая весила больше, чем его голова, и пахла чернилами и старым пергаментом, как сама смерть. — Бен, — перебил он. Бен поднял голову от книги. — Что? — Я до сих пор не понял разницу между оскорблением чести и оскорблением величия. Это одно и то же? Или разное? И если разное, то за что больше? — Оскорбление величия — это про Лорда Огня и его семью, — объяснил Бен. — То есть если ты оскорбил его, то это одно. А если ты оскорбил кого-то другого — то другое. — И за что могут казнить? Бен снова уткнулся в книгу, и Джей закрыл глаза, чувствуя, как затылок начинает чесаться от всего этого обилия слов. Не затылок даже — что-то внутри головы, где-то между ушами, где, видимо, и хранилась способность понимать слова. Способность, которой у него, судя по всему, не было от рождения. Гил, который всё это время молчал, вдруг спросил: — А если оскорбить не человека, а духа? Это считается? Бен замер с открытым ртом, явно не зная, что ответить. Джей приоткрыл один глаз, посмотрел на Гила, закрыл обратно. — Гил, — сказал он устало, — если ты собрался оскорблять духов, то я вообще не знаю, что тебе посоветовать. Может, они сами тебя накажут, и до закона не дойдёт. — Я не собираюсь, — обиделся Гил. — Я просто интересуюсь. — Интересоваться тоже опасно, — проворчал Джей. — Вдруг какой дух услышит и решит, что это уже оскорбление? В дверях раздался знакомый голос, и Джей почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не то чтобы надежда, но предчувствие, что сейчас, может быть, эта пытка прервётся. — Что происходит? Карлос стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел на них с таким выражением, будто они только что объявили, что собираются переплыть океан в корыте. — Это не мы с ума сошли, — сказал Джей, даже не пытаясь придать голосу бодрости. — Это книга виновата. Она сводит с ума. Я уже забыл, как меня зовут. И зачем я здесь. И что такое солнце. — Солнце — это большая горячая штука на небе, — сказал Карлос с лёгкой улыбкой. — Его иногда можно увидеть, если долго не читать законы. — Не смешно, — буркнул Джей, но уголки губ предательски дрогнули. Он закрыл книгу. — Всё, — сказал он. — Я сдаюсь. Забирайте. Жгите. Топите в море. Я больше не могу. — Нельзя, — сказал Бен. — Почему? — Потому что Мэл приказала. — Мэл сейчас не здесь, — заметил Джей. — Мэл всегда здесь, — ответил Бен с каким-то мрачным смирением, которое Джей не смог разобрать. Наверное, это знание, которое появляется у людей, давно понявших, что от Принцессы Огня не спрятаться. Карлос вошёл в кубрик, держась за стену — шёл сам, без кресла, и от этого у Джея к горлу подкатил комок. Не сейчас. Он не мог сейчас растрогаться, когда у него на груди лежала книга, которая весила больше, чем всё его имущество. — Я пришёл сказать, — Карлос сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — что мы почти добрались. С палубы уже видно летательные аппараты. В небе. Настоящие. Джей сел так резко, что книга с грохотом упала на пол. — Что?! — Летательные аппараты, — повторил Карлос, и улыбка его стала шире. — Большие. Металлические. С крыльями. Они летают. — Я знаю, что такое летательные аппараты, — Джей уже спускал ноги с гамака, чувствуя, как внутри всё трепещет от нетерпения. — Ты видел? Прямо сейчас? Они в небе? — Видел. Прямо сейчас. В небе. — Карлос говорил медленно, с удовольствием растягивая каждое слово. — И их много. Джей уже встал, готовый рвануть на палубу, когда голос Бена остановил его: — Джей. Он замер на месте, чувствуя, как внутри всё падает. — Джей, мы не закончили. — Бен, — Джей повернулся к нему, стараясь говорить убедительно, — мы никогда не закончим. Эту книгу не закончить. Её можно только сжечь. — Мы не будем её жечь, — голос Бена был спокойным, но в нём чувствовалась упрямая нотка, которая означала, что он не отступит. — Нам нужно хотя бы понять, что запрещено. — Запрещено всё, — Джей махнул рукой в сторону книги, валяющейся на полу. — Там запрещено всё, что можно придумать, и ещё много того, что придумать нельзя. Я уже понял. Можно не читать дальше. — Ты не понял, — Бен поднял книгу, стряхнул с обложки невидимую пыль и протянул Джей. — Ты прочитал только три раздела. — Потому что после трёх разделов у человека отваливается голова. Это медицинский факт. Спроси у врача. Карлос, наблюдавший за их перепалкой с явным удовольствием, вдруг сделал шаг назад, к выходу. — Ну, я пойду, — сказал он. — Посмотрю на аппараты. А вы… — он замолчал, подбирая слова, — продолжайте. Удачи. — Карлос, — окликнул его Бен, и Джей почувствовал, как внутри что-то обрывается. — Ты тоже должен. Карлос замер. — Что должен? — Почитать, — Бен кивнул на книгу. — Хотя бы пролистать. На всякий случай. Карлос посмотрел на книгу так, будто это была ядовитая змея, которая в любой момент могла укусить. — Я? — переспросил он. — Зачем? — Ты путешествуешь с нами, — терпеливо объяснил Бен. — Тоже подпадаешь под эти законы. Нужно знать, что можно, а что нельзя. — Я Аватар, — напомнил Карлос с почти детским возмущением. — На меня законы не распространяются. — Распространяются, — Бен был непреклонен. — Мэл так сказала. Джей, чувствуя, что ситуация принимает неожиданный оборот, подхватил: — Карлос, ты же умный. Ты быстро всё поймёшь. Тебе даже читать не придётся — я уже всё прочитал, могу пересказать. — Ты сам ничего не понял, — парировал Карлос. — Ты только что жаловался, что у тебя голова отваливается. — Отваливается, но не до конца, — Джей подошёл к нему, обнимая за плечи и разворачивая обратно в комнату. — Пойдём, посидишь с нами. Мы тебе всё объясним. — Я пожалуюсь Мэл, — пригрозил Карлос, но сопротивлялся слабо. — Когда она и Иви закончат, я ей скажу, что вы меня мучаете. Джей фыркнул. — Ты серьёзно думаешь, что она нас отпустит? — Она добрая, — сказал Карлос, но уже без прежней уверенности. — Добрая, — согласился Джей, вспоминая, как Мэл смотрела на них, когда объявляла приговор. — Как дракон, которому недодали мяса. Она сама нас к этому приговорила, забыл? Это она велела выучить законы. В её отсутствие ты всё равно подчиняешься Бену, как старшему по несчастному случаю. — Это несправедливо, — буркнул Карлос, но сел на свободный ящик, всем своим видом показывая, что он здесь только потому, что его заставили, и вообще он здесь ни при чём. — Справедливость — это вообще сложная тема, — заметил Гил, не отрываясь от своей книги. — Вон, Бен может подтвердить. Бен кивнул, но промолчал, раскрывая том на том месте, где они остановились. Карлос сел на ящик, поджав ноги, и посмотрел на книгу с таким видом, будто она была личным врагом. Джей поймал его взгляд и почувствовал неожиданное родство. Они оба были здесь жертвами. Жертвами обстоятельств, жестокой судьбы и принцессы, которая решила, что знание законов полезно для здоровья. Карлос открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Я поговорю с Иви, — сказал он с видом человека, который только что нашёл идеальное решение. — Она уговорит Мэл отменить это наказание. Мэл её слушается. Джей смотрел на Карлоса, и внутри него что-то дрогнуло. Не надежда — он уже боялся надеяться. Но что-то очень на неё похожее. — Ты правда думаешь, что Иви может её уговорить? — спросил он тише. — Конечно, — Карлос говорил так, будто речь шла о том, что завтра взойдёт солнце. — Они же… ну, ты понимаешь. Джей понимал. Он понимал это уже давно — с тех пор, как заметил, как Иви смотрит на Мэл, когда думает, что никто не видит. И как Мэл смотрит в ответ. И как они исчезают вместе по вечерам. И как возвращаются утром — довольные, расслабленные, и даже вечно напряжённые плечи Мэл становятся чуть мягче на несколько часов. — А если не получится? — спросил он, потому что надежда была опасной штукой, и нужно было застраховаться. — Получится, — отрезал Карлос. — Ты не можешь этого знать, — возразил Бен. — Иви — хороший друг, но Мэл… — Мэл тоже хороший друг, — перебил Карлос с искренней уверенностью. — Она просто не всегда это показывает. Бен открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Гил, оторвавшийся от своей брошюры, перевернул страницу и громко, с выражением, прочитал вслух: — Воспрепятствование исполнению приказа должностного лица путём оказания влияния на близких родственников или лиц, состоящих с ним в интимной связи, карается… — Гил, — сказал Бен. — …штрафом в размере годового дохода, — закончил Гил и поднял голову. На лице его не было и тени вины. — Я просто читаю, что написано. Вам же нужно знать, что запрещено. Вот и знайте. Тишина повисла в трюме такая густая, что слышно было, как где-то наверху, на палубе, матросы перекрикиваются, перебирая снасти. Джей медленно, очень медленно, опустил взгляд на книгу, лежащую у него на груди. Буквы на странице вдруг показались ему не киселем, а чем-то очень, очень ясным. — Карлос, — сказал он. — Иди к Иви. Прямо сейчас. Пока она с Мэл не закончила. И скажи… скажи, что если Мэл не отменит это наказание, то Бен с Гилом найдут ей статью. — Я ничего не ищу, — возразил Гил. — Молчи, — сказал Джей, не глядя на него. Карлос смотрел на них всех по очереди — на Джея с его законом на груди, на Бена с его вытянувшимся лицом, на Гила, который всё ещё держал брошюру, но явно был готов в любой момент найти в ней что-нибудь ещё. И вдруг рассмеялся. Смех был звонким, чистым, совершенно не соответствующим моменту. Он оттолкнулся от косяка, шагнул вперёд, и ноги его — Джей заметил это краем глаза — держались ровно, твёрдо, без дрожи. — Я скажу Иви, — сказал Карлос, подходя к гамаку и забирая книгу из рук Джея. — Скажу, что если Мэл не отменит наказание, то мы все дружно пойдём учить законы, и она пожалеет, что вообще родилась. Джей хотел возразить, сказать, что так нельзя, что Мэл — принцесса, что угрожать принцессе — это, наверное, тоже какая-то статья, которую они ещё не дочитали, но книга, которую Карлос забрал, вдруг перестала давить на грудь, и дышать стало легче. — Ты пойдёшь смотреть на аппараты? — спросил он вместо этого. Карлос кивнул, и лицо его снова засияло. — Только сначала зайду к Иви. А потом — на палубу. Джей, ты должен это увидеть. Они не такие страшные, как дирижабли, но потрясающие. Джей сел в гамаке, свесил ноги и посмотрел на Бена. Бен смотрел на него с выражением, которое Джей не мог прочитать. — Бен, — сказал он, — мы идём смотреть на аппараты. Всё. Хватит. Если Мэл спросит, скажем, что дочитали до конца главы. А если проверит, скажем, что поняли всё так, как поняли, и она сама виновата, что дала нам эту книгу без переводчика. — Это не сработает, — сказал Бен, будто уже сдался. — Сработает, — сказал Джей, спрыгивая с гамака. — Потому что я больше не могу. Я просто не могу. Если я ещё раз увижу слово «субсидиарный», я прыгну за борт. — До берега далеко, — заметил Гил. — Я доплыву, — пообещал Джей и направился к выходу. Карлос уже шёл впереди, лёгкий, почти летящий, и Джей смотрел на него и чувствовал, как внутри отступает то липкое, тяжёлое отчаяние, которое навевали законы. — А ты, — сказал он, поравнявшись с Карлосом, — ты как? Ноги не болят? — Болят, — признался Карлос. — Но это хорошая боль. Джей усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Пошли, герой. Показывай свои аппараты. *** За несколько часов до прибытия в порт Вулонга Мэл стояла у иллюминатора в малой столовой и смотрела, как вода расходится за кормой. Корабль шёл ровно, без качки, и полоска пены тянулась за ними длинная, белая, почти бесконечная — как путь, который они проделали за эти месяцы. Она смотрела на эту пену и думала о том, зачем всё это. Вопрос возникал в голове снова и снова, особенно в такие моменты — когда не нужно было принимать решений, не нужно было говорить, не нужно было быть принцессой. Можно было просто стоять и смотреть на воду. И думать. Она пришла к выводу, что тащит за собой целую компанию людей, и до сих пор не могла сформулировать для себя — зачем. Сначала это был Аватар. Аватар был целью, Аватар был смыслом, Аватар был заданием, которое она должна была выполнить. Живым или мёртвым — не важно. Важно было найти, поймать, обезвредить. Потом Аватар стал союзником, потом — другом, потом — кем-то, кого она везла по миру, потому что обещала помочь. Потом появилась Иви. Потом — Джей. Потом — Ума, Лонни, Даг, Гарри, Гил, Бен. Все они свалились на её голову в разное время, по разным причинам, и теперь вся эта разношёрстная, шумная, нелепая компания жила на её корабле, ела её еду, дышала её воздухом. А она тащила их за собой. Непонятно зачем. Мэл усмехнулась своим мыслям. Папа, наверное, удивился бы, если бы узнал, чем занята его дочь вместо отпуска, куда он её и послал. Ведёт за собой банду беглецов, преступников и сирот, кормит их, поит, одевает, решает их проблемы, вытаскивает из передряг. А они — они просто живут. Не задаются вопросом «зачем». Не пытаются понять, почему принцесса Нации Огня тратит на них своё время. Она повернулась к столу, за которым уже начали собираться. Иви вошла первой, как всегда — тихо, но так, что Мэл почувствовала её присутствие ещё до того, как обернулась. Переглянулись — быстро, без слов, и этого хватило, чтобы Мэл стало чуть легче. Иви села слева от её места, и это тоже было правильно — с той стороны, где она всегда сидела в последнее время. Карлос появился следующим, держась за стену, но уже без чужой помощи. Мэл заметила, как он прошёл от двери до стола сам, и ничего не сказала, только мысленно отметила — ещё один шаг. Он сел напротив, устроился поудобнее и посмотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него, когда он хотел что-то спросить, но ждал подходящего момента. Джей влетел с каким-то шумом, чуть не сбив с ног матроса, который вносил супницы. Гил и Гарри — следом, о чём-то споря, Бен замыкал шествие с книгой под мышкой. Лонни, Ума и Даг пришли вместе, и Мэл заметила, как Лонни что-то тихо сказала Уме, а та усмехнулась, но промолчала. Все расселись, задвигали стульями, загремели ложками, и Мэл подумала, что даже если бы она захотела сейчас что-то сказать, её бы всё равно никто не услышал. Она подождала, пока уляжется первая волна, пока суп разлили по тарелкам, пока шум немного стих. Потом встала. — Я хочу кое-что сказать, — сказала она, легко перекрывая гул. Все замерли. Ложки опустились, разговоры стихли, и Мэл увидела перед собой десять лиц, смотрящих на неё с разной степенью внимания. Карлос — с любопытством, Иви — с лёгкой усмешкой, Джей — с подозрением, Бен — с усталым ожиданием. Она вдруг подумала, что это, наверное, и есть её свита. Её странная, невозможная, нелепая свита. И она понятия не имела, что с ней делать. — Сначала — про законы, — сказала она, глядя на Карлоса. — Я слышала, что ты спрашивал, зачем их учить. Отвечаю: чтобы ты случайно не сделал что-то, за что тебя арестуют. Арест Аватара — это громко, это шум, это проблемы. Если тебя арестуют, я не смогу сделать вид, что не знаю тебя. Придётся вмешиваться. А я не хочу вмешиваться в местные разборки, если можно этого избежать. Карлос кивнул — медленно, обдумывая. — Но учить нужно не всё, — продолжила Мэл. — У вас нет земли, вы не строите, не торгуете. Налоговый и земельный кодексы можете не открывать. Уголовный — посмотрите названия статей в главах. Этого достаточно, чтобы понять, за что посадят, а за что просто оштрафуют. — А за что штрафуют? — спросил Джей, словно проверял, где подвох. — Кодекс о малых нарушениях, — ответила Мэл. — Драки, мелкие кражи, нарушение тишины, распитие спиртного в неположенных местах, хулиганство. Если кто-то из вас вляпается в такое — штраф плачу я. Просто чтобы вы знали и не паниковали. Джей и Гил переглянулись, и Мэл увидела, как на их лицах медленно проступает понимание. И возмущение. — То есть, — медленно произнёс Джей, — мы пытались выучить всё. А надо было только уголовный? — Я вообще не просила вас учить всё, — Мэл говорила ровно, но краем глаза заметила, как дрогнули губы Иви. — Я сказала — полистать, посмотреть, за что могут посадить. Вы сами решили, что нужно выучить наизусть. — Мы не решили, — возразил Гил. — Это Бен сказал, что нужно понять. — Я сказал — нужно знать, что запрещено, — поправил Бен. — А чтобы знать, что запрещено, нужно… — …прочитать его, — закончила за него Мэл. — Что я и сказала с самого начала. Вам не нужно учить весь законнчик, разбираться в куче обстоятельств и нюансов применения закона и судебной практики. Иви, сидевшая слева, подняла голову от тарелки. — Я уже всё посмотрела, — сказала она без тени сомнения. — В первый же день. Там ничего сложного. Джей и Гил уставились на неё с одинаковым выражением — смесь восхищения и обиды. Мэл прикусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. У неё получалось плохо. — Ты… — начал Джей и замолчал. — В первый же день, — повторил Гил. Иви пожала плечами и вернулась к супу. Мэл смотрела на лица Джея и Гила — обиженные, растерянные, немного смешные — и чувствовала, как смех подступает к горлу. Она заставила себя думать о чём-то другом, о серьёзном, о том, что будет дальше, о том, как она объяснит этим людям, что они не могут быть самими собой. Когда опасность миновала, она продолжила: — Теперь — о том, что будет завтра. Все подняли головы. Даже Иви отложила ложку. — Мы заходим в порт Вулонга, — сказала Мэл. — Это крупный город, там много народу, много торговцев, много военных. И соответственно, примерно каждый знает меня в лицо. Она сделала паузу, обводя взглядом лица. — Поэтому для всех будет безопаснее, если никто не будет знать, кто вы на самом деле. Вы — моя свита. Люди, которые меня сопровождают. Никаких Аватаров, никаких беглецов из Царства Земли, никаких перебежчиков. Просто люди из моего окружения. Ума, сидевшая напротив, нахмурилась. — Изображать свиту, — уточнила она. — Это значит ходить за тобой и делать вид, что мы тебе подчиняемся? — Это значит не привлекать внимания, — поправила Мэл. — Если кто-то поймёт, кто вы на самом деле, начнутся вопросы. А вопросы — это внимание. А внимание — это проблемы. — Лица как минимум половины этой компании, — подал голос Бен, — висят на столбах для розыска по всему Царству Земли. И в Нации Огня, возможно, тоже. Если кто-то узнает… — Я уже распорядилась всё снять, — перебила Мэл. — Ещё до того, как мы покинули Ба Синг Се. Объявления о розыске больше не действуют. Бен открыл рот, чтобы возразить, но Мэл продолжила: — А даже если кто-то заметит сходство, никто в жизни не подумает, что в свите Наследной Принцессы могут быть преступники. Это просто не укладывается в голове у нормального человека. Лонни, сидевшая рядом с Умой, покачала головой. — Никто из нас не похож на человека из Нации Огня, — сказала она с полной и абсолютной уверенностью. — Я, Ума, Даг, Карлос — нас видно за милю. — В колониях маги огня смешались с местными, — ответил Джей. — Выглядят как угодно. Смуглые, светлые, пятнистые — кого только нет. Никто не удивится. Мэл посмотрела на него с лёгким удивлением. Джей, который вечно нёс какую-то чушь, сейчас сказал ровно то, что нужно. Она кивнула, принимая его слова, и добавила: — Кроме того, я провела последние месяцы неизвестно где. Никто не удивится, что я составила своё окружение из людей, проверенных сложными условиями и тяжёлыми задачами. Новая свита из непонятно кого вполне впишется в эту историю. Даг, сидевший в углу, поднял голову. — А что вообще требуется от свиты? — спросил он. Гарри, сидевший рядом, фыркнул. — Ходить за Мэл и делать, что она скажет, — ответил он. Мэл посмотрела на него, потом на остальных. — Первый день будет занят встречами, — сказала она. — Местное начальство захочет показать всё, что они достигли. Я должна буду смотреть, слушать, делать вид, что мне интересно. Иви, сидевшая слева, чуть заметно улыбнулась. — Это звучит интересно, — сказала она, и Мэл не поняла, шутит она или говорит серьёзно. Карлос, сидевший напротив, вдруг подал голос: — Когда мы пойдём заказывать седло? Мэл повернулась к нему. Лицо его было напряжённым, как у человека, который боится, что ему снова скажут «подожди». — Либо вечером, если управлюсь, — ответила она, — либо уже на второй день. Карлос нахмурился, но промолчал. Мэл видела, как он сжимает пальцы, как дёргается уголок губ, но он держался, не спорил, не требовал. Это было новым. Она запомнила. — Завтра утром, перед тем как зайдём в порт, вам доставят одежду, — сказала она, возвращаясь к своим мыслям. — Никакой военной формы. Никаких опознавательных знаков. Простая, добротная, чтобы не выделяться. Она села. Подвинула к себе тарелку. Суп остыл, но есть всё равно хотелось. — А теперь ешьте, — сказала она, беря ложку. — Завтра будет долгий день. За столом снова зашумели. Кто-то спросил про седло, кто-то про одежду, кто-то про то, что можно и чего нельзя говорить в городе. Мэл слушала вполуха, сосредоточившись на еде. Мысли снова вернулись к тому, от чего она отвлеклась на время разговора. Она тащила их за собой. Непонятно зачем. Аватар, который должен был стать её трофеем, сидел напротив и ждал, когда ему сошьют седло для бизона. Воительница с острова Мулан, которая несколько недель назад пыталась её убить, теперь была частью её свиты. Бен, которого она когда-то назвала предателем родины, спорил о законах с Гилом, который вообще не должен был здесь оказаться. И все они — все до одного — ожидали, что она всё за них решит. И Мэл решала. Почему-то. Она отправила в рот ложку супа и подумала, что когда-нибудь ей придётся ответить на этот вопрос. Для себя. Не для отчёта, не для политики, не для истории. Просто для себя. Зачем она это делает? Но не сейчас. Сейчас нужно было есть. И готовиться к завтрашнему дню. И делать вид, что всё идёт по плану. Ложка звякнула о край тарелки. Мэл подняла голову и встретилась взглядом с Иви. Та смотрела на неё спокойным взглядом, который всегда появлялся, когда Мэл слишком надолго уходила в себя. Ничего не спрашивала. Просто смотрела. Мэл улыбнулась и отвела глаза первой. *** Иви раньше видела, как Мэл встречают. В Омашу, на Змеином перевале, на острове Бханти. Там официальная церемония была скорее формальностью, чем настоящим событием. Но здесь всё переходило за какую-то грань, за которой начиналось что-то почти неправдоподобное. Оркестр на причале — не пара десятков музыкантов, а целый полк, выстроенный ровными рядами. Военные в парадной форме, такой начищенной, что блестело даже издалека. Флаги и знамёна поднимались на мачтах, и ветер трепал их так, что казалось — небо над портом стало красным, чёрным и золотым. Иви стояла у поручня, чуть позади Мэл, и чувствовала себя так, будто попала в театр, где декорации сделаны слишком хорошо, чтобы быть настоящими. Она перевела взгляд на причал, где толпились люди в парадных мундирах и церемониальных одеждах, и невольно залюбовалась — стройно, красиво, но так неестественно, что хотелось спросить, где спрятаны верёвки, которые дёргают этих кукол. — Тебя всегда так встречают? — спросила она тихо, чтобы никто не услышал. Мэл не обернулась, но Иви заметила, как дрогнули её губы в лёгкой усмешке. — Всегда. Если я не тороплюсь. — А если торопишься? — Тогда они нервничают, — Мэл говорила так, будто речь шла о погоде. — Потому что если принцесса прибывает без предупреждения и без желания смотреть на их достижения, значит, что-то случилось. А если что-то случилось, то, возможно, это по их вине. Иви хмыкнула, представив, как чиновники внизу мечутся, не зная, за что хвататься. Она уже видела такое в Ба Синг Се — тот же страх, та же дрожь в голосах, то же желание угодить, чтобы не попасть под раздачу. — А сейчас ты не торопишься? — Сейчас у меня есть причины позволить им поволноваться, — Мэл чуть заметно повела плечом, и Иви поняла, что она улыбается. — Но не слишком сильно. Им нужно показать мою свиту как можно быстрее. Чем раньше вас все увидят, тем меньше вопросов будет потом. Иви посмотрела вниз, на причал, где чиновники выстроились в шеренгу, ожидая выхода. Самый главный, судя по наряду и медалям, стоял чуть впереди, и лицо его было таким напряжённым, будто он готовился к битве. — А какая у меня роль в этом? — спросила Иви с лёгкой игривостью, которую она позволяла себе только когда они были вдвоём. — Мне нужно что-то изображать? Делать вид, что я важная? Или, наоборот, быть незаметной? Мэл обернулась к ней — быстро, но так, чтобы со стороны это выглядело естественным жестом. Взгляд её скользнул по лицу Иви, остановился на губах, и она, не глядя, взяла её за руку. Поднесла к губам, коснулась кисти — легко, почти невесомо, так, что никто, кроме них, не мог бы заметить. — Вам всем нужно делать две вещи, — сказала она идеально сухо и официально, но глаза смеялись. — Ходить за мной. И делать то, что я скажу. Иви почувствовала, как тепло разливается по запястью, и пришлось сделать усилие, чтобы не улыбнуться слишком широко. — Это всё? — Этого достаточно, — ответила Мэл и отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Внизу засуетились — трап начали выдвигать, матросы забегали по палубе, готовясь к швартовке. Иви отошла на шаг назад, принимая позу подобающей свиты: руки сцепить перед собой, спину выпрямить, лицо сделать спокойным и невозмутимым. Получалось плохо — слишком хотелось улыбаться, глядя, как чиновники внизу поправляют мундиры и медали, будто от этого зависела их карьера. Мэл, стоявшая у самого борта, вдруг повернулась к ней. — Сегодня вечером, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только Иви, — или завтра. Я хочу полетать. Вдвоём. На Тьме. Иви приподняла бровь. — На Тьме? — А что не так с Тьмой? — Всё не так, — Иви говорила с лёгкой насмешкой, но под ней чувствовалась твёрдость. — Ты и Тьма летаете как безголовые. Пике, мёртвые петли, бочки — я это видела. Если я хочу спокойно полетать, я лучше с Чуви. Мэл на мгновение замерла, потом обиженно поджала губы — так искусно, что Иви не сразу поняла, игра это или нет. — Ты меня убиваешь, — сказала Мэл с такой искренней горечью, что Иви на секунду испугалась, не переборщила ли. — Моё сердце разбито. И сердце Тьмы — тоже. — Я найду, чем вас утешить, — Иви старалась говорить серьёзно, но уголки губ предательски дрожали. — Тьме — бекон. А тебе… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — мы придумаем что-нибудь вечером. Вместе. Мэл открыла рот, чтобы ответить, но не успела — внизу зазвучал гимн. Протяжный, торжественный, он поплыл над водой, заставляя всех на палубе замереть и вытянуться. Мэл тоже замерла, но Иви заметила, как дёрнулся её уголок губ — то ли досада, то ли сожаление. Установили трап. Первыми спустились гвардейцы — четверо, несущих на вытянутых руках штандарты с гербом Наследной Принцессы и личным штандартом Мэл — чёрный дракон на ало-золотом поле. Иви смотрела, как они идут, чеканя шаг, и думала, что Мэл, наверное, ненавидит этот момент. Или уже привыкла. Или и то, и другое. За гвардейцами — Мэл. Она ступила на трап, и оркестр грянул с новой силой. Толпа на причале — Иви только сейчас заметила, что за оцеплением собрались сотни, если не тысячи людей, — взорвалась приветствиями. «Наследная Принцесса! Её Высочество! Наследница!» — крики сливались в один сплошной гул, и в этом гуле было что-то… пугающее. Или завораживающее. Иви не могла решить. Мэл шла медленно, с плавной грацией, которая появлялась у неё только в такие моменты. Лицо её было спокойным, почти равнодушным, но Иви знала, что за этой маской скрывается усталое, сосредоточенное внимание. Она ждала, пока Мэл спустится на несколько ступеней, и шагнула следом. За ней — остальные. Иви не оглядывалась, но слышала шаги — Карлос, Джей, Ума, Лонни, все, кто должен был изображать свиту. Они шли за ней, как было оговорено, — чуть отставая, но достаточно близко, чтобы никто не усомнился: это люди принцессы. Иви старалась держать лицо невозмутимым, хотя внутри всё трепетало. Слишком много взглядов, слишком много глаз, которые могли заметить что-то не то. Она смотрела прямо перед собой, на спину Мэл, и считала ступени. Семь. Восемь. Девять. Десять. Мэл ступила на причал, и главный чиновник, толстый, с блестящей лысиной и маслеными глазками — тот, что стоял впереди — шагнул ей навстречу. Кланяться он начал ещё до того, как она спустилась с последней ступени, и Иви подумала, что ещё немного — и он сложится пополам. — Ваше Высочество, мы так рады, — его голос дрожал от волнения, но он старался говорить твёрдо, — это великая честь для нашего скромного города… — Господин мэр, — Мэл кивнула без тени насмешки. — Я наслышана о ваших успехах. Чиновник выпрямился, и лицо его засияло такой гордостью, будто он лично спроектировал каждый летательный аппарат в городе. — Конструкторское бюро и школа авиаторов, Ваше Высочество, — затараторил он, жестикулируя, — за последние два года мы увеличили выпуск учебных аппаратов на сорок процентов, а боевых… — Я вижу, — перебила Мэл с заметным одобрением. — Ваши успехи впечатляют. Чиновник расплылся в улыбке, а Иви, стоявшая чуть позади, почувствовала, как к горлу подступает смех. Она смотрела на эту сцену — на Мэл, которая умело раздавала комплименты, на чиновника, который таял от каждого слова, — и думала, что это, наверное, и есть политика, о которой она так мало знала. Она перевела взгляд на других чиновников, стоявших позади. Они смотрели на Мэл с тем же напряжением, с той же надеждой, и Иви вдруг поняла, что для них это не спектакль. Для них это жизнь. Карьера. Будущее. Иви краем глаза заметила движение — кто-то из «свиты» отходил в сторону. Она покосилась, стараясь не поворачивать голову. Ума. Потом Лонни. Потом Даг. Они отступали в тень зданий, незаметно, но быстро, будто делали это каждый день. Сзади слышались шаги — Джей, Гил, Гарри, Бен. Они тоже уходили, но не все сразу, а по одному, растворяясь в толпе встречающих, которые, кажется, вообще не обращали на них внимания. Над головами вдруг засвистело, и Иви невольно подняла голову. Летательный аппарат пронёсся над причалом так низко, что она почувствовала ветер от его крыльев. Металлический, сверкающий на солнце, с длинными, узкими крыльями и каким-то странным, вытянутым носом. За ним — второй, третий, целая эскадрилья, выстроившаяся в чётком строю. Чиновники внизу загалдели, показывая на небо, и Мэл, подняв голову, смотрела на пролетающие аппараты с выражением, которое Иви не могла прочитать. Интерес? Удовольствие? Или то же самое, спокойное, оценивающее внимание, с которым она смотрела на чиновников? Иви воспользовалась моментом. Она шагнула ближе к Мэл — так, чтобы никто не заметил, — и прошептала, почти касаясь губами её уха: — Твоя свита разбежалась. Мэл не дрогнула. Не повернулась. Только глаза её чуть заметно сузились, и в них на долю секунды мелькнуло что-то — не злость, скорее, понимание, смешанное с досадой. — Идиоты, — выдохнула она одними губами, но Иви почувствовала, как в этом слове клокочет гнев. — Ума была первой, — добавила Иви. — Она и Лонни. Потом Даг. Остальные — следом. Мэл молчала несколько секунд. Иви видела, как работают её мысли — быстро, чётко, оценивая каждую деталь, каждый возможный исход. Потом она чуть заметно кивнула, и Иви поняла — план готов. — Спасибо, — сказала Мэл с такой искренней признательностью, что Иви на мгновение растерялась. А потом Мэл повернулась к ней — плавно, грациозно, будто это был жест, давно отрепетированный и отрежиссированный. Её рука легла на локоть Иви — легонько, почти невесомо, но так, что сомнений не оставалось: это место по праву принадлежит ей. Чиновник посмотрел на Иви с новым, повышенным интересом, и Иви почувствовала, как внутри всё сжимается. Она улыбнулась спокойной, уверенной улыбкой, которая, как она надеялась, соответствовала новому статусу, — и чуть заметно кивнула. Чиновник кивнул в ответ, и в глазах его мелькнуло что-то — любопытство, смешанное с опаской. Иви видела это выражение уже много раз. Оно означало: «Кто эта женщина? Откуда она взялась? Почему принцесса так с ней обращается?» Ответов у него не было. И, судя по лицу, он не собирался их искать. — Ваше Высочество, — сказал он, снова обращаясь к Мэл, но бодрее, увереннее, — позвольте пригласить вас на экскурсию. Мы подготовили программу, которая, надеюсь, вас заинтересует. Конструкторское бюро, школа авиаторов, испытательный полигон… — С удовольствием, — ответила Мэл, и её пальцы чуть заметно сжали локоть Иви. — Я давно хотела увидеть ваши достижения. Чиновник расплылся в улыбке и, поклонившись, жестом пригласил их следовать за ним. Иви ступила вперёд, чувствуя под пальцами тёплую ткань рукава, и подумала, что экскурсия обещает быть куда интереснее той, что была в Ба Синг Се. *** Бен чувствовал, как с каждым шагом плечи расправляются сами собой. Солнце грело лицо, ветер трепал волосы, и впервые за долгое время можно было просто идти, не оглядываясь, не подстраиваясь, не чувствуя на себе чужого взгляда. Где-то там, на причале, Мэл продолжала своё представление — принимала почести, раздавала улыбки, позволяла чиновникам рассыпаться перед ней мелким бисером. Бен усмехнулся своим мыслям и поймал себя на том, что ухмыляется. Пусть теперь сама с ними разбирается. Пусть улыбается. Пусть делает вид, что ей интересны их доклады о процветании и росте производства. А они — они будут гулять. Он заслужил этот день. Заслужил свободу от её тени, которая накрывала весь корабль, каждое утро, каждый разговор, каждую минуту, когда она входила в комнату. Всю дорогу до порта он думал о том, что скажет, если она спросит. «Я устал», — скажет он. «Я не мог больше смотреть, как эти люди, которые работали всю жизнь, прыгают перед тобой, как дрессированные пёсики». Она, конечно, разозлится. Будет сверлить его взглядом, от которого хочется провалиться сквозь палубу. Скажет что-нибудь про дисциплину и долг, про то, что они должны были оставаться с ней, а не разбегаться, как только появилась возможность. Но сейчас, когда солнце светило так ярко, а воздух пах не морем и металлом, а хлебом и цветами, ему было всё равно. Пусть орёт. Пусть делает что хочет. Сегодня он не будет думать о ней. — Бен, ты чего улыбаешься? Джей шёл рядом, заложив руки за голову, и выглядел так, будто только что выиграл главный приз в лотерею. Бен пожал плечами, не сбавляя шага. — Солнце. Хороший день. — Точно, — Джей довольно кивнул. — Погода отличная, город красивый, и мы сбежали. Идеальный день. Впереди, обгоняя их на полшага, Даг шёл молча, разглядывая вывески, дома, редких прохожих, которые попадались навстречу. Рядом с ним Ума крутила головой, явно высматривая что-то своё. Гил и Гарри замыкали шествие, переговариваясь вполголоса. Лонни шла чуть в стороне, и Бен заметил, как её взгляд цепляется за каждую подворотню, каждый перекрёсток — привычка, от которой, наверное, невозможно избавиться. — Так, — сказал Даг, останавливаясь на перекрёстке, и все замерли. — Куда идём? Вопрос повис в воздухе, и Бен с удивлением понял, что никто из них не думал об этом дальше «сбежать». Просто сбежать. Просто уйти. Просто дышать. Теперь, когда первая эйфория прошла, нужно было решать, что делать дальше. — Я за город хочу, — сказал Даг, оглядываясь на пустынную улицу, ведущую к окраине. — Попрактиковаться. Здесь камня нет, а там, за стенами, должно быть. Джей тут же оживился. — Да! Я с тобой. Тоже давно не… — он резко замолчал и кивнул в сторону домов, — практиковался. Бен хотел сказать, что хотел бы найти книжную лавку, но Гил опередил его. — А мы, — сказал он, кивая на Уму, — пойдём искать нормальную рыбу. Не ту, что топят в остром соусе, а настоящую. Жареную. С хрустящей корочкой. — Я с вами, — тут же отозвалась Лонни. — И я, — добавил Гарри. Джей посмотрел на них с таким выражением, будто его предали. — То есть вы не хотите посмотреть, как я… — Джей, — Ума говорила терпеливо, как с ребёнком, который никак не может понять очевидного, — мы найдём таверну, где можно поесть, а вы с Дагом потренируетесь. Потом встретимся здесь же и пойдём обедать вместе. Все. — А если мы проголодаемся раньше? — Тогда вы будете ждать нас голодными, — ответил Гил, с таким удовлетворением, будто он уже представлял эту картину. Джей открыл рот, закрыл, потом махнул рукой и отвернулся. Бен смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Они спорили, препирались, обижались, но в этом не было злобы — только та лёгкая, беззаботная уверенность, которая появляется, когда ты знаешь, что люди, с которыми ты споришь, всё равно останутся с тобой. Карлос, стоявший всё это время чуть поодаль, вдруг подал голос: — А мне нужно к седельнику. Все повернулись к нему. Карлос говорил спокойно, но Бен видел, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы, как он ждёт, что сейчас кто-нибудь скажет «подожди» или «успеется». — К седельнику? — переспросил Джей. — Ты хочешь сейчас, сразу? — Хочу, — ответил Карлос с неудержимым нетерпением. — Мне нужно седло. Я ждал достаточно. На секунду все замолчали. Потом Джей хлопнул Карлоса по плечу. — Тогда мы с тобой, — сказал он без тени сомнения. — Не пойдёшь же ты один. — Я с ним пойду, — сказал Бен, и сам удивился тому, как быстро сорвались эти слова с языка. Карлос повернулся к нему. Глаза его были спокойными, даже благодарными, и Бен подумал, что, наверное, это правильно. Он не знал, как объяснить, зачем вызвался. Может, потому что никто другой не вызвался. Может, потому что Карлос был здесь самым младшим и самым уязвимым, и кто-то должен был присмотреть за ним. Может, потому что ему надоело сидеть в тени Мэл, и он хотел доказать самому себе, что способен на что-то, кроме чтения законов и споров о них. — Хорошо, — сказал Карлос просто. — Пойдём. — Тогда встречаемся здесь, — повторила Ума, обводя взглядом всех. — Через пару часов. И, — она посмотрела на Джея, — не опаздывайте. Я слишком давно не видела приличную рыбу. — Не опоздаем, — пообещал Джей. Они разошлись. Даг и Джей свернули к окраине, туда, где за стенами города начинались поля и пустыри. Ума, Лонни и Гарри — в другую сторону, где улицы были шире, вывески ярче, а запахи вкуснее. Бен смотрел им вслед, чувствуя, как внутри отпускает последнее напряжение. Они были здесь, в этом городе, и всё было хорошо. — Пойдём? — спросил Карлос, и Бен кивнул. Они пошли вверх по улице, туда, где, судя по вывескам, начинался рынок. Город жил своей жизнью, но странно, непривычно тихой. Бен заметил это не сразу — только когда они прошли уже несколько кварталов, а вокруг всё ещё было пусто. Лавки открыты, товары разложены, но покупателей нет. Продавцы сидят у прилавков, лениво переговариваются, поглядывают в сторону порта. — Странно, — сказал Карлос, оглядываясь. — Город большой, а людей почти нет. Бен усмехнулся. Он знал, почему улицы пусты. Знал с того момента, как они ступили на причал. Но Карлос не знал. Он был слишком занят своими мыслями, своим седлом, своей новой, такой хрупкой свободой. — Все на причале, — ответил он. — Смотрят на наследницу престола. Карлос кивнул — медленно, обдумывая. — А она, наверное, ненавидит это, — сказал он. Бен удивился. — Думаешь? — Знаю, — Карлос говорил уверенно, как о чём-то давно решённом. — Она не любит, когда на неё смотрят. Не так. Не как на принцессу. Она хочет, чтобы её… — он замолчал, подбирая слова. — Чтобы её видели. Просто видели. А не разглядывали. Бен смотрел на Карлоса и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное, незнакомое. Мэл, которая хочет, чтобы её видели. Мэл, которая ненавидит, когда на неё смотрят. Он никогда не думал об этом. Для него Мэл всегда была той, кто смотрит. Кто оценивает. Кто решает. А теперь, слушая Карлоса, он вдруг подумал, что, возможно, ошибался. Возможно, она тоже хотела чего-то простого. Чего-то, что никогда не могла получить. — Ты был в Нации Огня? — спросил он, меняя тему. — До войны? Карлос кивнул. Они шли медленно, не торопясь, и Бен чувствовал, как солнечный свет ложится на плечи, как ветер, пахнущий хлебом и цветами, путается в волосах. Хороший день. Самый хороший за долгое время. — Я мало что помню. Но помню, что здесь было красиво. И тихо. — А сейчас? Карлос огляделся. Улица была широкой, дома — высокими, с черепичными крышами и резными ставнями. Всё было чистым, аккуратным, ухоженным. И чужим. — Людей больше, — сказал он наконец. — И технологии… — он снова замолчал, подбирая слова. — Я видел, как первые железные корабли отходят от порта. А сейчас в небе дирижабли. Он замолчал, и Бен не стал его торопить. Он шёл рядом, слушал, как ветер свистит в узких улочках, как где-то вдалеке перекликаются торговцы, и думал о том, что этот мальчик, который видел столько смерти и разрушения, сейчас смотрит на мир, который когда-то знал, и находит его чужим. Рынок был почти пуст — только продавцы, которые скучали за прилавками, да редкие покупатели, которые, как и они, сбежали от официальной церемонии. Бен остановился, оглядывая ряды, и почувствовал, как внутри шевелится что-то неприятное, настойчивое. — Нужно спросить у кого-нибудь, где тут седельник, — сказал он, пытаясь не думать о том, что его организм выбрал самый неподходящий момент, чтобы напомнить о себе. Карлос кивнул, оглядываясь, и Бен понял, что ждать дальше нельзя. — Карлос, — сказал он, — подожди меня здесь. Я быстро. Карлос посмотрел на него с удивлением, но кивнул, и Бен, не дожидаясь вопросов, направился к ближайшей таверне. Внутри было прохладно и пахло хлебом и жареным луком. Бен огляделся — пустой зал, стойка, за которой стоял хмурый мужчина в переднике, и несколько столов, за которыми никто не сидел. — Простите, — сказал Бен, подходя к стойке, — можно воспользоваться вашим… — Только для посетителей, — перебил трактирщик, даже не дав ему договорить. Голос у него был хриплый, прокуренный, и смотрел он на Бена так, будто тот пришёл просить милостыню. Бен открыл рот, чтобы возразить, и в этот момент понял, что у него нет денег. Совсем. Ни медяка. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я… — Дяденька, — раздался голос сзади, и Бен обернулся. Карлос стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на трактирщика с тем выражением, которое Бен видел у него, когда он хотел что-то выпросить. Невинное. Очень невинное. — А у вас есть десерты? Трактирщик перевёл взгляд с Бена на Карлоса, с Карлоса на Бена. Лицо его медленно менялось — от хмурого к заинтересованному. — Десерты? — переспросил он. — Какие тебе? — Любые, — Карлос сделал шаг вперёд, и Бен заметил, как он слегка припадает на ногу, как держится за стену. Но трактирщик, кажется, этого не видел. Он видел только ребёнка, который просит сладкого. — Но у меня есть деньги. Трактирщик усмехнулся — не зло, скорее, снисходительно. — Для тебя найдётся кое-что, — он полез под прилавок и вытащил оттуда небольшую тарелку с какой-то сушёной закуской. — Водоросли. Солёные. Дёшево и вкусно. Карлос взял тарелку, достал из кармана несколько медяков — Бен не видел, сколько именно, но трактирщик кивнул довольно. — А мой друг, — Карлос кивнул в сторону Бена, — может воспользоваться вашим туалетом? Трактирщик посмотрел на Бена, на медяки в руке Карлоса, на тарелку с водорослями и махнул рукой. — Иди, — сказал он, и Бен, не дожидаясь повторения, шагнул в глубь таверны. — А ты, — услышал он голос трактирщика за спиной, — иди отсюда. Рано тебе ещё в таких местах бывать. Сегодня такой день, что проверяющие с нас три шкуры спустят за детей в заведении. Ты уж извини. — Спасибо, — сказал Карлос, и Бен услышал, как дверь за ним закрылась. Когда Бен закончил дело и вышел, улица была пуста. Он огляделся, ожидая увидеть Карлоса, который, наверное, сидит где-нибудь на ступеньках и жуёт свои водоросли. Но Карлоса не было. — Карлос? — позвал он, оглядываясь. Никто не ответил. Бен прошёл до угла, заглянул в соседний переулок. Пусто. Вернулся к таверне, заглянул внутрь — трактирщик протирал стойку и делал вид, что его не существует. Вышел на середину улицы, огляделся по сторонам. — Карлос! — позвал он громче. — Ты где? Тишина. Только ветер гонял пыль по мостовой, да где-то вдалеке слышались голоса — с причала, где всё ещё продолжалась церемония. Бен пошёл в одну сторону, потом в другую. Заглянул в каждую дверь, в каждую подворотню. Карлоса не было нигде. Он остановился посреди улицы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Не может быть. Он же только что был здесь. Стоял в дверях. Разговаривал с трактирщиком. Куда он мог деться за несколько минут? — Карлос! — крикнул он в последний раз, но голос сорвался, и эхо разнеслось по пустым улицам, не встретив ответа. Бен прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Карлос пропал. Ребёнок, за которым он обещал присмотреть — пропал. В чужом городе, где его могли узнать. Где могли сделать с ним что угодно. Он выругался — тихо, сквозь зубы, — и рванул в ту сторону, куда ушли Ума с остальными. Нужно было найти их. Нужно было найти Карлоса. Нужно было успеть, пока не случилось что-то, что нельзя будет исправить. *** Карлос чуть отошёл от таверны, нашёл взглядом скамейку у стены, сел, чувствуя, как ноги с облегчением отдыхают от ходьбы. Водоросли оказались солёными, хрустящими и неожиданно вкусными — он отправил в рот ещё один кусочек, жуя медленно, чтобы растянуть удовольствие. Улица была пустой, но не мёртвой. Где-то вдалеке слышались голоса — с причала, где всё ещё продолжалась церемония. А здесь, в тени домов, было тихо и спокойно. Карлос смотрел на вывески, на резные ставни, на черепичные крыши, которые блестели на солнце, и думал о том, что город выглядит так, будто его только что вымыли и начистили к празднику. Интересно, везде так или только там, где могла пройти делегация? Он уже собрался встать и пройти чуть дальше, посмотреть, что там, за поворотом, когда тень упала на скамейку. — Эй, ты! Карлос поднял голову. Перед ним стояли двое в форме — тёмно-красной, с блестящими пуговицами и нашивками на рукавах. Патруль, понял он, но расслабиться не успел. — Ты чего шатаешься? — спросил тот, что повыше, будто поймал закоренелого преступника. Карлос открыл рот, чтобы объяснить, но второй уже схватил его за локоть, поднимая со скамейки. — Школа, марш, — рявкнул он. — Сказано же — всем по домам или в школу. А ты что? — Я не… — Не разговаривай, — перебил первый, подхватывая его с другой стороны. — Нашли время прогуливать, когда патрули удвоили. Карлос дёрнулся, пытаясь высвободиться, но руки держали крепко. Он хотел сказать, что он не школьник, что он вообще не из этого города, что он просто ждёт друга — но слова застревали в горле, потому что патрульные уже тащили его вперёд, и сил сопротивляться не было. — Водоросли отдай, — сказал тот, что повыше, выхватывая свёрток из ослабевших пальцев. — Нашёл время гадости жевать. — Это не гадости, — возмутился Карлос, но тарелку уже выбросили в ближайшую урну, и он только успел проводить её взглядом. Его вели быстро, не спрашивая, не объясняя, и Карлос, который поначалу испугался, вдруг понял, что они приняли его за школьника. Обычного, местного, который вместо уроков шатается по улицам. Он почти улыбнулся — ну, в школе так в школе. Значит, не в тюрьму. Значит, всё не так страшно. Здание, к которому его привели, было массивным, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. Карлос успел разглядеть вывеску: «Школа авиаторов». Внутри было прохладно и пахло мелом и старым деревом. Патрульные передали его женщине в строгом тёмном платье, с высоко заколотыми волосами и таким лицом, будто она съела что-то кислое. — Опять прогульщик? — спросила она. — На улице шатался, — отрапортовал первый патрульный. — Водоросли жевал, никуда не торопился. Женщина окинула Карлоса взглядом, и он вдруг почувствовал себя маленьким, незащищённым, будто она видела его насквозь. Она смотрела долго, слишком долго, и Карлос уже приготовился к тому, что сейчас его разоблачат, когда она сказала: — Ты не из нашей школы. Это было не вопросом. Карлос сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я… недавно приехал, — сказал он. — Мы… — Всё, — перебила женщина, и Карлос понял, что она уже приняла решение. — Время сейчас такое. Сами знаете, — она повернулась к патрульным, и те понимающе закивали. — Её Высочество в городе, проверки, инспекции. Не можем мы позволить, чтобы дети по улицам болтались. Она снова посмотрела на Карлоса, и в глазах её мелькнуло что-то — не жалость, скорее, усталое понимание. — Ничего не поделаешь, — сказала она, и Карлос понял, что спорить бесполезно. — Иди за мной. Посидишь на уроках до вечера, а там — домой. Твои родители где работают? Скажешь потом, я с ними свяжусь. Карлос промолчал, надеясь, что к вечеру он что-нибудь придумает. Или Бен найдёт. Или Мэл. Мэл точно найдёт. Она повела его по коридору, и Карлос плёлся следом, чувствуя, как тяжелеют ноги. Хорошо, что он успел отдохнуть на скамейке. Хорошо, что водоросли хоть немного утолили голод. У дверей одного из классов женщина остановилась, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Карлос замер на пороге, чувствуя на себе взгляды десятков детей — все они сидели за партами, смотрели на доску, на учительницу, на него, и в этих взглядах было любопытство, скука и лёгкое, детское злорадство: новенького привели. Учительница — молодая женщина с усталым лицом и мелом на пальцах — подошла к старшей по дисциплине, и они зашептались. Карлос слышал обрывки: «на улице», «патрульные», «проверки», «нельзя, чтобы болтался». Учительница вздохнула, кивнула, и Карлос понял, что его судьба решена. — Проходи, — сказала она. — Ребята, это… — она запнулась, глядя на Карлоса. — Как тебя зовут? Карлос открыл рот, чтобы сказать правду, и вовремя прикусил язык. Карлос — это слишком заметно. Карлос — это Аватар. Аватар — это проблемы. Он выпалил первое имя, которое пришло на ум, — имя друга, которого не видел сто лет. — Диего, — сказал он, и голос прозвучал почти твёрдо. — Диего, — повторила учительница. — Он будет учиться у нас сегодня. Надеюсь, вы поможете ему освоиться. Карлос кивнул, чувствуя, как щёки начинают гореть. Дети смотрели на него, и в этих взглядах было всё — любопытство, равнодушие, лёгкая насмешка. Он опустил голову, надеясь, что его оставят в покое, но учительница, видимо, заметила что-то ещё. — Сними повязку, — сказала она. — У нас в школе запрещено носить головные уборы во время занятий. Карлос замер. Рука сама потянулась ко лбу, к краю ткани, которая прикрывала стрелу. — У меня… — начал он и замолчал, не зная, что сказать. Учительница ждала. Дети ждали. — У меня на лбу очень уродливый шрам, — сказал Карлос. — Мне неловко, когда на него смотрят. Можно я оставлю? Учительница посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то — не жалость, скорее, понимание. — Хорошо, — сказала она. — Садись. Карлос выдохнул и, не поднимая головы, прошёл в конец класса, к самой дальней парте. Устроился на жёстком стуле, положил руки на стол, чувствуя, как дерево холодит пальцы. Доска была далеко, но видно хорошо. Жаль, что он не понимал ни слова из того, что на ней написано. Учительница тем временем вернулась к доске, взяла мел, и Карлос увидел, как под её рукой появляются столбцы цифр, букв, каких-то значков, которых он никогда раньше не видел. Она писала быстро, уверенно, и класс затих — только мел скрипел по доске да где-то вдалеке слышались голоса. Карлос смотрел на эти знаки и чувствовал, как внутри нарастает глухое, бессильное раздражение. Он знал, что это называется математикой — название он прочитал на учебнике, который лежал на соседней парте, — но что означали все эти цифры и буквы, он не понимал. Он попытался уловить связь, вспомнить хоть что-то из того, что ему когда-то рассказывали. Цифры он знал, и часть расчётов была ему понятна. Но здесь, кроме цифр, были и другие символы — кривые, странные, с палочками и чёрточками, которые складывались в непонятные формулы. Учительница что-то объясняла, водила указкой по доске, и дети слушали, кивали, что-то записывали. Карлос сидел, глядя на неё, и чувствовал себя чужим. Не в этом городе, не в этой школе — чужим в этом времени, где люди научились летать на металлических птицах и писать такие знаки, которые он не мог прочитать. Он взял лист бумаги и грифель, которые ему положили на парту, и начал переписывать. Старательно, аккуратно, выводя каждую палочку, каждый крючок, каждую закорючку, которая появлялась на доске. Буквы получались кривыми, цифры — неровными, но он писал, надеясь, что когда-нибудь, потом, он сможет понять, что всё это значит. Учительница закончила объяснять, обернулась к классу, и Карлос опустил голову, делая вид, что разбирается в записях. Она прошла между рядами, заглядывая в тетради, поправляя ошибки, и Карлос чувствовал, как внутри всё сжимается — сейчас подойдёт, увидит, спросит что-нибудь. Она остановилась у его парты, посмотрела на лист, где кривыми, неуверенными буквами было написано то, что он пытался скопировать, и ничего не сказала. Просто прошла дальше, к следующему ученику, и Карлос выдохнул, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. Он смотрел на свои каракули и думал о том, что, наверное, это всё как-то связано с летательными аппаратами. Мэл говорила, что в школе авиаторов учат математике, что без неё нельзя рассчитать крыло или понять, как ветер поднимает машину в воздух. Он хотел понять, хотел научиться, но сейчас, глядя на доску, где белели столбцы непонятных знаков, чувствовал только пустоту. Где-то впереди мальчик с аккуратно приглашенным пучком обернулся, посмотрел на него, на его лист, и усмехнулся — не зло, скорее, снисходительно. Карлос поймал его взгляд, и внутри шевельнулось что-то, похожее на злость. Он не был глупым. Он просто не знал. Не мог знать. Его учили другому — ветру, небу, балансу, тому, как летать на бизоне и чувствовать воздух. А это… это был чужой язык. Он взял грифель крепче и продолжил писать, стараясь, чтобы буквы получались ровнее. Мальчик отвернулся, и Карлос остался один — на дальней парте, в чужом классе, в чужом городе, где его никто не знал. Водоросли давно кончились, и в животе урчало. Ноги ныли после долгой ходьбы. А на доске появлялись всё новые и новые знаки, которые он не понимал. Карлос писал, глядя на доску, и думал о том, что, наверное, это и есть жизнь — сидеть в чужом классе, переписывать то, чего не понимаешь, и ждать, когда всё закончится. Ждать, когда придёт Бен. Или Мэл. Или кто-нибудь, кто сможет его отсюда забрать. Он смотрел на окно, за которым светило солнце, и думал о том, что, наверное, в небе сейчас летают аппараты, которые он хотел увидеть. А он сидит здесь, на жёстком стуле, и учит математику. Он опустил голову на сложенные руки и закрыл глаза на секунду. Учительница что-то говорила, дети отвечали, мел скрипел по доске. *** Мэл поняла, что мэр намерен показать всё, что только можно показать, ещё на причале, когда он начал перечислять достижения города, не давая ей вставить ни слова. Теперь, когда они шли по огромному, залитому солнцем полигону, где военные и гражданские инженеры суетились вокруг каких-то механизмов, она убедилась в этом окончательно. Ей показывали макеты, прототипы, чертежи, испытывали новое оборудование, демонстрировали результаты испытаний. Мэл смотрела, слушала, кивала, задавала вопросы, иногда — достаточно острые, чтобы чиновники начинали нервничать, а инженеры — оживляться. Иви шла рядом, чуть позади, и Мэл чувствовала её присутствие. Не как тень — как опору. Тёплую, спокойную, надёжную. И ей нравилось показывать Иви всё это. Нравилось видеть, как её глаза загораются, когда очередная машина поднималась в воздух, как она, прикусив губу, следит за манёврами, как потом, встретившись с ней взглядом, едва заметно улыбается. Мэл ловила себя на том, что смотрит на неё чаще, чем на демонстрируемые чудеса техники. И каждый раз, когда их взгляды встречались, внутри разливалось что-то тёплое, почти запретное. Они остановились у ограждения, за которым готовилось очередное испытание. Мэр что-то оживлённо рассказывал — Мэл слушала вполуха, потому что вверху, на площадке дирижабля, человек в лётном комбинезоне проверял лямки массивного рюкзака. Изобретатель, стоявший рядом, нервно поправлял очки и сверялся с какими-то записями. — Ваше Высочество, — мэр говорил торжественно, как фокусник, объявляющий главный номер, — позвольте представить вам новейшую разработку нашего конструкторского бюро. Парашют. Устройство, позволяющее человеку покидать летательный аппарат на любой высоте и оставаться в живых. Мэл подняла бинокль. Человек уже вышел на платформу, закрепил рюкзак, проверил лямки. — Прыжок будет осуществлён с высоты триста метров, — продолжал мэр. — Доброволец — опытный испытатель, прошедший специальную подготовку. Мы надеемся, что результаты испытаний… Он не договорил — вверху что-то мелькнуло, и Мэл, вскинув бинокль, успела заметить маленькую фигурку, отделившуюся от дирижабля. Человек падал, и Мэл знала, что это такое — падать с высоты, чувствовать, как земля несётся навстречу, как воздух свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле. Она летала на Тьме с семи лет, но каждый раз, когда дракониха шла в пике, в ней просыпался этот древний, животный страх высоты. И каждый раз знание, что Тьма не даст ей упасть, побеждало его. У этого человека не было драконьих крыльев рядом, но он всё равно побеждал. А потом — рюкзак на спине человека раскрылся. Мэл видела, как выстреливает вверх огромный купол, как он наполняется воздухом, как падение превращается в плавное, медленное парение. Человек, ещё секунду назад летевший к земле камнем, теперь опускался так неспешно, будто его держали на невидимых нитях. — Невероятно, — выдохнула Иви рядом с поражённым восхищением. Человек коснулся земли, постоял секунду, будто не веря, что жив, а потом сорвал с себя лямки и, подпрыгивая, замахал руками. Из толпы наблюдающих донеслись крики — то ли овации, то ли ещё что-то, Мэл не разобрала. Она опустила бинокль и повернулась к мэру, который стоял, выпятив грудь, и явно ждал похвалы. — Впечатляет, — сказала Мэл с одобрением, которого от неё ждали. — Я хочу, чтобы этот человек и конструктор получили награду. За смелость и за изобретательность. Организуйте. Мэр закивал, и его лицо расплылось в довольной улыбке. Иви, стоявшая чуть позади, вдруг наклонилась к её уху — так, чтобы никто не заметил. — Тебе бы такой, — прошептала она с лёгкой, игривой ноткой, которую Мэл так любила. — На всякий случай. Мало ли что. Мэл усмехнулась, но промолчала. Мэр, стоявший слишком близко и явно ловивший каждое слово, услышал. Он тут же выпрямился, лицо его засияло, и он повернулся к кому-то из свиты. — Немедленно подготовить прототип для Её Высочества! — скомандовал он, и Мэл заметила, как побелел стоявший рядом инженер. — Господин мэр, — голос изобретателя был тихим, но твёрдым. Он вышел вперёд, и Мэл увидела, как он бледен, как дрожат его руки. — Прототип… мы не можем отдать прототип. Это опасно. Мы ещё не завершили расчёты соотношения массы тела и площади купола. Нам нужно просчитать возможные зависимости, иначе… Он замолчал, видимо, поняв, кому возражает. Мэр побагровел, открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но Мэл остановила его жестом. — Вы правы, — сказала она, глядя на изобретателя. Тот выдохнул, и Мэл заметила, как дрожь в его руках стала чуть слабее. — Новинка должна быть сначала испытана, а только потом идти в применение. Это разумно. Она помолчала секунду, давая ему осознать, что его услышали. — И смело с вашей стороны — возражать начальству, когда речь идёт о безопасности. Это качество, которое я ценю. Запомните. Изобретатель поклонился, и Мэл отвернулась, давая знак, что разговор окончен. Мэр, всё ещё красный, но уже не от гнева, а от смущения, засеменил рядом, что-то бормоча про технику безопасности и о том, что он, конечно же, всё проверит, прежде чем предлагать. Иви молчала, но Мэл чувствовала на себе её взгляд. Тёплый, одобрительный. Она не оборачивалась — только чуть заметно улыбнулась уголком губ, чтобы никто, кроме Иви, не заметил. Они прошли ещё немного, и Мэл, глядя на очередной ангар, где, судя по звукам, что-то собирали, спросила как бы между прочим: — А как у вас обстоят дела со школой? Я слышала отличные отзывы. И о преподавателях, и о подготовке. Мэр, обрадованный сменой темы, тут же оживился. — Школа авиаторов — наша гордость, Ваше Высочество, — затараторил он. — Лучшие преподаватели, лучшие программы, лучшие… — он запнулся, видимо, подбирая слово, — лучшие ученики, конечно. Если Ваше Высочество позволит, я приглашу директора. Он сможет рассказать подробнее. — Пригласите, — кивнула Мэл. Директор появился быстро — видимо, его держали наготове. Это был сухой, подтянутый мужчина в идеально выглаженном одеянии, с сединой на висках и умными, быстрыми глазами. Он поклонился, представился и замер в ожидании. — Расскажите о школе, — сказала Мэл, и директор, видимо, только этого и ждал. Он говорил хорошо — чётко, по делу, без лишнего пафоса. О программах, о преподавателях, о том, как отбирают учеников, о том, сколько выпускников потом идут в конструкторские бюро, а сколько — в лётные части. Мэл слушала, кивала, иногда задавала вопросы — достаточно точные, чтобы директор понял: перед ним не просто принцесса, которая делает вид, что ей интересно. — Ваше Высочество, — сказал директор, когда рассказ подошёл к концу, — если вам будет удобно, я мог бы показать школу. Провести небольшую экскурсию. Познакомить с нашими учениками. Мэл посмотрела на него. Директор стоял, выпрямившись, но в глазах его было что-то, чего она не ожидала увидеть. Не страх. Не желание угодить. Надежду. Он действительно гордился своей школой и хотел показать её. — Хорошо, — сказала Мэл. — Я согласна. Директор выдохнул, и Мэл заметила, как его плечи чуть заметно расслабились. — Я сейчас же всё подготовлю, Ваше Высочество, — сказал он и, поклонившись, почти бегом направился к зданию школы. Мэр остался рядом, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, как себя вести. Мэл смотрела в сторону школы, но думала о другом. Дети. Ей ещё не приходилось разговаривать с детьми — не на официальных мероприятиях, не в рамках «работы с населением». С Карлосом — да, но Карлос был не просто ребёнком. Он был Аватаром, другом, кем-то, кто прошёл с ней через многое. А эти дети — обычные школьники, которые увидят в ней принцессу, наследницу, ту, кого показывают на плакатах и спектаклях по всей стране. Что она скажет им? Что они спросят у неё? Иви, стоявшая чуть позади, вдруг подошла ближе, и Мэл почувствовала её руку на своём локте — лёгкое, едва заметное прикосновение, которое никто, кроме них, не мог бы заметить. — Всё будет хорошо, — прошептала Иви, и Мэл, не оборачиваясь, чуть заметно кивнула. Она не боялась. Она вообще редко боялась. Но сейчас, глядя на школу, где для неё готовили встречу, она чувствовала что-то, похожее на волнение. И это было новым. *** На перемене Карлос наконец-то смог выдохнуть. Он сидел за партой, положив перед собой учебник, и пытался понять, что вообще происходит с этими цифрами и почему они превращаются в буквы. Страница была исписана мелкими, аккуратными знаками, которые складывались в строки, а строки — в какие-то формулы, смысла которых он не улавливал. Где-то в середине он сдался и просто смотрел на буквы, надеясь, что если смотреть достаточно долго, они сами собой сложатся в понятные слова. — Привет. Карлос поднял голову. Рядом с его партой стояла девочка — невысокая, с короткими тёмными волосами и большими, внимательными глазами. Она смотрела на него с лёгкой, неуверенной улыбкой, и Карлос не сразу понял, что она обращается именно к нему. — Привет, — ответил он, отрывая взгляд от учебника. — Ты новенький? Я тебя раньше не видела. — Да, — Карлос кивнул, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я… сегодня первый день. Девочка посмотрела на учебник, который он так и не закрыл, потом снова на него. — Трудно? Карлос хотел сказать, что всё в порядке, что он просто не привык, что ему нужно время, но слова застряли в горле. Он снова посмотрел на страницу, где цифры и буквы сплетались в непонятный узор, и честно признался: — Я ничего не понимаю. Девочка улыбнулась — не насмешливо, скорее ободряюще. — Хочешь, помогу? Карлос замялся. Она смотрела на него с надеждой, и отказать было бы неловко. Да и помощь ему действительно была нужна. Он кивнул, и девочка тут же пододвинула стул, усаживаясь рядом. — Там, откуда я родом, — сказал Карлос, пока она раскладывала перед ним чистый лист, — не так много… математики. Мы учились другому. — Чему же? — Ветру, — ответил Карлос, и это прозвучало так странно, что он сам удивился. — Ну, то есть… мы учились чувствовать воздух. Понимать, как он движется, куда дует, как его использовать. А цифры… цифры нам были не очень нужны. Девочка смотрела на него с таким выражением, будто он рассказал что-то невероятное. Карлос уже пожалел, что сказал лишнего, но она вдруг кивнула, словно поняла что-то важное. — Тогда тебе нужно начать с основ, — сказала она и взяла грифель. — Смотри. Это переменная. Она может быть разной. А это… Она не договорила — к ним подсела ещё одна девочка, с длинными волосами, заплетёнными в тугую косу. — Что вы делаете? — Объясняю новенькому математику, — ответила первая с какой-то странной, собственнической ноткой. — Я тоже могу помочь, — сказала вторая и устроилась с другой стороны. Карлос почувствовал, как щёки начинают гореть. Он открыл было рот, чтобы сказать, что помощь не нужна, что он справится сам, но в этот момент подошла третья девочка, потом четвёртая, и через минуту вокруг его парты собралось уже пять человек, и все они наперебой объясняли ему, что такое переменная, зачем нужны уравнения и почему цифры иногда становятся буквами. — …а если перенести это за знак равенства, то… — Нет, сначала нужно вычислить… — Смотри, это просто: ты берёшь и… — Вы не так объясняете, проще же… Голоса сливались в один шум, и Карлос, который ещё минуту назад надеялся понять хоть что-то, теперь чувствовал, как голова идёт кругом. Он смотрел на лист, где под чьими-то быстрыми руками появлялись всё новые и новые знаки, и не понимал ровно ничего. — Стоп, — сказал он. — Стоп, пожалуйста. Девочки замолчали. Карлос обвёл их взглядом — пять пар глаз смотрели на него с таким напряжённым вниманием, что ему захотелось спрятаться под парту. — Я… спасибо, — сказал он, стараясь говорить вежливо, — но я ничего не понимаю. Вы говорите слишком быстро. И все разные вещи. Может, лучше кто-то один? Девочки переглянулись. Та, что подошла первой, открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент раздался звонок. — Математика кончилась, — сказал кто-то из класса, и все разом зашевелились, задвигали стульями, засобирались. Карлос выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он закрыл учебник, спрятал исписанный лист и поднялся, надеясь, что следующий урок будет тише. Они двинулись по коридору, и Карлос, стараясь не отставать, держался ближе к стене. Девочки шли где-то впереди, переговариваясь вполголоса, и он краем уха слышал, как они спорят о том, кто будет сидеть с ним рядом. Он опустил голову и ускорил шаг. Класс аэродинамики оказался большим, светлым, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на полигон. Вдоль стен тянулись стеллажи с моделями — маленькие крылья, какие-то странные конструкции, которые Карлос рассматривал с жадным любопытством. В воздухе пахло деревом и клеем. — Рассаживайтесь, — раздался спокойный, неторопливый голос, и Карлос увидел учителя. Он стоял у доски, невысокий, коренастый, с седыми висками и умными, спокойными глазами. Форма на нём сидела свободно, в кармане рубашки торчал карандаш, а на пальцах виднелись следы краски. Он не кричал, не командовал — просто ждал, пока ученики сядут по местам. — Это последний урок за день, — сказал он, когда шум стих. — Думаю, всем сейчас не до теории. Поэтому предлагаю сделать кое-что другое. Он повернулся к доске и быстрыми, уверенными движениями набросал схему. — Модель планера, — сказал он, отступая в сторону. — Задание простое: собрать её из подручных материалов. Материалы найдёте на стеллажах. В классе зашептались. Карлос, глядя на схему, чувствовал, как внутри разгорается знакомый, почти забытый азарт. Он знал, как это работает. Знал, куда должен дуть ветер, как распределяется вес, где крыло должно быть шире, а где уже. Это был его язык. — Работать будете в группах, — продолжал учитель, и класс затих. — По четыре человека. Группы определю я. Так вы учитесь работать с разными людьми, а не только с друзьями. Он начал перечислять, и Карлос слушал, чувствуя, как внутри поднимается тревога. С кем его поставят? Поймут ли они, что он хочет сделать? Смогут ли… — Диего, — учитель посмотрел на него, и Карлос вздрогнул, услышав чужое имя. — Ты с Мией, Риной и Кайли. Вон тот стол. Карлос повернулся. За столом, на который указал учитель, сидели три девочки — постарше его, с виду спокойные, сосредоточенные. Одна из них, та, что сидела ближе, кивнула ему, и Карлос, собравшись с духом, подошёл к ним. — Привет, — сказал он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я… — Мы знаем, — ответила девочка с короткой стрижкой — кажется, Мия. — Ты новенький. Давай соберём материалы. Они быстро распределили, кто что принесёт, и Карлос, оказавшийся у стеллажа с деревянными рейками, выбрал самые лёгкие, почти невесомые палочки. Клей, ткань, нитки — всё это он складывал на стол, чувствуя, как в голове уже выстраивается чертёж. — А что ты делаешь? — спросила Рина, та, что сидела напротив, когда Карлос начал выкладывать палочки в странном, несимметричном порядке. — Планер, — ответил он, не поднимая головы. — Только немного другой. Более устойчивый. Он показал на схему, которую набросал на листе — крылья шире обычного, хвост чуть длиннее, центр тяжести смещён. — Я видел такие в… там, откуда я родом, — сказал он, спохватившись. — Они летают лучше. Девочки переглянулись. — А ты откуда? — спросила Кайли. Карлос замер. Потом улыбнулся — невинно, надеясь, что вопроса не последует. — Издалека, — ответил он. — Давайте лучше работать. У нас не так много времени. Девочки, видимо, почувствовали, что спрашивать больше не стоит. Они кивнули и принялись помогать — держали палочки, пока Карлос их склеивал, натягивали ткань, поправляли нитки. Работа спорилась, и Карлос, чувствуя, как под его пальцами рождается что-то знакомое, почти забытое, улыбался. В классе было шумно — десятки голосов сливались в один гул, и учитель, стоявший на пороге, иногда поднимал руку, призывая к тишине. Карлос работал, слушая, как девочки переговариваются вполголоса. — А кто что будет делать после школы? — спросила вдруг Мия. — Я пойду в порт, — тут же ответила Рина. — Вдруг повезёт. — Всем повезёт, — мечтательно добавила Кайли. — Сегодня же Её Высочество в городе. — Вы про принцессу? — спросил Карлос, не поднимая головы. — Конечно, — Мия говорила так, будто это было само собой разумеющимся. — Она в будущем станет Лордом Огня. Такая молодая, а уже столько сделала. — Я слышала, она сама остановила бунт, — добавила Рина. — Без крови, без насилия. Просто вышла и словами остановила толпу. — А на Северном Полюсе? — подхватила Кайли. — Она договорилась и вытащила всех. Карлос слушал, и чувства его были странными, противоречивыми. Мэл, которая гонялась за ними полгода, которая чуть не убила его несколько раз — для своего народа была героиней. Девчонки говорили о ней с таким восхищением, будто она была не просто принцессой, а чем-то большим. — И она летает на драконе! — Мия вздохнула, и в этом вздохе было столько восторга, что Карлос невольно улыбнулся. — Я бы тоже хотела однажды стать такой же сильной. И храброй. — И приносить пользу стране, — добавила Кайли. Карлос смотрел на модель, которая почти была готова, и думал. С одной стороны, Мэл действительно была сильной. И храброй. И то, что она делала для своей страны — для мира, даже для магов воздуха — было настоящим. Но с другой… он вспомнил, как она смотрела на них, пока преследовала, как приказывала, как держала на прицеле, как не доверяла никому. И слова Умы, сказанные как-то вечером: она та ещё тварь. — Может, вернёмся к работе? — сказал он. — Нам всё равно нужно сдать модель. Девочки посмотрели на него с лёгким удивлением — видимо, не ожидали, что новенький прервёт разговор о такой важной особе. Но спорить не стали. Мия кивнула, Рина взялась за ткань, Кайли пододвинула клей. Карлос выдохнул — пронесло. Они работали быстро, почти молча. Карлос проверял каждое соединение, каждую нитку, каждую складку ткани. Модель получалась лёгкой, почти невесомой, с широкими крыльями и удлинённым хвостом. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Правильно. Всё правильно. Когда учитель объявил, что время вышло, Карлос отступил на шаг, оглядывая результат. Модель стояла на столе, готовая к запуску, и даже невооружённым глазом было видно, что она сделана иначе, чем те, что собрали соседние группы. — Построили? — учитель подошёл к их столу, взглянул на модель, и бровь его чуть заметно приподнялась. — Да, — ответила Мия с гордостью. — Диего придумал форму. Мы только помогали собирать. — Хорошо, — учитель кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Посмотрим, как полетит. Они вышли на улицу — всем классом, с моделями в руках. Солнце уже клонилось к закату, и лучи его были длинными, золотистыми, почти осязаемыми. Учитель указал на специальную установку — нечто вроде рогатки, укреплённой на штативе. — По очереди, — сказал он. — Чья группа готова — подходите. Модели летели одна за другой. Карлос смотрел, как они взмывают в воздух, как ветер подхватывает их, как они планируют, кружат, падают. Некоторые держались в воздухе дольше, некоторые — меньше. Но ни одна не разбилась — все были сделаны на совесть. Когда подошла их очередь, Карлос почувствовал, как сердце забилось чаще. Он сам установил модель на рогатку, сам проверил натяжение, сам выбрал угол. Девочки стояли рядом, и он слышал, как они затаили дыхание. — Пускай, — сказал учитель. Карлос потянул за рычаг, и модель взмыла вверх. Она летела. Летела ровно, прямо, разрезая воздух широкими крыльями. Ветер подхватил её, понёс дальше, выше, и Карлос, глядя на неё, чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, почти забытое. Свобода. Полёт. Жизнь. Модель пролетела дальше всех, мягко коснулась земли и замерла, даже не перевернувшись. — Отлично, — сказал учитель с искренним удовлетворением. — Всем ставлю отлично. А вам, — он посмотрел на группу Карлоса, — дополнительные баллы. За оригинальность и качество. Девочки радостно закивали, и Карлос услышал, как Мия шепчет: это Диего придумал. Учитель повернулся к нему, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. — У тебя талант, — сказал он. — Такие, как ты, нужны в этой школе. Карлос открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент к учителю подбежал молодой человек в такой же форме — младший преподаватель, судя по виду. Он что-то зашептал на ухо учителю, и тот, выслушав, вдруг посуровел. — Всем в главный зал, — сказал он, и его голос, спокойный прежде, теперь звучал так, что спорить не хотелось. — Модели можно забрать. Чертежи оформите к следующему уроку по комплекту на человека. Сейчас — быстро и тихо. Класс зашевелился, засобирался. Карлос подхватил модель, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он хотел спросить, что случилось, но никто из детей не знал. Они шли по коридору, сбиваясь в группы, и голоса их звучали встревоженно, приглушённо. — Может, проверка? — предположила кто-то. — Или пожар? — Да нет, пожар бы заметили… Их собрали в главном зале — огромном помещении с высокими потолками и длинными рядами стульев. Карлос никогда не видел столько людей в одном месте. Школьники — младшие, старшие, — учителя, какой-то военный патруль. Все они рассаживались, перешёптывались, оглядывались. Карлос сел в середине, положив модель на колени. Рядом устроились Мия, Рина и Кайли — их группа, видимо, держалась вместе. — Что происходит? — прошептал он. — Не знаю, — ответила Мия. — Наверное, что-то важное. На сцену вышел директор — Карлос заметил его мельком, когда его только привели в школу. Он поднял руку, призывая к тишине, и зал, шумевший ещё секунду назад, затих. — Дорогие ученики, — сказал директор, и его голос, усиленный акустикой, разнёсся под сводами зала. — Сегодня наша школа удостоена великой чести. Прошу вас вести себя достойно, соблюдать тишину и порядок. Карлос уже догадался. Он сидел, сжимая модель в руках, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Рядом девочки зашептались, задвигались, пытаясь разглядеть, что там, за дверями. Двери распахнулись. Она вошла не спеша, но с уверенной, плавной грацией. Следом, чуть позади, двигались люди в форме, но Карлос не смотрел на них. Он смотрел на Мэл. — Её Высочество Мэл, Наследная Принцесса Нации Огня, — голос директора дрожал от волнения. Зал взорвался аплодисментами. Карлос сидел, не двигаясь, и чувствовал, как модель, которую он сжимал в руках, начинает дрожать. Ему хотелось спрятаться. Или убежать. Или провалиться сквозь землю. Но он сидел, глядя на Мэл, которая стояла на сцене и смотрела куда-то в зал, туда, где, наверное, сидели самые важные гости. Рядом девочки восторженно шептали, толкая друг друга локтями. Карлос опустил голову, надеясь, что его не заметят. Но в глубине души он знал — это только начало. *** Войдя в зал, Мэл окинула взглядом ряды школьников — сотни лиц, сотни пар глаз, смотрящих на неё с таким напряжённым, почти болезненным восхищением, что ей на мгновение стало не по себе. Она заметила его сразу — сидел в середине, сжав в руках какую-то модель, и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. Карлос. Её глаза скользнули дальше, не задерживаясь, не выдавая ничего. Сейчас не до него. Сейчас здесь несколько сотен других детей, которые смотрят на неё так, будто она — солнце, луна и все звёзды сразу. Она поднялась на сцену, дождалась, пока стихнут последние аплодисменты, и заговорила. О важности образования, о том, что будущее страны — за теми, кто учится, кто не боится задавать вопросы, кто хочет строить, а не разрушать. Говорила недолго — дети не любят длинных речей, она это знала. И в конце, чуть улыбнувшись, добавила: — Я всего на несколько лет старше вас. Это значит, что я ближе к вам, чем к вашим учителям и директору. И я это говорю не для того, чтобы вы перестали их слушаться — они действительно знают больше, — а для того, чтобы вы знали: я помню, каково это. Сидеть на этих стульях, смотреть на сцену и думать: ну что она там такое говорит, ей легко. В зале засмеялись. Мэл ждала, пока смех стихнет, и кивнула, разрешая задавать вопросы. Старшеклассник — видно было, что из тех, кто любит быть в центре внимания — поднял руку первым. — Ваше Высочество, расскажите о ваших военных победах. Что было самым трудным? Мэл посмотрела на него, и улыбка её стала чуть мягче, чуть грустнее. — Я не люблю говорить о войне, — сказала она. — Не потому, что мне есть чего стыдиться. А потому, что я предпочла бы говорить о мире. О том, что мы можем построить вместе, когда перестанем сражаться. В зале стало тихо. Мэл видела, как этот ответ ложится на детские лица — кто-то кивал, кто-то задумался, кто-то смотрел на неё с новым, незнакомым выражением. Следующий вопрос задала девушка — постарше, с умными, внимательными глазами. — Ваше Высочество, а какое применение вы видите для дирижаблей в этом новом мире? Мы слышали, что сейчас их используют в основном для военных целей. Но если войны больше нет… — Перевозка бомб, — перебила Мэл, и в зале снова засмеялись, — легко превращается в перевозку грузов. Или людей. Я вижу в них будущее торговли, сообщения, связи между самыми отдалёнными уголками нашей страны. Война фактически окончена — остались последние очаги сопротивления. А потребность в том, чтобы перемещать вещи и людей, останется навсегда. Девушка кивнула, и Мэл заметила, как она что-то записывает в тетрадь. Вопросы продолжались — о дирижаблях, о том, как она видит развитие технологий, о том, какие профессии будут нужны через десять лет. Мэл отвечала, стараясь быть честной, не притворяться, что знает больше, чем на самом деле. — Ваше Высочество, — спросила одна из учениц, — а правда, что дирижабли очень дорогие в обслуживании? Что затраты на перевозку слишком велики и они никогда не будут рентабельными? Мэл усмехнулась — коротко, искренне. — Вы знаете, я не очень разбираюсь в этой теме, — сказала она. — Я могу слетать на дирижабле, могу приказать построить новый, могу оценить, насколько хорошо он летает. Но считать расходы и сравнивать рентабельность — это не моя специальность. Я предпочла бы говорить об этом после того, как проконсультируюсь с теми, кто действительно в этом разбирается. В зале зашептались, и Мэл заметила, как учителя переглядываются с новым, уважительным выражением. Дети задавали вопросы — о полётах, о драконах, о том, что она чувствует, когда летит. Мэл отвечала, стараясь не уходить в детали, но и не отмахиваться. Они были такие живые, такие настоящие — эти дети, которые смотрели на неё и видели не принцессу, не наследницу, а кого-то, кто мог ответить на их вопросы. — Ваше Высочество, — спросила девочка из первого ряда, её голос дрожал от волнения, — а вы верите, что мы сможем изменить мир? Мэл посмотрела на неё долгим взглядом. — Я не просто верю, — сказала она. — Я на это рассчитываю. Поэтому я здесь. Поэтому я говорю с вами. Поэтому вы должны учиться. Становиться лучше, умнее, сильнее. А когда придёт время — строить. Не разрушать. Строить. Замолчала, давая словам осесть. — А теперь, — сказала она чуть легче, уже почти игриво, — я должна вам кое-что сказать. Учитесь хорошо. Чтобы однажды стать экспертами, с которыми я буду советоваться по вопросам, где слабо разбираюсь, и мне будет не стыдно в этом признаться. Зал взорвался смехом. Мэл улыбалась, глядя на них, и чувствовала, как напряжение последних дней отпускает. Она смотрела на эти лица — сотни лиц, сотни будущих инженеров, изобретателей, строителей, — и думала о том, что, наверное, ради этого всё и было. — Я серьёзно, — добавила она, когда смех стих, уже твёрже, но не жёстче. — Я знаю, что учителя могут быть очень скучными. Я знаю, что родители иногда кажутся ничего не понимающими стариками. У меня самой это было. Пока я не поняла, что однажды на меня ляжет ответственность за целую страну. И мне стало не до скуки. Она помолчала, обводя взглядом зал. — На вас однажды ляжет ответственность за вашу жизнь. За вашу работу. За тех, кто будет от вас зависеть. И поверьте — когда это случится, вы будете рады, что когда-то слушали скучных учителей и делали уроки. Она замолчала, давая словам осесть, и вдруг улыбнулась лёгкой, почти озорной улыбкой, которую позволяла себе только в редкие минуты. — В общем, я не так уж сильно от вас отличаюсь, — сказала она почти весело. — Просто мой отец говорит мне не убраться в комнате и сделать уроки, а разобраться с бардаком в колонии, проверить бюджет и слетать посмотреть на какую-нибудь мега-стройку. Смех разнёсся под сводами зала — искренний, детский, радостный. Мэл смотрела на них, улыбаясь, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Она покинула зал под аплодисменты, и только когда дверь за ней закрылась, позволила себе выдохнуть. — Вы были великолепны, Ваше Высочество, — мэр рассыпался в любезностях, едва поспевая за ней по коридору. — Дети в полном восторге. Учителя… — Дети умные, — перебила Мэл, не сбавляя шага. — Задали несколько очень сильных вопросов. Это говорит о высоком уровне обучения. Школа воспитывает прекрасные кадры для Нации Огня. Директор, вошедший следом и явно нервничавший, выпрямился, и лицо его, ещё минуту назад бледное, теперь засияло. — Ваше Высочество, — начал он, но Мэл жестом остановила его. — Вы хорошо работаете, — сказала она. — Продолжайте в том же духе. Она прошла к столу, за которым уже стояли приготовленные бумаги, и взяла в руки карандаш, делая вид, что изучает какие-то документы. Мэр, заметив, что момент подходящий, осторожно прочистил горло. — Ваше Высочество, — его голос был вкрадчивым, но не подобострастным, — если говорить о развитии… финансирование школ в этом регионе, конечно, на должном уровне, но, возможно, стоило бы подумать о дополнительных средствах. Для расширения программ, для закупки нового оборудования… Мэл подняла глаза. Мэр замер, готовясь к отказу, но она вдруг кивнула. — Я подниму вопрос о дополнительном финансировании, — сказала она. — Для школ. Для всех школ, не только в этом городе. Мэр расплылся в улыбке, открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент дверь распахнулась. Иви вошла в комнату, ведя за воротник Карлоса, и вид у неё был такой, что Мэл сразу поняла — разговор о финансировании придётся отложить. Она сложила руки на груди, глядя на них. — Как ты здесь очутился? Карлос развёл руками — жест был таким виноватым, таким по-детски беспомощным, что Мэл пришлось сделать усилие, чтобы не смягчиться. — Мы гуляли, — сказал он. — Я немного остался один. И тут пришли какие-то солдаты, отчитали, что я прогуливаю… и вот, я здесь. Директор побледнел так, что Мэл испугалась, не рухнет ли он в обморок. Мэр, стоявший рядом, тоже выглядел так, будто земля уходит у него из-под ног. Мэл подняла руку, останавливая поток извинений, который вот-вот должен был обрушиться на неё. — Ничего страшного не случилось, — сказала она, глядя на них спокойно, даже мягко. — Моего подопечного не тронули. А всего лишь отвели учиться. Карлос, почувствовав, что гроза миновала, осмелел. — Мне здесь понравилось, — сказал он с детской надеждой, от которой у Мэл внутри всё переворачивалось. — Можно я приду ещё? На пару дней? Пока мы здесь? Мэл посмотрела на него долгим взглядом. Хотела сказать «нет», хотела отчитать, хотела напомнить, что он обещал вести себя тихо и не попадать в неприятности. Но потом вспомнила, как он сидел в зале, сжимая в руках модель, и как смотрел на сцену, когда она говорила. И передумала. — Хорошо, — сказала она. — Но только под присмотром. Иви, отведи его к сопровождению. Чтобы не потерялся. Она помолчала секунду, потом добавила, как бы случайно: — Я, кстати, собиралась отправить тебя сюда учиться. Директор, который всё это время стоял ни жив ни мёртв, вдруг оживился. — Конечно, Ваше Высочество, — затараторил он. — Мы будем рады. Мы подготовим индивидуальную программу, подберём преподавателей… Мэл кивнула, давая понять, что вопрос решён, и вышла следом за Иви и Карлосом. В карете было тихо. Мэл сидела, глядя в окно, и чувствовала, как напряжение, отпустившее было в зале, снова возвращается. Карлос, устроившийся напротив, молчал, и Мэл видела, как он сжимает в руках модель, которую, видимо, забрал с собой. — Ты хотел к седельнику, — сказала она ровно, без упрёка. — Мы едем туда сейчас. Карлос поднял голову, и в глазах его мелькнуло облегчение. — Я думал, ты забудешь, — признался он. — Я не забываю, — ответила Мэл и отвернулась к окну. Она устала. Не от вопросов, не от детей, не от чиновников. От всего. От этой бесконечной игры, в которой нужно быть сильной, умной, дальновидной, когда хочется просто лечь и не двигаться. От ответственности, которая давила на плечи. От того, что даже здесь, в этом городе, где её встречали с таким восторгом, она не могла позволить себе расслабиться. Карета остановилась у мастерской. Карлос выскочил первым, и Мэл, вздохнув, вышла следом. Мастер оказался пожилым, с седыми усами и руками, покрытыми мозолями и шрамами. Он смотрел на чертежи, которые Карлос разложил перед ним, и что-то бормотал себе под нос, покачивая головой. — Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. Я такое раньше не делал. — Справитесь? — спросила Мэл ровно, но с лёгким нажимом. Мастер поднял на неё глаза. — Справлюсь, — ответил он. — Но нужно будет заказать части у других мастеров. Чтобы сделать быстро. Это будет дорого. И я не могу назвать вам полную цену сейчас. — Цена не важна, — сказала Мэл. — Важны качество и скорость. Мастер кивнул, и Мэл, достав из внутреннего кармана чековую книжку, подписала предоплату. Карлос стоял рядом, и лицо его светилось такой радостью, что Мэл невольно улыбнулась. — Три дня, — сказал мастер, пряча чек. — Приходите через три дня. В карете, когда они ехали к причалу, Карлос молчал, но Мэл чувствовала, как он смотрит на неё. — Спасибо, — сказал он тихо, когда они уже подъезжали к трапу. Мэл кивнула, не оборачиваясь. — Иди, — сказала она. — Отдыхай. Он вышел, и Мэл осталась одна. Тьма ждала её на палубе — соскучилась за день. Мэл погладила её и приказала вышедшей прислуге. — Принесите седло. Я хочу полетать какое-то время. *** Бен обыскал все улицы, какие успел запомнить, пока вёл Карлоса к рынку. Потом ещё несколько — те, что вели вверх, к школе, те, что сворачивали вниз, к причалам. Он звал, сначала тихо, чтобы не привлекать внимания, потом громче, отбрасывая осторожность. Никто не отвечал. Только ветер гонял пыль по мостовой да где-то вдалеке кричали чайки. — Карлос! — крикнул он в последний раз, и голос сорвался, эхо заметалось между пустыми домами. Он прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Внутри всё дрожало — не от холода, от страха. Ребёнок, за которым он обещал присмотреть, исчез. В чужом городе, где его могли узнать. Где могли сделать с ним что угодно. Бен выругался сквозь зубы и рванул в ту сторону, куда ушли Ума с остальными. Ноги несли сами, мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Он нашёл их у начала главной улицы — Ума, Лонни, Гарри, Гил, Даг, Джей — все, кто не пошёл за Мэл. Они стояли, о чём-то спорили, и Бен, не дожидаясь, пока его заметят, крикнул: — Карлос пропал. Все замолчали. Ума повернулась к нему, и лицо её, ещё минуту назад расслабленное, стало жёстким, собранным. — Как пропал? — Мы зашли в таверну, — Бен говорил быстро, сбивчиво, чувствуя, как слова спотыкаются друг о друга. — Мне нужно было… он ждал меня на улице. Я вышел — его нет. — Ты оставил его одного? — Джей взорвался не то от гнева, не то от ужаса. — На минуту, — Бен сжал кулаки, чувствуя, как вина обжигает изнутри. — Я думал… — Ладно, — перебила Ума. — Неважно. Надо искать. Джей уже повернулся в сторону порта, и лицо его было напряжённым, решительным. — Я вернусь на корабль, узнаю, где Мэл. Если она поднимет стражу, они найдут его быстро. Он замолчал на секунду, потом покачал головой, будто споря сам с собой. — Или он просто устал и вернулся сам. Устал же, мог и… — Он бы сказал, — перебил Бен глухо. — Если бы устал, он бы сказал. Джей кивнул, но не двинулся с места. — Всё равно, — сказал он. — Мэл нас прибьёт, но найдёт его быстрее, чем мы. Бен покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается что-то твёрдое, упрямое. — Нет. — Что значит «нет»? — Не пойдём к ней. Джей уставился на него, и в глазах его мелькнуло недоумение. — Ты что, с ума сошёл? Она же… — Я не считаю разумным обращаться к ней, — перебил Бен. — Чем больше мы полагаемся на неё, тем больше от неё зависим. Это опасно. Гарри, стоявший до этого молча, вдруг заговорил: — Мы не можем просто пойти к городским властям и сообщить о пропаже. — Почему? — спросил Гил. — А как это будет звучать? — Гарри развёл руками. — «Здравствуйте, мы потеряли мальчика — тринадцать лет, зовут Карлос, но может назвать себя иначе, потому что он…» Джей шагнул к нему и зажал рот ладонью. — Тихо ты, — прошипел он, оглядываясь по сторонам. — Нашли место для разговоров. Гарри кивнул, и Джей убрал руку. Ума, смотревшая на эту сцену с усмешкой, вдруг стала серьёзной. — Бен прав, — сказала она. — Вмешивать пепельников — опасно. Даже если эта конкретная пепельница иногда бывает полезной. — Ума, — начал было Джей, но она не слушала. — Предлагаю разделиться и начать поиски, — сказала она, обводя взглядом всех. — Осмотрим город. Каждый свой район. Встречаемся здесь на закате. Лонни, стоявшая рядом, спросила: — А если не найдём? — Найдём, — ответил Даг спокойно, уверенно. — А если нет? — настаивала Лонни. Даг помолчал секунду. — Тогда придётся сказать Мэл. Гил, до этого молчавший, вдруг предложил: — Может, расклеить плакаты? С описанием… — И что мы на них напишем? — перебил Гарри. — «Потерялся мальчик, на лбу стрела»? — Ладно, — Ума подняла руку, призывая к тишине. — Давайте без паники. Разделяемся. Осматриваем всё, что можно. Встречаемся здесь, когда солнце сядет. Они разошлись быстро, молча. Бен выбрал улицу, которая вела к старому рынку — там они были с Карлосом, там его могли запомнить. Он шёл медленно, заглядывая в каждую подворотню, в каждую дверь, в каждую щель, где мог спрятаться ребёнок. Спрашивал у редких прохожих — не видели ли мальчика, тринадцать лет, с повязкой на лбу. Никто не видел. Никто не помнил. Никто не обращал внимания. Бен шёл и думал о том, как это случилось. Он оставил Карлоса одного. На минуту. На одну минуту. Вышел из таверны — и его не стало. Как будто земля разверзлась. Как будто ветер унёс. Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и проклинал себя. За то, что не дождался. За то, что позволил себе расслабиться. За то, что в этом городе, где всё было так спокойно, так мирно, он забыл, что мир не бывает безопасным. Время тянулось медленно. Бен прошёл улицу за улицей, квартал за кварталом. Ноги гудели, в горле пересохло, но он не останавливался. Заглядывал в каждый двор, в каждый проход между домами. Иногда звал — тихо, чтобы не привлекать внимания, но достаточно громко, чтобы услышали, если Карлос где-то рядом. Никто не отзывался. Солнце клонилось к закату, и тени стали длинными, почти чёрными. Бен вернулся на главную площадь — туда, где они договаривались встретиться. Никого ещё не было. Он сел на край фонтана, чувствуя, как ноги дрожат от усталости, и уставился в землю. Мысли в голове крутились, как белки в колесе: где он, что с ним, почему не нашёл, почему не успел, почему оставил одного. Первыми вернулись Ума и Лонни. Ума покачала головой, не дожидаясь вопроса. Лонни, обычно спокойная, выглядела усталой и встревоженной. Потом подтянулись Гарри и Гил — оба молчали, и это молчание было красноречивее любых слов. Даг и Джей пришли последними, и Бен, взглянув на их лица, понял, что никому не повезло. — Нигде, — сказал Джей глухо, почти сдавленно. Бен поднялся, чувствуя, как тяжелеют ноги. — Нужно идти на корабль, — сказал он. — Может, он вернулся. Они пошли молча. Город, ещё утром такой пустой, теперь наполнялся людьми — рабочие возвращались с заводов, торговцы закрывали лавки, дети бежали из школ. Никто не смотрел на них. Никто не знал, что они ищут мальчика, который исчез в этом городе, полном жизни, шума, суеты. На корабле их встретил дежурный офицер. Сказал, что Её Высочество ещё не вернулась, но Иви и Карлос уже здесь, в малой столовой. Бен выдохнул — и не понял, выдох это или всхлип. Ноги подкосились, и он опёрся о стену, чувствуя, как страх, державший его все эти часы, медленно отпускает. В столовой было шумно. Карлос сидел за столом, перед ним стояла тарелка с чем-то, что он, видимо, не ел. Иви стояла рядом, и лицо её было спокойным, но Бен видел, как напряжены её плечи. — Карлос, — сказал Джей, влетая в комнату первым, и его голос дрожал от облегчения и злости одновременно. — Ты где был? Мы тебя обыскались! Ты хоть знаешь, как мы волновались? Карлос открыл рот, чтобы ответить, но Иви шагнула вперёд, загораживая его собой. — Сядьте все, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Сейчас Карлос всё расскажет. А потом — поговорим. Джей хотел возразить, но Ума толкнула его в плечо, и он сел на свободный стул. Остальные расселись кто где, и Карлос, собравшись с духом, начал рассказывать. Про патруль, который схватил его на улице, про школу, куда его отвели, про уроки, про модель, которую они сделали, и про то, как пришла Мэл. — Я не хотел, чтобы вы волновались, — закончил он тихо. — Я просто… я не знал, как связаться. И думал, что вы сами меня найдёте. Джей, который всё это время сидел, сжав кулаки, вдруг подался вперёд. — Ты хоть представляешь, что мы пережили? Мы весь город обыскали! Я думал… — Джей, — перебила Иви, заставив его замолчать. Она обвела взглядом всех — Бена, Уму, Джея, Дага, Гила, Гарри, Лонни — и продолжила. — Вы все — молодцы, что кинулись искать Карлоса. Но сегодня утром вы совершили глупость. Вы сбежали. Без спроса, без предупреждения, без единого слова. Это было очень невежливо по отношению к Мэл. Ума, сидевшая напротив, скривилась. — Мы не хотели ходить за ней, как хвостик, — сказала она. — Кому вообще может быть интересно смотреть, как она раздаёт улыбки чиновникам? Иви посмотрела на неё долгим взглядом. — Вы все согласились на условия Мэл, когда согласились поехать с ней, — сказала она с явной усталостью. — Вы знали, что будет. Вы знали, что придётся играть по её правилам. И вы согласились. — Я не соглашалась ехать с этой огненной сукой, — Ума встала, повысив голос. — Я поехала с вами. Чтобы присматривать за вами. А не ходить за ней, сложив лапки. И уж точно не лизать ей задницу, как местные. Иви молчала несколько секунд. Потом тяжело вздохнула, и Бен увидел, как усталость, которую она, видимо, держала в себе весь день, наконец прорывается наружу. — Я устала, — сказала она без злости. — Я устала вас мирить. Я устала объяснять, что Мэл не враг. Я устала… Она замолчала, махнула рукой и вышла из столовой, не оборачиваясь. В комнате повисла тишина. Бен сидел, глядя в столешницу, и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжёлое, липкое. Вина. За Карлоса, которого он оставил одного. За Иви, которая устала их мирить. За то, что они сбежали утром, не подумав, не предупредив, не спросив. Он поднял голову, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Карлос, сидевший напротив, смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Бен не мог прочитать. Не обида. Не злость. Понимание. — Я тоже устал, — сказал он тихо. — Я хочу есть. Джей, сидевший рядом, вдруг усмехнулся — невесело, но и не зло. — Я тоже, — сказал он. — И спать. Гарри подвинул к Карлосу тарелку, которую тот так и не тронул. — Ешь, — сказал он. — Завтра разберёмся. Карлос кивнул и взял ложку. Бен смотрел на него, на его дрожащие пальцы, на то, как он осторожно подносит еду ко рту, и думал о том, что, наверное, они все устали. Устали от бесконечных игр, от недоговорённостей, от того, что даже здесь, в этом мирном городе, они не могут быть просто собой. *** Мэл летела над морем. Тьма шла ровно, не требуя управления — просто несла её в ночь, туда, где не было ни чиновников, ни школ, ни детей, которые смотрят на тебя так, будто ты можешь всё. Ветер свистел в ушах, заглушая всё, что она не хотела слышать. Особенно собственные мысли. Но они лезли, настойчивые, липкие, как те пиявки, о которых она думала минуту назад. Она чувствовала себя дурой. Нет, не так. Она чувствовала себя идиоткой, которая поверила, что у неё могут быть друзья. Что эти люди, которых она вытащила из дерьма, которым дала кров, еду, защиту, — могут быть ей хоть сколько-нибудь благодарны. Она сжала поводья так, что костяшки побелели, и Тьма, почувствовав её состояние, чуть заметно повела головой, будто спрашивая, куда лететь. — Куда хочешь, — сказала Мэл, сорвавшись на хрип. Дракониха не стала уточнять. Она просто летела, выбирая направление сама, и Мэл позволила себе отпустить контроль. Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. Она думала о том, как это началось. Сначала был Аватар — цель, задание, смысл. Потом Аватар стал союзником, потом — другом, потом — кем-то, кого она везла по миру, потому что обещала помочь. Потом появилась Иви. Потом Джей. Потом все остальные — Ума, Лонни, Даг, Гарри, Гил, Бен. Все они свалились на её голову в разное время, по разным причинам, и она, дура, решила, что это что-то значит. — Дура, — сказала она вслух, и ветер унёс слово в темноту. Тьма резко взмахнула крыльями, выбивая её из раздумий. Мэл глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, и взялась за поводья, направляя дракониху выше, к самым облакам. Полет всегда успокаивал её нервы. Всегда. Но не сегодня. Сегодня она думала о том, что эти люди — эти идиоты, которых она таскала за собой, потому что они были близки Иви и Карлосу, — даже не пытались скрывать, что презирают её. Ума называла её сукой. И тварью. И ещё какими-то словами, которые Мэл уже успела выбросить из головы. Прямо в лицо. И другие — они молчали, но их молчание говорило громче любых слов. Они не хотели быть с ней. Они терпели её. Потому что она была полезна. Потому что у неё были деньги, власть, связи. Потому что она могла решать их проблемы. Мэл усмехнулась — горько, зло. — Пиявки, — сказала она. — Самые обычные пиявки. Придворные льстецы хотя бы умели притворяться. Они знали, что лесть — это сделка: ты говоришь мне то, что я хочу слышать, а я позволяю тебе оставаться рядом. Честно. Прозрачно. Без иллюзий. А эти — они не льстили. Они говорили ей гадости в лицо, а потом ожидали, что она решит все их проблемы. Кто-то вляпался в драку из-за азартных игр? Принцесса разберётся. Хотим сбежать с официального мероприятия, потому что нам скучно? Ну, она же не обидится. Сегодняшний случай не удивил её, но привёл в тихое бешенство. Они сбежали. Бросили её на причале, даже не предупредив, даже не попрощавшись. Просто растворились в толпе, оставив её. Если бы Иви не предупредила, она бы попала в крайне глупое положение — Принцесса, чья свита сбегает не пойми куда. Если бы они были настоящей свитой — она бы разжаловала их всех с позором. Выгнала бы с флота, запретила бы приближаться к столице. Но они не были настоящей свитой. Они были просто людьми, которых она таскала за собой, потому что они были близки Иви и Карлосу. — Идиоты, — выдохнула Мэл, и в этом слове было столько злости, сколько она не позволяла себе месяцы. Она летела, и мысли крутились, как в водовороте. О том, что она могла бы всё это прекратить. Сейчас. Здесь. Посадить Тьму на палубу, собрать их всех и сказать: всё, хватит. Вы мне больше не нужны. Идите куда хотите. Она имела на это право. Более того — это было бы разумно. У неё не было причин тащить их за собой. Карлос уже ходил. Пройдут месяцы, может, годы, прежде чем он снова станет угрозой. А у Нации Огня теперь есть рычаг — Храм, полный магов воздуха. Отец мог перекрыть им кислород одной подписью. И даже не обязательно повторять геноцид — достаточно просто прекратить поставки. Карлос умён — если он задумается о борьбе, то сразу вспомнит о своём несчастном народе. Мэл почувствовала, как внутри шевельнулось что-то липкое, холодное, и выбросила эти мысли из головы. Она не собиралась использовать магов воздуха. Не собиралась угрожать Карлосу. Не собиралась становиться тем, кого ненавидела больше всего на свете. Но сам факт, что эта мысль пришла ей в голову, что она была там, наготове, — это пугало. Это значило, что где-то глубоко, в той части сознания, которую она предпочитала не трогать, она уже просчитывала варианты. Уже готовилась к тому, что однажды эти люди станут врагами. Уже знала, как их уничтожить. — Нет, — сказала она сама себе. — Не думай об этом. Тьма фыркнула, соглашаясь, и Мэл погладила её по шее, чувствуя под пальцами знакомое, живое тепло. Её проблема была не в Карлосе. Карлос был просто ребёнком, слишком рано оказавшимся в жестоком и кровавом мире войны и политики. Она когда-то была на его месте. Только у неё был папа, который оградил её от самых страшных ударов и предостерег от сотен ошибок. У Карлоса не было никого. Никого, кроме неё. И она, кажется, единственная, кто это понимал. Иви была рядом, но Иви была слишком мягкой, слишком доверчивой, слишком верила в людей. Джей был другом, но Джей был болваном, который лез туда, куда не просят, и думал, что всё сойдёт с рук. А остальные… остальные просто использовали её. Мэл выдохнула, чувствуя, как злость постепенно уходит, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Она устала. Устала быть для всех опорой, устала решать чужие проблемы, устала тащить на себе эту разношёрстную, шумную, неблагодарную компанию, которая даже не пыталась понять, что она для них делает. — Идиоты, — сказала она тихо. Снова. Тьма, почувствовав её настроение, вдруг рванула вверх, делая крутую свечу. Мэл не удержалась — рассмеялась, коротко, хрипловато, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится где-то в горле. Она не стала сдерживать Тьму, позволила ей кувыркаться в небе, пикировать к воде, снова взмывать вверх — пока усталость не растворилась в этом бешеном, свободном полёте. Тьма летела быстро, уверенно, и её дыхание было таким спокойным, что Мэл постепенно, медленно, начала успокаиваться. Она не знала, сколько времени прошло — час, два, может, больше. Но когда она открыла глаза, небо было тёмным, а внизу, в гавани, горели огни. — Домой, девочка, — сказала она, и Тьма послушно развернулась. На палубе было тихо. Мэл расседлывала Тьму сама, не подзывая слуг — медленно, сосредоточенно, наслаждаясь каждым движением. Снимала ремни, складывала, разминала мышцы под тёплой чешуёй. Тьма довольно урчала, прикрывая огромные зелёные глаза, и Мэл чувствовала, как это урчание отзывается где-то внутри, успокаивая, возвращая равновесие. — Ты у меня самая лучшая, — шепнула она, чмокнув дракониху в нос. — Никаких глупостей. Никаких побегов. Ты всегда рядом. Тьма лизнула её в ответ, и Мэл поморщилась, чувствуя знакомый запах. — Тебе зубы чистить пора, — сказала Мэл, и Тьма фыркнула, делая вид, что не понимает. — Ладно, — усмехнулась Мэл. — Завтра. А сейчас спи. Она попрощалась с Тьмой, погладив напоследок по крылу, и направилась к своей каюте. Коридоры были пустыми — матросы, видимо, уже разошлись по местам. В каюте горел свет, и Мэл, открыв дверь, увидела Иви. Она сидела на кровати, уже в халате, и лицо её было спокойным, но Мэл знала это выражение — она готовилась к разговору. Готовилась её убеждать. Уговаривать. Смягчать. Мэл закрыла дверь и принялась снимать лётные доспехи. Иви встала, подошла ближе, протянула руки, чтобы помочь, но Мэл покачала головой. — Я сама, — сказала она ровно и почти спокойно. Доспехи легли на стул, и Мэл, наконец, повернулась к ней. Иви стояла у кровати, и лицо её было спокойным, но Мэл видела напряжение в плечах, в том, как сжаты пальцы. — Я больше не намерена их прикрывать, — сказала Мэл, и слова падали тяжело, как камни. — Если им так тяжело немного притвориться — пусть сами выпутываются. Деньги я им давать продолжу, но меньше. А если их раскроют — я пальцем не пошевелю, чтобы их вытащить. Иви молчала. Мэл ждала спора, возражений, хотя бы попытки объяснить, что они не хотели, что они просто устали, что они не понимали. Но Иви только кивнула. — Хорошо, — сказала она без обиды или разочарования. Только спокойное принятие. Мэл выдохнула, чувствуя, как напряжение, державшее её весь день, наконец отпускает. Она подошла к кровати, легла, чувствуя, как усталость наваливается сразу, всей тяжестью. Иви легла рядом, не касаясь, но Мэл чувствовала её тепло. — Завтра будет долгий день, — сказала Мэл, глядя в потолок. — Я намерена послушать просителей. — Хорошо, — снова сказала Иви. Мэл закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новые проблемы, новые люди, новые решения. А сегодня — сегодня она позволила себе просто устать. И, может быть, впервые за долгое время — просто быть собой. Не принцессой. Не стратегом. Не той, кто должен всех спасать. Просто Мэл. *** Карлос вошёл в школу на второй день, и всё изменилось. Сумка с тетрадями оттягивала плечо, новые книги пахли типографской краской и бумагой — запах, которого он не знал раньше. Теперь он шёл по коридору, и шёпот бежал впереди него, как ветер перед грозой. — …тот самый… — …вчера с ней пришёл… — …говорят, она сама… Карлос не слышал слов, но чувствовал их — сотни глаз, сотни взглядов, которые скользили по нему, цеплялись за сумку, за новую рубаху, за повязку на лбу. Он опустил голову и ускорил шаг, надеясь, что его не заметят. Не получилось. Его замечали все. Он сел за стол в дальней части коридора, там, где никого не было, и достал книгу по математике. Страницы шелестели под пальцами, буквы и цифры складывались в знакомые уже строки — он учил их вчера вечером, пока остальные спорили о чём-то в соседней каюте. Карлос не слушал их спор. Он сидел над учебником, водил пальцем по строчкам и пытался понять, почему цифры вдруг превращаются в буквы, а буквы — в ответы. Сейчас он делал вид, что читает, и надеялся, что его оставят в покое. Шёпот стихал. Кто-то прошёл мимо, кто-то сел на скамейку в другом конце коридора. Карлос почти поверил, что всё обойдётся, когда тени упали на страницы. Он поднял голову. Их было четверо. Старшеклассники — по форме, по тому, как держались, как смотрели на него сверху вниз. Тот, что стоял впереди, был высоким, с аккуратно зачёсанными волосами и уверенной, немного ленивой улыбкой. Карлос узнал его сразу — он задавал вопрос на встрече. Про военные победы. Спрашивал громко, чтобы все слышали, и смотрел на Мэл так, будто ждал, что она скажет что-то, чего не говорят при детях. Карлос перевёл взгляд на учителя, который стоял у окна в центре коридора, и почувствовал, как напряжение в плечах чуть отпускает. Учитель видел их. Учитель не подходил, но смотрел. Этого было достаточно. — Привет, — дружелюбно, почти ласково сказал старшеклассник. Карлос кивнул, не закрывая книгу. — Привет. Парни окружили его — не плотно, но так, что выйти было неловко. Карлос держал пальцы на страницах, чувствуя, как бумага холодит подушечки. — Ты новенький, да? — спросил тот, что стоял слева. — Да, — ответил Карлос. — Вчера пришёл? — Вчера. — С Её Высочеством, — добавил третий, и в его голосе было что-то, чего Карлос не смог определить. Не насмешка. Не зависть. Что-то среднее. Карлос промолчал. Ему не нравилось, куда всё идёт, но он не знал, как это остановить. Учитель всё ещё стоял у окна, и это было единственное, что немного успокаивало — Карлос знал, что его не посмеют тронуть, особенно при учителе. Старшеклассник, тот, что задавал вопрос, вдруг сел на край стола, загораживая свет. Карлос посмотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри поднимается что-то упрямое, почти злое. — Как тебя зовут? — спросил старшеклассник, и улыбка его стала шире. — Диего. — Диего, — повторил тот, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Откуда ты, Диего? — Издалека, — ответил Карлос, и сам удивился тому, как спокойно звучит его голос. Старшеклассник усмехнулся. — Все мы откуда-то. Я спрашиваю — из какого города? Из какой семьи? Карлос сжал пальцы на книге. Вопрос был простым, но ответа на него не было. Не такого, который можно сказать вслух. — Моя семья… — начал он и замолчал, потому что не знал, что сказать. Монахи, которые растили его, учили летать, учили дышать, учили быть магом воздуха — они были его семьёй. Но их убили. Всех. — Моя семья погибла, — сказал он ровно, почти безразлично. Тишина стала другой. Карлос видел, как парни переглядываются, как тот, что сидел на столе, чуть заметно меняется в лице. Не жалость. Что-то другое. Неуверенность. — Прости, — сказал старшеклассник без насмешки. — Я не знал. — Откуда тебе знать, — ответил Карлос и отвернулся к книге, давая понять, что разговор окончен. Но старшеклассник не уходил. Он смотрел на Карлоса, и в глазах его зажглось что-то новое — интерес. — А с Её Высочеством ты как связан? — спросил он, и его голос снова стал лёгким, почти небрежным. — Родственник? Подопечный? Просто знакомый? Карлос поднял голову. Вопрос повис в воздухе, и он чувствовал, как от ответа зависит что-то важное. Скажет правду — будет подопечным наследницы. Будет тем, кого нельзя трогать. Будет защищён. Но будет и чужим. Тем, кто стоит выше, кто пришёл из другого мира, где принцессы разговаривают с тобой, как с равным. — Подопечный, — сказал он, и слово вышло тяжёлым, чужим. Парни переглянулись. Тот, что сидел на столе, кивнул, будто услышал то, что хотел. — Круто, — сказал он без насмешки. — А она что, всех подопечных в школу отдаёт? Или только тебя? Карлос не понял шутки. Не понял, шутка это вообще. Он смотрел на старшеклассника и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тяжёлое раздражение. Они не хотели ему помочь. Они хотели что-то выведать. Что-то, что можно было использовать. — Не знаю, — сказал он. — Я у неё первый. — Первый, — повторил старшеклассник, и улыбка его стала шире. — Это почётно. Значит, ты особенный. Карлос промолчал. Он смотрел на книгу, на строчки, которые уже не имели смысла, и думал о том, что вчера, когда его никто не знал, он был просто Диего. Новенький, который ничего не понимает в математике, зато делает хорошие планеры. А сегодня он — подопечный наследницы. Тот, о котором шепчутся. Тот, на кого смотрят. — Ты в каком классе? — спросил старшеклассник так тепло и дружелюбно, что Карлосу захотелось ответить. Просто чтобы не молчать. — Меня ещё не распределили, — сказал он. — Я вчера только пришёл. — А, ну да, — старшеклассник кивнул, будто вспомнил что-то важное. — Ты же вчера на уроке аэродинамики был. Мы слышали, ты там всех уделал. Карлос поднял голову. В словах не было насмешки — только искренний, живой интерес. Парни за его спиной переглядывались, кивали, и Карлос почувствовал, как что-то в груди оттаивает. Может, они не враги. Может, они просто хотят познакомиться. — Я не уделал, — сказал он с детской гордостью, которую он не мог скрыть. — Просто сделал модель. Которая летала. — Которая летала дальше всех, — поправил старшеклассник, и улыбка его стала шире. — Мы слышали. Это талант. Карлос почувствовал, как щёки начинают гореть. Ему хотелось сказать, что это не талант, что он просто знает, как дует ветер, и чувствует, где крыло должно быть шире, а где уже, но слова застряли в горле. — Может, поможешь нам с проектом? — спросил старшеклассник. — У нас через месяц сдача, а мы никак не можем добиться устойчивости. Говорят, ты в этом разбираешься. Карлос посмотрел на него. В глазах старшеклассника было что-то, чего он не мог прочитать. Не дружелюбие. Не интерес. Что-то другое, чему он не знал названия. — Я… — начал он и замолчал, потому что звонок разорвал тишину. Коридор ожил, зашумел, задвигался. Карлос вскочил, хватая сумку, книгу, всё, что лежало на столе. — Мне пора, — сказал он громче. Старшеклассник не стал его удерживать. Он отступил, давая дорогу, и улыбка его была всё той же — лёгкой, дружелюбной, непроницаемой. — Увидимся, Диего, — сказал он. — Подумай над моим предложением. Карлос кивнул и побежал, не оглядываясь. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле, и он думал о том, что вчера, когда он был просто новеньким, который ничего не понимает в математике, всё было проще. Проще и честнее. Он влетел в класс, когда учитель уже стоял у доски, и все головы повернулись к нему. Карлос пробормотал что-то извиняющееся, сел на свободное место и достал тетрадь. Он вдруг подумал, что вчера, когда он был просто Диего, он был свободен. А сегодня — сегодня он снова стал тем, кого нельзя не замечать. *** Поздним утром Мэл приземлилась на главной площади города. Тьма, привычно свернувшись полукругом, опустила голову на лапы и почти мгновенно заснула — глубокий, ровный сон уставшего после долгой прогулки дракона. Мэл устроилась в изгибе её лапы, опираясь спиной на тёплый, мерно вздымающийся бок, и кивнула гвардейцам. Один из них ударил древком копья о мостовую, и звук разнёсся над площадью, призывая первого просителя. Они шли нескончаемой чередой. Мужчины, женщины, старики, молодые — все с одинаковым выражением надежды и страха на лицах. Кто-то кланялся так низко, что касался лбом холодных камней, кто-то просто опускался на колени, не в силах смотреть ей в глаза. Мэл слушала, кивала, задавала вопросы. Иногда поворачивалась к писарю, сидевшему чуть поодаль, и говорила тихо, чтобы не слышали остальные: — Отметь. Вдовы. Три года ждут выплат. Проверить, кто задерживает. Или: — Завод. Жалобы на технику безопасности. Прислать инспекцию. Внезапную. Писарь кивал, перо скрипело по бумаге, а следующий проситель уже подходил, и Мэл снова слушала, снова вникала, снова решала. Горожане жаловались на соседей, на родственников, на торговцев, которые обвешивали, на ростовщиков, которые забирали последнее. Мэл слушала и чувствовала, как внутри нарастает глухая, тяжёлая усталость. Не от количества — от того, что все эти люди, каждый со своей болью, своей бедой, своим отчаянием, приходили к ней, потому что верили, что она может помочь. И она должна была оправдать эту веру. Не потому, что ей это нравилось. Не потому, что это было приятно. А потому, что это была её работа. Её долг. Единственное, что она умела делать по-настоящему хорошо — решать чужие проблемы. Селяне жаловались на дороги, на мосты, которые размыло весной, на почту, которая ходила раз в месяц, если ходила вообще. Мэл слушала, кивала, приказывала проверить. Она знала, что мэр сделал всё, чтобы до неё не дошли самые острые проблемы — те, в которых можно было обвинить его, — но если он решил их сам, тем лучше. Ей не нужны были скандалы. Ей нужен был порядок. Она приказала гвардейцам: — Следите, чтобы городская стража не мешала просителям. И сами помогайте поддерживать порядок. Без шума, без жестокости. Они кивнули, и Мэл вернулась к ожидавшему её следующему человеку. Больше всего было вдов. Они приходили тихие, сжавшиеся, с глазами, которые видели слишком много. Просили не для себя — для детей. Боялись, что теперь, когда война окончена, им перестанут платить. Что мужья, отдавшие жизнь за Родину, будут забыты. Что их семьи останутся без поддержки. Мэл смотрела на них, и внутри у неё всё сжималось. Она знала эту боль. Не по себе — по отцу, который иногда становился таким грустным, когда смотрел на неё, по служанкам, которые шептались, что он никогда не будет прежним после смерти жены. По тем, кого война забрала и у кого она забрала всё. — Корона не оставит вас, — сказала она твёрже, чем чувствовала себя. — Вы получите всё, что обещано. Ваши мужья отдали жизнь за Нацию. Нация позаботится о вас. Она говорила это снова и снова, пока слова не начали стираться, превращаясь в мантру. Но в уме она уже ставила себе напоминание — конец лета, планирование бюджета. Она не позволит никому урезать расходы на поддержку инвалидов и семей погибших. Никому. Даже если придётся лично стоять над каждым чиновником с огнём на пальцах и Тьмой рядом. Но тяжелее всего было говорить с рабочими. Они приходили толпами — цехами, заводами, гильдиями. Спрашивали, что будет с ними, когда война кончится. Когда не нужно будет лить снаряды, собирать танки, строить дирижабли для бомбёжек. Они не боялись смерти. Они боялись остаться без дела. Без смысла. Без куска хлеба для детей. Мэл смотрела на их лица — усталые, обветренные, с мозолистыми руками, которые могли и убивать, и строить, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, почти неподъёмное. Они были правы. Война кончилась. Танков, боевых кораблей и орудий потребуется меньше. Намного меньше. Она не могла им обещать, что всё останется как прежде. Но она могла обещать другое. — Танков станет меньше, — сказала она, глядя в глаза тем, кто стоял в первом ряду. — Но появятся пассажирские корабли. Грузовые. Трактора для полей. Водопроводные трубы для городов. Кто-то должен будет это строить. Она помолчала, давая словам осесть. — Корона поддержит новые заводы. Окончание войны не должно означать безработицу и голод. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы не остались без работы. И без будущего. Они смотрели на неё, и Мэл видела в их глазах то, что она научилась узнавать за годы путешествий по стране. Надежду. И страх, что надежда обманет. У неё сейчас не было ничего, кроме слова. Ни законов, ни бюджетов, ни готовых решений. Только слово. И она дала его. Люди кланялись, благодарили, уходили — и на их место приходили новые. Мэл слушала, кивала, решала. Глаза горели, спина ныла, голова раскалывалась от тысяч голосов, тысяч проблем, тысяч судеб, которые ложились на неё тяжестью, почти непосильной. Но она не прерывалась. Не могла. Они пришли к ней. Они поверили, что она поможет. А она не умела отступать, когда от неё что-то ждали. Только когда солнце поднялось в зенит и начало жарить так, что даже тень Тьмы перестала спасать, Мэл подняла руку. — Перерыв, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, не так твёрдо, как хотелось бы. Гвардейцы кивнули, и толпа, поняв, что аудиенция прервана, зашевелилась, задвигалась, освобождая площадь. Мэл откинулась на тёплый бок Тьмы и закрыла глаза на секунду. — Есть будешь? — спросила она, не открывая глаз. Тьма фыркнула — довольно, нетерпеливо — и ткнулась мордой в её руки. Мэл погладила её, чувствуя под пальцами знакомую, шершавую теплоту. — Сейчас принесут, — пообещала она. — Потерпи. Она открыла глаза и посмотрела на пустующую площадь. Тысячи людей прошли перед ней сегодня. Тысячи проблем, которые она должна была решить. Или хотя бы пообещать, что решит. Один голос мог солгать. Десять — могли ошибиться. Но тысяча — тысяча говорила правду. Тысячу нельзя было обмануть, нельзя было подкупить, нельзя было заставить молчать. Тысяча — это была сама жизнь. Со всей её болью, страхом, надеждой. И Мэл слушала. Слушала, чтобы знать. Чтобы понимать. Чтобы не ошибиться, когда придёт время решать. Она закрыла глаза снова, чувствуя, как Тьма медленно, ровно дышит под её спиной, как солнце греет лицо, как ветер, наконец, приносит прохладу с моря. Обед. Полчаса. А потом — новые просители. Новые проблемы. Новые решения. Мэл усмехнулась своим мыслям и подумала, что, наверное, это и есть то, ради чего она живёт. Не для битв, не для побед, не для власти. Для этого. *** Карлос не заметил портрет в первый раз — вчера, когда его привели в школу, было не до того. Слишком много всего сразу: чужие лица, чужие стены, чужие правила. А сегодня портрет висел прямо перед ним, огромный, в тяжёлой золочёной раме, и смотрел на класс спокойными, внимательными глазами. Лорд Огня Аид. Карлос разглядывал его с жадным, почти болезненным любопытством, которое появилось у него в последние месяцы — когда каждый новый кусочек мира, который он не знал, каждый факт, каждая деталь могли объяснить что-то важное. Портрет был точен. Не тот парадный, где лица превращаются в маски, а живой, почти домашний. Аид стоял у окна, в простой, непарадной форме, и свет падал на его лицо так, что Карлос вдруг понял: художник видел в нём не Лорда Огня, а просто человека. Отца. Того, кто улыбается дочери, когда никто не видит. Карлос перевёл взгляд на учителя, который уже взял указку, и приготовился слушать. — Руки к сердцу, — сказал учитель, и класс замер. Карлос поднял руку, повторяя движение — ладонь к груди, пальцы сомкнуты. Рядом девочка с короткой стрижкой, та, что помогала ему вчера с математикой, смотрела строго перед собой. Мальчик с аккуратно приглаженным пучком, тот, что усмехался вчера, сейчас был серьёзен, как на параде. Все они — десятки детей, которые ещё минуту назад шумели, смеялись, толкались, — замерли, глядя на портрет. — Клянусь, — начал учитель, и слова его были негромкими, но каждое падало в тишину тяжело, как камень. — Клянусь своей жизнью и честью. Дети повторили хором. Голоса их сливались в один — высокие, звонкие, ещё детские, но слова, которые они произносили, были взрослыми. — Клянусь защищать Нацию Огня от всех врагов, внешних и внутренних. Карлос стоял, чувствуя, как ладонь прижата к груди, и молчал. Губы не шевелились. Язык не поворачивался повторять то, что он не мог сказать искренне. Он не был гражданином Нации Огня. Он был Аватаром. И враги, о которых говорили эти дети, были его народом. Те, кто выжил. Те, кто ещё помнил. — Клянусь быть верным Лорду Огня и его наследникам. Карлос смотрел на портрет. Аид смотрел на него — спокойно, внимательно, почти по-отечески. И Карлос вдруг подумал о том, что этот человек, чей портрет висит в каждой школе, в каждом присутственном месте, в каждой казарме, — этот человек вчера прислал Мэл письмо. Спросил, как дела. Написал, что гордится. И Карлос знал, что это правда. Потому что когда Мэл получала такие письма, её лицо становилось другим. Мягче. Спокойнее. — Голыми руками буду сражаться за свою Нацию. Детские голоса выкрикнули эти слова так звонко, так искренне, что у Карлоса по спине пробежал холод. Он смотрел на их лица — сосредоточенные, серьёзные, почти торжественные — и думал о том, что они действительно верят. Верят, что будут сражаться. Что должны быть готовы. Что Нация — это святое. И он вспомнил, как в Южном Храме, когда он был совсем маленьким, монахи говорили о другом. О мире. О гармонии. О том, что каждый человек — часть единого целого, и врагов нет, есть только те, кто заблудился. Но те монахи были мертвы. А эти дети — живы. И они учились сражаться. — Клянусь. Учитель кивнул, и класс, будто по команде, опустил руки. Задвигались стулья, зашуршали страницы, кто-то кашлянул, кто-то шепнул соседу что-то смешное — и напряжение, висевшее в воздухе секунду назад, растаяло, как туман. Карлос опустился на стул, чувствуя, как колотится сердце. Никто не смотрел на него. Никто не заметил, что он не произносил клятву. Или сделали вид, что не заметили. Он не знал, что хуже. Учитель истории оказался молодым, с быстрыми, цепкими глазами и голосом, который, казалось, был создан для того, чтобы рассказывать захватывающие истории. Он начал говорить, и Карлос, приготовившийся слушать, понял, что всё будет не так, как он думал. — Сегодня мы поговорим о начале войны, — сказал учитель, открывая журнал. — О причинах, которые привели к конфликту. О том, почему Нация Огня была вынуждена взять на себя ответственность за мир во всём мире. Карлос замер. Он знал совсем иное. Он помнил, как маги воздуха жили в своих обителях, не трогая никого, не вмешиваясь в дела других народов. Он был в айсберге, когда всё случилось, но он знал, что произошло — пришли корабли Нации Огня и стены Храмов окрасились кровью. Это было началом войны. Для него. Для его народа. — Нация Огня всегда была самым развитым государством мира, — учитель говорил уверенно, не глядя в записи, будто повторял то, что знал наизусть. — Технологии, культура, военное дело — мы опережали другие народы на десятилетия, а в некоторых областях — на столетия. Он повернулся к доске и начал рисовать схему — стрелки, блоки, даты. Карлос смотрел на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. — Царство Земли, напротив, погрязло в феодальных распрях, — продолжал учитель, и в голосе его появилась пренебрежительная нотка, которую Карлос слышал раньше только от чиновников в Ба Синг Се, когда они говорили о беженцах. — Северное и Южное Племена Воды были разобщены, слабы, не могли договориться даже о простейших торговых соглашениях. А Воздушные Кочевники… Он замолчал на секунду, и Карлос почувствовал, как в груди замерло сердце. — …вели уединённый образ жизни, не желая участвовать в развитии мира. Они обладали знаниями, которые могли бы принести пользу всем, но предпочитали держать их в своих храмах, вдали от цивилизации. Их отказ от сотрудничества стал одной из причин, почему война была неизбежна. Карлос смотрел на учителя, и слова, которые тот говорил, не укладывались в голове. Они отказывались сотрудничать? Они не хотели делиться знаниями? Он вспомнил старых монахов, которые учили его читать и писать, которые показывали, как строить планеры, как лечить раны травами, как понимать шум ветра. Они не прятали знания. Они просто не считали, что знания можно навязывать силой. Что ими нужно торговать. Что они могут быть оружием. — Рынки Нации Огня нуждались в сырье, — учитель водил указкой по карте, и Карлос, глядя на неё, видел те же границы, те же названия, что и в учебниках Царства Земли, но акценты были расставлены иначе. — Царство Земли отказывалось от выгодных торговых соглашений, предпочитая поддерживать своих слабых соседей, а не развивать взаимовыгодное сотрудничество. Северное Племя Воды монополизировало торговлю по морю, устанавливая заградительные пошлины. Воздушные Кочевники не участвовали в торговле вообще, считая это ниже своего достоинства. Карлос смотрел на карту, и в голове его медленно, тяжело складывалась картина. Те же события. Та же война. Но здесь она выглядела иначе. Здесь Нация Огня не была захватчиком. Здесь она была той, кого вынудили. Той, кто взял на себя бремя развития. Той, кто нёс цивилизацию диким народам, не желавшим прогресса. Он открыл учебник, который лежал перед ним, и пробежал глазами страницу. Иллюстрации. В Царстве Земли книги были старыми, с гравюрами, с рисунками, которые перерисовывали из поколения в поколение. Здесь всё было иначе — чёткие, резкие рисунки, напечатанные идеально одинаково на каждом учебнике в классе и даже в школе. Корабли Нации Огня, входящие в гавани. Солдаты, раздающие еду голодающим. Школы, которые строили для местных детей. И подписи под ними — крупные, жирные: «Цивилизационная миссия», «Помощь отсталым народам», «Развитие инфраструктуры». Карлос перелистнул страницу. Дальше шли изображения разрушенных городов, беженцев, детей, сидящих на руинах. Подписи под ними были другими: «Сопротивление варваров», «Цена отказа от диалога», «Жертвы агрессии». Он захлопнул учебник. Пальцы дрожали. Внутри всё кипело, но он заставил себя дышать ровно, не выдавать себя. Учитель продолжал лекцию, и Карлос, взяв карандаш, начал записывать. Не потому что верил. А потому что хотел понять. Как можно было видеть одно и то же — и видеть так по-разному? Как можно было называть убийство миссией, а разрушение — развитием? Он смотрел на свои записи, на слова, которые выводил механически, и думал о том, что когда-нибудь, когда он вырастет, когда станет настоящим Аватаром, он должен будет это понять. Потому что если он не поймёт, как можно верить в такую ложь, он никогда не сможет остановить войну. Никогда не сможет построить мир. — Торговая блокада, которую объявило Царство Земли, стала последней каплей, — учитель стоял у карты, и указка его упиралась в границы, которые когда-то разделяли мир. — Нация Огня не могла больше терпеть экономическое удушение. Мы были вынуждены начать военную кампанию, чтобы открыть рынки, обеспечить доступ к ресурсам, создать условия для свободной торговли. То, что другие называют агрессией, было единственным способом выжить в условиях враждебного окружения. Карлос записывал. Слова ложились на бумагу криво, неровно, но он старался. Не потому что хотел их запомнить. А потому что хотел потом спросить. У Мэл. У Бена. У кого-нибудь, кто знал правду. Или хотя бы другую версию правды. Когда урок кончился, Карлос уже собирал вещи, чувствуя, как затекли пальцы, как болит спина от напряжения, когда учитель окликнул его: — Диего, задержись, поможешь собрать учебники. Карлос кивнул, не поднимая головы, и продолжил складывать тетради в сумку. Класс пустел быстро — дети выбегали в коридор, голоса их звенели, смешались, удалялись. Через минуту стало тихо. Учитель стоял у окна, глядя на опустевший двор, и Карлос, подойдя к стеллажу, начал складывать учебники в стопку. Молчание тянулось долго, и он чувствовал, как внутри нарастает напряжение. — Ты молчал на клятве, — сказал учитель, не оборачиваясь. Карлос замер. Пальцы сжались на обложке учебника. — Я не знал слов, — сказал он тихо. — Вчера только пришёл. Учитель кивнул, будто ожидал этого ответа. Он повернулся, и Карлос увидел его лицо — спокойное, даже доброжелательное, но глаза были быстрыми, цепкими, как у человека, который привык замечать то, что другие пропускают. — Я заметил, — сказал он. — И другие могли заметить. Те, кто ищет, к чему придраться. Карлос опустил голову, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он не знал, что ответить. Не знал, чего от него ждут. — Садись, — учитель кивнул на парту, и Карлос, оставив учебники, сел. Учитель устроился напротив, на краю стола, и Карлос вдруг подумал, что он не такой, как другие учителя. Не строгий, не равнодушный. Скорее, усталый. Как люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Я не буду спрашивать, откуда ты и почему не знаешь слов клятвы, — сказал учитель. — Это не моё дело. Но я хочу тебе кое-что объяснить. Ты — человек Её Высочества. Это знают все. И сейчас, когда она в городе, когда каждый чиновник, каждый торговец, каждый, у кого есть хоть капля влияния, пытается к ней приблизиться, ты становишься для них целью. Карлос слушал, не перебивая. Внутри всё сжалось, но он заставил себя дышать ровно. — Они будут пытаться с тобой подружиться, — продолжал учитель. — Будут предлагать помощь, угощать, звать в гости. Будут расспрашивать о ней, о ваших отношениях, о планах. Будут делать вид, что им просто интересно, что ты интересный человек. А на самом деле им будет нужно одно — доступ к ней. Или хотя бы информация. Карлос кивнул. Он понимал. В Ба Синг Се, в Омашу, везде, где они были, люди пытались использовать одних, чтобы добраться до других. Просто теперь он перестал быть интересен сам по себе. — Ты не обязан ни с кем дружить, — учитель смотрел на него спокойно, но в глазах его было что-то, чего Карлос не мог прочитать. — Ты не обязан отвечать на вопросы, которые тебе не нравятся. Ты не обязан объяснять, почему ты не знал слов клятвы. Если кто-то будет слишком настойчив — скажи мне. Или скажи гвардейцам, которые сопровождают Её Высочество. В их обязанности входит безопасность членов императорской семьи и их ближайшего окружения. Они разберутся. Карлос снова кивнул. Слова застряли в горле, и он не знал, что сказать. Спасибо? Он не был уверен, что учитель делает это для него. Может, для Мэл. Может, для себя. Может, просто потому, что не хотел, чтобы ребёнка использовали. — Ты талантливый, — добавил учитель, и в голосе его впервые прозвучало что-то тёплое. — То, что ты сделал на аэродинамике, — это уровень старших классов, если не выше. Не дай себя сломать. И не дай себя использовать. Он поднялся, и Карлос, поняв, что разговор окончен, встал следом. — Спасибо, — сказал он глухо, но искренне. — За совет. Учитель кивнул и отвернулся к окну. Карлос взял сумку и вышел в коридор, где уже звенел голосами перемена. В коридоре было шумно, но Карлос не слышал ничего. Он шёл, чувствуя, как мысли кружатся в голове, как слова учителя отзываются где-то внутри, тяжёлые, липкие. Они будут пытаться с тобой подружиться. Он вспомнил старшеклассника утром. Тёплый голос, дружелюбная улыбка, просьба помочь с проектом. Может, это было искренне. А может, он просто хотел приблизиться к Мэл. Карлос не знал. И это было хуже всего. Он шёл по коридору, глядя под ноги, и думал о том, что вчера, когда он был просто Диего, который ничего не понимает в математике, он мог верить людям. А сегодня — не мог. *** Ума сидела на ступенях фонтана, обхватив колени руками, и смотрела, как Мэл раздаёт благословения. Со стороны это выглядело почти как обряд в храме — процессия просителей, торжественные жесты, благоговейный шёпот толпы. Только вместо жреца была девчонка в лётных доспехах, которая сидела, развалившись на своей драконихе, и делала вид, что её заботит судьба каждого, кто перед ней падает на колени. Ума хотела бы заняться чем-то другим. В этом городе, наверное, было много мест, где можно было найти что-то интересное — мастерские, полигоны, может, даже стрельбище, если повезёт. Но сегодня, когда принцесса устроила свои слушания, жизнь, кажется, замерла везде, кроме этой площади. Лавки закрыты, таверны пустуют, даже патрульные куда-то попрятались — все здесь. Все смотрят на неё. Все ждут, что она скажет. Всё тянулось невероятно медленно. Каждый проситель подходил, опускался на колени, касался лбом холодных камней — и начинал говорить. У всех были одинаковые истории. Война. Потери. Невыплаченные пособия, разрушенные дома, пропавшие без вести. У всех война забрала что-то, и все пришли к ней, потому что она обещала вернуть. — Ваше Высочество, муж мой погиб при осаде Ба Синг Се, — голос женщины дрожал, но слова были заученными, отрепетированными. — Три года жду выплат. Три года кормлю детей сама. Говорят, бумаги затерялись. Говорят, война кончилась, теперь не до нас. Мэл слушала, и лицо её было спокойным, почти равнодушным. Только глаза чуть заметно сузились, и Ума, которая научилась читать эту девчонку за месяцы путешествия, поняла — сейчас будет буря. Не для просителей. Для тех, кто задержал выплаты. — Отметь, — сказала Мэл, поворачиваясь к писарю. — Вдова, трое детей. Три года без выплат. Кто отвечает за этот участок? Найди, доложи. Писарь заскрипел пером, а женщина, всё ещё стоявшая на коленях, вдруг заплакала. Тихо, сдавленно, будто боялась, что её слёзы могут помешать. Мэл посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то — Ума не смогла разобрать, что именно. Не жалость. Скорее, усталое понимание. — Вставайте, — сказала Мэл. — Вы получите всё, что вам причитается. Я прослежу. Женщина поднялась, кланяясь, и её лицо, ещё минуту назад мокрое от слёз, теперь светилось. Она кланялась снова и снова, пока гвардеец мягко, но настойчиво не взял её под локоть и не увёл в сторону. На её месте уже стоял следующий — старик с дрожащими руками, который жаловался на пенсию, которую не платят уже полгода. Ума смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Она могла бы быть где угодно сейчас. На полигоне, проверяя новое оружие. В порту, глядя на корабли. Даже в школе, где Карлос учил какую-то там математику. Везде, только не здесь, на этой площади, где каждая минута тянулась час, а каждый проситель был похож на предыдущего. Она перевела взгляд на Мэл. Та сидела в изгибе драконьей лапы, опираясь спиной на тёплый бок Тьмы, и вид у неё был такой, будто она родилась на этом троне. Плечи расправлены, подбородок приподнят, голос — ровный, спокойный, без тени усталости, хотя Ума знала, что она слушает этих людей с самого утра. И ни одного движения, которое выдало бы, что ей надоело. Ни одного взгляда, который показал бы, что она устала. Идеальная статуя. Живой памятник самой себе. — Ваше Высочество, — следующий проситель говорил тихо, с запинкой, будто боялся, что его не услышат. — Мы с завода… оружейный завод, что у южной стены… Нам говорят, заказов больше не будет. Что война кончилась, и мы никому не нужны. Что будет с нами, Ваше Высочество? Куда нам идти? Чем детей кормить? Мэл помолчала, и Ума вдруг поняла, что этот вопрос — не из тех, на которые можно ответить обещанием разобраться или проверить выплаты. Этот вопрос был о будущем. О том, что будет, когда война наконец закончится. — Война кончилась, — сказала Мэл, и её голос был твёрдым, но в нём слышалась теплота, которую Ума замечала у неё только когда она говорила с Карлосом или с Иви. — Это правда. Танков, снарядов, боевых кораблей нужно будет меньше. Но это не значит, что вы останетесь без работы. Она помолчала, обводя взглядом не только просителя, но и тех, кто стоял за его спиной. — Корабли нужны будут для торговли. Поезда — для перевозки грузов. Трактора — для полей. Дома — для тех, кто потерял кров в войну. Всё это надо будет строить. И я сделаю всё, чтобы вы не остались без дела. Ума смотрела, как лицо рабочего меняется. Страх уходит, сменяясь чем-то другим — надеждой? Верой? Он смотрел на Мэл так, будто она только что спустилась с небес, чтобы лично решить его проблемы. — Спасибо, Ваше Высочество, — прошептал он и поклонился так низко, что лоб едва не коснулся камней. — Спасибо, что не забываете нас. Ума отвернулась. Ей было неуютно смотреть на это. Не потому что она не понимала их отчаяния — она понимала. Война забрала у неё не меньше, чем у этих людей. Но эта готовность падать ниц, эта вера в то, что одна девчонка, пусть даже принцесса, может решить всё, раздать всем справедливость, накормить голодных, вернуть потерянное — это было… неправильно. Это было похоже на религию. На то, как в старых книгах писали про духов, которым приносили жертвы, чтобы те сжалились и послали дождь или хороший урожай. Только здесь не было духов. Здесь была девчонка, которая научилась говорить нужные слова. И тысячи людей, которые готовы были в это верить, потому что верить было легче, чем смотреть правде в глаза. Она просидела на ступенях фонтана, наверное, часа два, когда почувствовала, что больше не может. Не смотреть — смотреть она могла. Слушать — слушать она могла. Но сидеть здесь, на этой площади, где всё дышало верой в чудо, которую она не разделяла, — этого она вынести не могла. Ума поднялась, разминая затёкшие ноги, и направилась к одной из таверн, что стояла на краю площади. С утра они были закрыты — по распоряжению мэра, наверное, чтобы все глазели на принцессу, а не шлялись по кабакам. Теперь, когда Мэл улетела на обед, двери распахнулись, и толпа хлынула внутрь, как вода в прорванную плотину. Ума попыталась зайти в приличное место — туда, где вчера пахло рыбой и свежим хлебом, где, по словам местных, готовили лучшую в городе жареную камбалу. Но на входе её остановил здоровенный детина в переднике, заляпанном чем-то жирным. — Порции кончились, — сказал он, не глядя на неё, и махнул рукой куда-то в сторону. — Ищите халявы в другом месте. — Какой халявы? — Ума нахмурилась, не понимая. Громила поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления. — Ты что, с причала? — спросил он. — Сегодня все, кто на площади, обедают за счёт Её Высочества. Мясо, рыба, горячее — всё оплачено. А у нас уже всё разобрали. Так что иди вниз, там ещё должны быть места. Ума отошла от двери, чувствуя, как внутри шевелится что-то неприятное, липкое. Она знала, что Мэл богата. Знала, что Корона может позволить себе многое. Но кормить целую площадь, тысячи людей — это было… впечатляюще. Даже для неё. Она не пошла искать халявы, как назвал это громила. Вместо этого она прислонилась к стене ближайшего дома, сложила руки на груди и принялась ждать. Ждать, когда Мэл вернётся, когда продолжит своё представление, когда можно будет, наконец, уйти с этой площади, где всё было пропитано ложью. Громила, заметив, что она не уходит, вышел из таверны, вытирая руки о передник. — Ты чего? — спросил он. — Я же сказал, у нас всё. — Я не есть хочу, — ответила Ума, не глядя на него. — Я смотреть хочу. Громила проследил за её взглядом — туда, где на площади снова садилась Тьма, и Мэл, спрыгнув с седла, устраивалась в изгибе её лапы. — А-а-а, — протянул он, и в его голосе появилось понимание. — Ты, видать, не местная. Из колоний, да? — Издалека, — ответила Ума коротко, надеясь, что он отстанет. Но громила, видимо, был из тех, кто любит поговорить. Он привалился к стене рядом с ней, сложил руки на груди, и Ума почувствовала, что отделаться от него будет не так просто. — Я таких, как ты, за день десяток вижу, — сказал он, и в голосе его звучала усмешка. — Стоят, смотрят, понять не могут. Почему все так радуются? Почему кланяются? Почему готовы последнее отдать, лишь бы она на них взглянула? Ума промолчала. Ей не нравилось, что её так легко прочитали, но спорить не хотелось. — Династия Лордов Огня поставлена править самой Агни, — сказал громила, и в голосе его появилась торжественная нотка, которую Ума слышала только в храмах. — Я раньше думал — сказки для дураков. Для тех, кто в духов верит, когда жрать нечего. Он помолчал, глядя на площадь, где Мэл уже слушала очередного просителя. — А теперь сам поверил, — сказал он. — Её Высочество — символ. Того, что Агни всё ещё благоволит своим потомкам. Она выиграла войну, когда никто не верил. Она договорилась с Аватаром. Она остановила бунт без капли крови. А теперь, — он кивнул в сторону площади, — занимается нами. Простыми людьми. Слушает наши беды, решает наши проблемы. Ведёт Нацию к величию. Ума слушала, и внутри неё медленно, тяжело закипало что-то горячее, почти невыносимое. — К величию, — повторила она, и её голос прозвучал глухо, не так равнодушно, как хотелось бы. — Купленному пеплом тысяч людей. Громила повернулся к ней. Лицо его, ещё минуту назад спокойное, почти добродушное, вдруг стало жёстким, закрытым. — У меня брат служил в Северном Флоте, — сказал он, и в голосе его зазвучало что-то, чего Ума не слышала раньше. Не злость. Боль. — Если бы не Её Высочество, эти морозные дикари убили бы его. Как убили тысячи наших. Как убили моего отца под Омашу. Как убили моего дядю в Царстве Земли. Он сплюнул на мостовую, и этот жест был таким презрительным, таким окончательным, что Ума почувствовала, как слова застревают в горле. — Так что ты со своим пеплом, — добавил он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая холодная, такая глубокая уверенность, что Уме стало не по себе, — иди туда, откуда пришла. И не смей говорить о том, чего не знаешь. Он развернулся и ушёл в таверну, громко хлопнув дверью. Ума осталась стоять у стены, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, как внутри всё кипит от бессильной, не находящей выхода злости. Она хотела сказать ему правду. Хотела рассказать, что Мэл не герой. Что она убивала. Что её руки в крови по макушку головы. Что величие, о котором он говорит, построено на лжи, на геноциде, на том, что солдаты Нации Огня сжигали храмы вместе с детьми. Но слова не шли. Потому что она вдруг поняла: он не поверит. Потому что верить в Мэл — в героиню, в спасительницу, в ту, кто принесёт мир и справедливость, — было легче. Легче, чем признать, что все эти годы ты сражался на стороне убийц. Ума оттолкнулась от стены и пошла прочь от площади, туда, где не было ни этой толпы, ни этого восхищения, ни этой веры. Она шла, не разбирая дороги, и думала о том, что сегодня она проиграла. Не бой. Спор. Она проиграла спор человеку, который даже не знал, что они спорят. Который просто сказал правду — свою правду. Ту, в которую верил. И эта правда была сильнее. Потому что она была простая. Потому что в ней не было сомнений. Потому что она позволяла жить дальше, не задавая вопросов. А у Умы вопросов было слишком много. И ответов, которые она находила, было недостаточно, чтобы заглушить этот многоголосый хор на площади. Хор людей, которые верили. В Мэл. В Нацию. В то, что всё было правильно. В то, что их счастье стоило чужой крови. Она вышла на набережную, где ветер дул с моря, сбивая дыхание, где не было слышно этих голосов, и остановилась у парапета, глядя на воду. *** Мэл откинулась на бок Тьмы, зажмурившись на секунду. Глаза горели так, будто в них насыпали песка, голова гудела, а спина ныла от долгого сидения в одной позе. Она чувствовала каждый позвонок, каждую мышцу, каждую клетку тела, которая требовала только одного — лечь и не двигаться. Стражник, стоявший рядом, наклонился к её уху. — Ваше Высочество, людей почти не осталось. Мы начали разгонять очередь. Десять, может, двенадцать человек. Мэл кивнула, не открывая глаз. Десять. Ещё десять. Она могла осилить десять. Потом — потом можно будет упасть лицом в подушку и не вставать до утра. — Следующие, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, не так твёрдо, как хотелось бы. Они шли, говорили, благодарили. Мэл слушала, кивала, решала. Слова сливались в один сплошной поток, лица — в размытые пятна. Она уже не запоминала имён, не пыталась удержать в голове детали — только суть, только то, что нужно было решить сейчас, здесь, не откладывая. Вдовы, старики, инвалиды. Война забрала у всех что-то, и все приходили к ней, потому что верили — она может вернуть. Когда стражник шепнул, что осталось шестеро, и у них общий спор, Мэл чуть заметно поморщилась. Споры всегда были сложнее. Но она кивнула, давая знак подводить. — Это всё, — сказала она, когда последний проситель отошёл. — Потом я возвращаюсь на корабль. Стражник поклонился, и Мэл позволила себе закрыть глаза ещё на секунду. Тьма под ней чуть заметно вздохнула, и этот вздох прокатился по её спине теплом, успокаивая, возвращая к жизни. Женщины подошли вместе, но держались так, будто каждая готова была вцепиться в горло другой в любую секунду. У старшей — Мэл определила её возраст по морщинам у глаз, по тому, как плотно сжаты губы, — за спиной стояли три девочки. Младшая, совсем ещё девчонка, прижимала к груди игрушечную куклу. Они поклонились. Старшая открыла рот, чтобы заговорить, но младшая вдруг выпалила: — Это неправда, она всё врёт, ребёнок его, он сам сказал, перед смертью письмо прислал, я могу показать… — Молчи! — старшая повернулась к ней, и лицо её исказилось от злости. — Ты, шлюха, ты… Тьма зарычала. Звук был низким, предупреждающим, и женщины замерли, прижимая к себе детей. Девочки, стоявшие за спиной старшей, всхлипнули, и одна из них спряталась за юбку матери. Мэл положила ладонь на голову Тьмы, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, готовые к прыжку. — Тихо, девочка, — сказала она, и дракониха, поворчав ещё секунду, успокоилась, но глаз с женщин не спускала. Мэл перевела взгляд на просительниц. Обе дрожали — одна от злости, другая от страха. Дети жались к матерям, и Мэл вдруг подумала, что эти женщины, которые ненавидят друг друга, сейчас стоят на одной площади, в двух шагах друг от друга, и обе одинаково боятся за будущее своих детей. — Вы, — сказала Мэл, глядя на старшую, — начните. И пообещайте не перебивать. Потом скажет другая. Женщина выдохнула, собралась и заговорила с дрожью, которую невозможно скрыть, когда говоришь о том, что жгло изнутри неделями. — Муж мой, Ваше Высочество, служил офицером, — сказала она. — Погиб две недели назад. Я получила письмо, мне сказали, что будут выплаты, что Корона позаботится о семье. А потом… — она замолчала, сжимая кулаки, и Мэл увидела, как побелели костяшки. — А потом пришла она. Сказала, что у неё ребёнок от моего мужа. Что они были женаты. Что она имеет право на часть выплат. — Это правда, — перебила младшая, и её голос дрожал, но она говорила быстро, торопливо, будто боялась, что ей не дадут сказать. — Мы познакомились, когда он был в отпуске. Мы полюбили друг друга. Он сказал, что женится на мне, как только вернётся. Мы поженились, у нас родился сын, он был так рад, он… — Замолчи! — старшая шагнула к ней, и Тьма снова зарычала, заставив её отступить. Мэл подняла руку, призывая к тишине. Женщины замерли, глядя на неё, и в глазах их было одно и то же — страх. Не перед ней. За детей. За будущее. За то, что кто-то другой получит то, что принадлежит по праву им. — Вы, — Мэл кивнула младшей. — Говорите. Спокойно. Без крика. Девушка сглотнула, прижала к себе младенца, и тот, почувствовав её напряжение, захныкал. Она покачала его на руках, успокаивая, и начала говорить. Голос её был тихим, но каждое слово падало в тишину тяжело, как камень. — Он приехал в наш город с отрядом. Мы познакомились на рынке. Он был такой… такой добрый. Сказал, что я ему нравлюсь. Приходил каждый день, когда мог. Через месяц мы поженились. У нас родился мальчик, — она посмотрела на свёрток, и лицо её смягчилось, стало почти спокойным. — Он был так счастлив. Говорил, что это его первый сын. Что он всё сделает для нас. А потом его отправили на фронт, и… Она замолчала, не в силах продолжать. Мэл ждала, давая ей время. — А потом пришло письмо, — выдохнула девушка. — Он написал, что любит нас. Что хочет, чтобы мы жили хорошо. Чтобы я позаботилась о сыне. И что у него есть другая семья. Что он не знал, что делать, когда всё так вышло. Что просит прощения. Она подняла глаза, и Мэл увидела в них то, что видела сегодня сотни раз. Боль. Страх. И надежду — тонкую, почти незаметную, но живую. — Я не знала, — сказала она. — Я правда не знала. Мэл перевела взгляд на старшую. Та стояла, сжав губы, и на лице её боролись два чувства — гнев и что-то другое, чему Мэл не могла подобрать названия. Не жалость. Понимание. — Он был хорошим мужем, — сказала женщина, и её голос дрогнул. — Хорошим отцом. Я не знала, что он… что у него есть кто-то ещё. Я думала, я одна. Она замолчала, и Мэл увидела, как по её щеке скатилась слеза. Женщина быстро вытерла её, будто стыдясь своей слабости. — Он присылал письма, — добавила она тихо. — Всегда писал, что скучает. Что скоро вернётся. Что мы будем жить, как раньше. А теперь… Она не договорила, но Мэл поняла. Теперь его нет. И есть только эти женщины, которые ненавидят друг друга, и дети, которые не виноваты ни в чём. Мэл закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Голова гудела, спина ныла, внутри всё дрожало от усталости, но она заставила себя думать. Чётко. Ясно. Без эмоций. — Работаете? — спросила она, глядя на старшую. Та выпрямилась, и в её голосе появилась гордость. — У нас семейная лавка, Ваше Высочество. Торгуем тканями. Я работаю с утра до вечера. Дети помогают, — она покосилась на девочек, и те прижались к ней ближе. — Мы не пропадём. Но без выплат… будет трудно. Очень трудно. Мэл кивнула и повернулась к младшей. — А вы? Девушка опустила голову, и её голос был едва слышен. — Я не могу работать, Ваше Высочество. Сын ещё маленький. Три месяца только. И я… я не до конца оправилась после родов. Врач сказал, нужно беречь себя. Она замолчала, и Мэл увидела, как её руки, обнимающие ребёнка, дрожат. Младенец заворочался, зачмокал губами, и девушка, начала укачивать его. Ребёнок успокоился, и она выдохнула, будто только что решила самую трудную задачу в своей жизни. Мэл смотрела на них — на эту женщину с тремя девочками, которые смотрели на неё с такой надеждой, что у неё сжалось сердце, и на эту девчонку, которая прижимала к груди младенца и, кажется, сама была ещё ребёнком. Она думала о том, что эти две женщины, стоящие перед ней, ненавидят друг друга, но их объединяет одно — они обе жертвы. Жертвы мужчины, который не смог выбрать. Который врал обеим. Который оставил после себя только боль, слёзы и детей, которые будут расти, зная, что их отец предал их матерей. — Война кончилась, — сказала Мэл, и её голос был ровным, но в нём слышалась твёрдая нота, которая появлялась у неё, когда она принимала решение. — Выплаты семьям погибших будут идти, пока дети не вырастут. Это закон. И я не позволю его нарушать. Она посмотрела на старшую, потом на младшую. — Главный виновник вашей ситуации — мужчина, который устроил этот хаос. Но он мёртв, и спросить с него уже нельзя. А дети — не виноваты. Ничьи. Женщины молчали, и Мэл видела, как они сжимают кулаки, как напряжены их лица. Она говорила дальше, не давая им повода для нового спора. — Выплаты будут делиться. До года младенца — на пятерых. Его мать получит одну долю. Каждый из четверых детей — тоже по доле. Она помолчала, давая словам осесть. — Потом, когда ребёнок подрастёт и его мать сможет работать, выплаты его матери прекратятся. Деньги будут делиться только на четверых детей. Ваших, — она посмотрела на старшую, — трое. И один — её. Женщина, стоявшая впереди, открыла рот, чтобы возразить, но Мэл подняла руку, останавливая её. — Вы будете получать три пятых доли от суммы. Она — две пятых. Столько, сколько нужно, чтобы ребёнок не голодал, пока его мать не встанет на ноги. Потом — всё будет только детям. Вы будете получать три четверти, она — одну четверть. Старшая сжала губы, но промолчала. Младшая прижала к себе ребёнка, и лицо её было бледным, но Мэл видела в её глазах то же самое, что и у другой женщины. Боль. Страх. И благодарность — не за решение, которое ей не нравилось, а за то, что её услышали. — Это всё, — сказала Мэл, чувствуя, как слова кончились. — Если у вас есть вопросы — задавайте сейчас. Потом решение не изменится. Женщины переглянулись. Старшая хотела что-то сказать, но передумала. Она поклонилась, низко, почти касаясь лбом камней, и её дочери, глядя на мать, повторили движение. — Благодарим, Ваше Высочество, — сказала она, и её голос был глухим, но Мэл слышала в нём то, что слышала сегодня сотни раз. Принятие. Младшая поклонилась следом, неловко, с ребёнком на руках, и тоже прошептала слова благодарности. Мэл кивнула, давая знак, что аудиенция окончена, и женщины, подхватив детей, отошли в сторону. Тьма под ней вздохнула, и Мэл, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой, поняла — всё. Больше никого. Она может уйти. Она встала, и ноги затекли так, что пришлось опереться о бок драконихи, чтобы не упасть. Тьма повернула голову, лизнула её в плечо — влажно, тепло, успокаивающе. — Всё, девочка, — сказала Мэл, поглаживая её по морде. — Домой. Она вскарабкалась в седло, и это заняло больше времени, чем обычно, — руки дрожали, ноги не слушались, а Тьма терпеливо ждала, пока она устроится. Потом расправила крылья и, мягко оттолкнувшись от камней, взмыла в воздух. Мэл сидела в седле, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как город внизу становится всё меньше, и думала о том, что этот день стоил того. Тысячи людей прошли перед ней. Тысячи проблем, которые она должна была решить. И она решила. Не всё, не идеально, но так, как могла. Это было утомительно. Это было тяжело. Это было — правильно. Она закрыла глаза, позволяя Тьме нести её домой, и думала о том, что, наверное, это и есть её работа. Не летать над полем боя, не отдавать приказы, не договариваться с Аватаром. Слушать. Решать. Нести ответственность за тех, кто не может постоять за себя. У неё получалось не всегда, не со всеми, но она училась. И сегодня — сегодня она чувствовала, что сделала всё, что могла. Тьма пошла на снижение, и Мэл, открыв глаза, увидела порт, корабли, знакомый силуэт Гнезда. Там, на палубе, её ждали. Иви, Карлос, все, кто стал ей почти семьёй. И она вдруг подумала, что, наверное, это и есть то, ради чего она живёт. Не для битв, не для побед, не для власти. Для этого. Для них. Для тех, кто верит, что она может помочь. Они приземлились на палубе, и Мэл, спрыгнув с седла, почувствовала, как подкашиваются ноги. Она оперлась о Тьму, собираясь с силами, и в этот момент услышала шаги. — Ваше Высочество! — голос был знакомым, и Мэл, обернувшись, увидела мастера-седельника. Он стоял у трапа, держа в руках свёрток, и лицо его светилось такой гордостью, будто он только что выиграл главную битву своей жизни. Мэл смотрела на него, не понимая, а он, подойдя ближе, развернул ткань. Седло. *** Карлос сидел в каюте, склонившись над тетрадью, и чувствовал, как цифры начинают расплываться перед глазами. Бен расположился напротив, положив перед собой раскрытый учебник, и водил пальцем по строчкам, шевеля губами. — Смотри, — сказал Бен, пододвигая к нему листок с расчётами. — Здесь у них скорость ветра, здесь — площадь крыла. Если подставить в формулу, то… Он замолчал, и Карлос увидел, как его палец завис над строкой, не зная, куда двигаться дальше. — То что? — спросил Карлос, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Не на Бена — на себя. На то, что он не понимал, на то, что математика, которая должна была объяснить полёт, оказывалась сложнее, чем сам полёт. — Дай посмотреть, — Бен забрал листок, повертел его так и этак, потом отложил в сторону. — Это не моё. Я учил математику для морских офицеров. Курсы, скорость течения, расчёт координат. А это… это для авиаторов. Там другие формулы. Карлос кивнул, чувствуя, как надежда, теплившаяся где-то внутри, начинает гаснуть. Он смотрел на свои записи, на кривые, неровные строчки, которые выводил весь вечер, и думал о том, что, наверное, это безнадёжно. Что он никогда не поймёт этих цифр, не сможет рассчитать крыло, не сможет построить то, что видел в голове. — Может, попросим кого-нибудь из инженеров? — спросил Бен, и в голосе его прозвучала осторожная, неуверенная нотка. Карлос покачал головой. — Они все заняты. Он снова уткнулся в тетрадь, пытаясь понять, откуда в формуле взялась эта странная, кривая буква, которую он никогда раньше не видел. Бен молчал, и Карлос чувствовал его взгляд — сочувствующий, понимающий, но бесполезный. Потому что сочувствие не помогало понять математику. Потому что понимание приходило только через знание, а знания у него не было. Он уже собирался отложить тетрадь и признать поражение, когда в дверь постучали. Бен поднялся, прошёл к выходу, и Карлос услышал, как он открывает дверь. Голоса — тихие, неразборчивые. Потом шаги. Бен вернулся, и лицо его было странным — удивлённым, немного растерянным. — Это адъютант Мэл, — сказал он. — Сказал, что тебя ждут на палубе. Седло доставили. Карлос не помнил, как вскочил. Тетрадь упала на пол, карандаш покатился под стол, но он не обратил на это внимания. Он проскользнул мимо Бена, мимо адъютанта, стоявшего в коридоре, и побежал. Ноги несли сами. Сердце колотилось где-то в горле. Он бежал по коридорам, мимо матросов, которые шарахались в стороны, мимо открытых дверей, мимо всего, что не имело значения. В ушах стучала кровь, дыхание сбилось, но он не останавливался. Не мог. Слишком долго ждал. Слишком долго. На полпути ноги начали подкашиваться. Карлос замедлился, чувствуя, как мышцы горят огнём, как дыхание рвётся из груди хрипом. Он хотел остановиться, перевести дух, но какая-то злая, упрямая сила толкала его вперёд. Он не мог ждать. Не мог останавливаться. Не сейчас. Он пошёл быстрее, переставляя ноги через силу, хватаясь за стены, когда казалось, что сейчас упадёт. Впереди уже виднелся выход на палубу — полоска света, звёзды, ветер. Карлос вывалился наружу, щурясь от яркого света корабельных фонарей, и замер. Седло. Оно лежало на палубе, разложенное во всей красе, и Карлос, глядя на него, чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не от разочарования — от восторга. Это было оно. Идеальное. Сделанное по его чертежам, сшитое из прочной, парусиновой ткани, без единого кусочка кожи. Ремни, пряжки, карманы для карт, углубление для компаса — всё, как он придумывал. Всё, как мечтал. Рядом стояли Мэл и седельник, и Карлос услышал обрывки разговора: — …ремешки пришлось заказывать у соседа, но он сделал быстро, когда узнал, для кого. А ткань — это наш лучший образец, водонепроницаемая, выдержит любой ветер… Мэл заметила его первой. Она повернулась, и Карлос увидел, как усталость, написанная на её лице, сменяется чем-то другим — удовлетворением, может быть, или облегчением. — Осматривай, — сказала она, кивнув на седло, немного хрипло, но с явным довольством. Он шагнул вперёд, и кто-то — кажется, Иви — попытался его остановить, взяв за локоть. — Карлос, ты только что бежал, дай себе отдышаться… Но он не слушал. Не мог. Он выскользнул из её рук и опустился на колени рядом с седлом. Пальцы дрожали, когда он касался ткани. Гладкая, прочная, с мелкой, едва заметной ромбовидной стёжкой. Он провёл ладонью по поверхности, чувствуя, как материал пружинит под рукой, и улыбнулся. Не кожа. Никакой кожи. Только ткань, прошитая в несколько слоёв, прочная, как броня, но мягкая, живая. Он ощупал каждый шов, каждую пряжку, каждый ремешок. Всё было на месте. Всё было сделано так, как он просил. Ремни широкие, чтобы не врезались в тело. Пряжки с фиксаторами, чтобы не разболтались в полёте. Карманы для карт и компаса, чтобы всё было под рукой. Он провёл пальцами по выемке для компаса, и внутри что-то ёкнуло — от счастья, от того, что эта штука, которую он придумал, которая была только в его голове, теперь лежала перед ним, настоящая, живая. — Всё в порядке? — спросил седельник, и в голосе его звучало беспокойство. — Если что-то не так, мы можем переделать… — Всё идеально, — ответил Карлос, не поднимая головы. — Спасибо. Спасибо большое. Седельник выдохнул, и Карлос услышал, как он что-то говорит Мэл — про работу, про сроки, про то, что рад был помочь. Мэл ответила коротко, и Карлос краем глаза увидел, как она подписывает какую-то бумажку, передаёт её, и седельник с поклоном отступает. Карлос остался на коленях перед седлом, чувствуя, как внутри распирает от счастья. Он не заметил, как подошли остальные — Джей, Бен, Гарри, Гил. Не заметил, как они переглядываются, улыбаются, как Иви, стоящая чуть поодаль, смотрит на него с тёплой улыбкой, которая появлялась у неё, когда он был счастлив. — Помочь? — спросил Джей, и Карлос, наконец, поднял голову. — Да, — сказал он хрипло, но твёрдо. — Помогите. Они подхватили седло — спинную часть, ту, что крепилась на спину Чуви, и понесли к бизону, который уже стоял неподалёку, поводя огромными ноздрями и явно чуя, что происходит что-то важное. Карлос шёл следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют от волнения. Чуви стоял смирно, позволяя накинуть на себя седло. Карлос проверил каждую пряжку, каждый ремень — спинная часть держалась крепко, не сдвигалась, не болталась. Потом поднесли головную часть — ту, что он придумал вместе с Мэл. Она обхватывала голову бизона, оставляя свободными глаза и ноздри, и крепилась к спинной части дополнительными ремнями. Карлос затянул их, чувствуя, как конструкция становится единым целым. — Это что? — спросил Гил, трогая головную часть. — Чтобы я не упал, — ответил Карлос, не отрываясь от дела. — Если потеряю сознание или просто ослабею, ремни на этой штуке удержат меня. Гил кивнул, и Карлос увидел, как он переглянулся с Гарри, но ничего не сказал. Карлос не ждал похвалы. Он просто делал то, что должен был, чтобы снова летать. Он вскарабкался на спину Чуви, и бизон, почувствовав его вес, довольно заурчал. Ремни — пять точек крепления, как Мэл посоветовала — он застегнул сам. Пальцы дрожали, пряжки не слушались, но он справился. Опоясал грудь, бёдра, поясницу. Проверил, не жмут ли, не перетирают ли ткань. Всё было идеально. Карлос повернулся к Мэл, собираясь предложить ей гонку — Чуви против Тьмы, реванш, который они откладывали так долго, — но её уже не было. Он огляделся, не понимая, и увидел Иви, которая стояла у трапа, глядя ему вслед. — Она устала, — сказала Иви, и в голосе её слышалась усталость. — Слушала просителей с утра до вечера. Ушла отдыхать. Карлос кивнул, чувствуя, как внутри шевелится что-то, похожее на разочарование. Но он понимал. Он видел, как Мэл стояла на палубе, когда они только подошли, видел её бледное, измученное лицо, видел, как она едва держалась на ногах. Не сейчас. Гонка подождёт. Он взял поводья, чувствуя, как ремни натягиваются, как Чуви под ним перебирает лапами, готовясь к взлёту. — Чуви, — сказал он, едва не срываясь на визг от радости. — Хип-хип! Бизон оттолкнулся от палубы, и мир внизу рухнул, превратившись в размытые пятна огней, теней, людей, которые махали им вслед. Карлос вжался в седло, чувствуя, как ремни держат его, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится где-то в горле. Он летел.