Глава 7. Гнёзда и руины.

Мэл сидела чуть поодаль от костра, прислонившись к тёплому боку Тьмы, и смотрела, как остальные хлопочут по лагерю. Иви, Лонни и Гарри возились с котелком — Иви резала какие-то коренья, Лонни помешивала, Гарри крутился рядом с явным желанием помочь, но без малейшего понимания, как именно. Джей и Даг работали в паре — Даг поднимал каменные стены, Джей приглаживал их, делая ровными и гладкими. Ума смывала в ручей вычесанную Карлосом шерсть Чуви, и вода вокруг неё окрашивалась в молочный цвет. Бен и Гил, вернувшиеся откуда-то с охапкой хвороста, уже разводили огонь — у них получалось ловко, слаженно, будто они занимались этим всю жизнь. Мэл ничем не помогала. Она разгрузила Тьму, расседлала, проверила, не натёрло ли ремнями — и на этом её полезность закончилась. Ей не было неловко. Её не учили разжигать костры, готовить еду или строить укрытия. Её учили другому — командовать, анализировать, принимать решения, от которых зависели тысячи жизней. И сейчас, когда эти навыки были не нужны, она просто сидела и смотрела. Тьма под её спиной мерно дышала, и это было единственное, что удерживало её от того, чтобы встать и уйти в темноту. Не насовсем. Просто — подышать. Побыть одной. Костер разгорелся, и запах еды поплыл над лагерем — наваристый, обещающий. Кто-то — кажется, Иви — позвал всех к огню, и Мэл, не торопясь, поднялась. Тьма, почувствовав её движение, приоткрыла один глаз, но, убедившись, что она никуда не исчезает, снова закрыла. Она села чуть в стороне от общего круга, прислонившись спиной к нагретому камню. Иви оказалась рядом — не специально, может быть, просто так вышло, но Мэл чувствовала её тепло, и это было… хорошо. Спокойно. Тарелки с едой переходили из рук в руки, и через минуту все уже ели, болтали, спорили о чём-то неважном. Мэл ела молча, слушая, как голоса сливаются в один шумный, живой гул. Они говорили о каких-то пустяках — о том, кто лучше ловит рыбу, о том, какой город понравился больше, о том, что у Чуви сегодня отличное настроение. Она не вступала в разговоры. Ей нечего было сказать. И вдруг она поняла — остро, отчётливо, как удар — что она здесь лишняя. Не в смысле «её не любят» или «её не хотят». В смысле — функционально. У неё не было здесь роли. Иви готовила, Джей и Даг строили, Бен с Гилом добывали огонь, Ума занималась шерстью, Карлос возился с Чуви. Каждый делал что-то нужное. А она… она была здесь только как решатель проблем. Как тот, к кому приходят, когда что-то идёт не так. Когда кто-то вляпался в драку, когда нужны деньги, когда надо вытащить из тюрьмы, когда — как вчера — нужно решить, кому достанется пенсия погибшего офицера. Она не была нужна здесь. Она была нужна там — в столице, где без неё могли принять бюджет, который бы навредил сотням тысяч. В городах, где чиновники могли обнаглеть без тени Принцессы Драконов. В деревнях, где люди ждали, что Корона вспомнит о них. На дальних форпостах, где солдаты смотрели в сторону врага и гадали, будет ли мир. Она была нужна своей стране. А вместо этого она сидела у костра в компании людей, которые терпели её, потому что она была полезна. И даже не пытались этого скрыть. Мэл отправила в рот кусок лепёшки, прожевала, проглотила — без вкуса, без удовольствия. Просто чтобы что-то делать. Она думала о том, что могла бы сейчас быть на Угольном острове. Одна. Или с Тьмой. Сидеть на скалах, смотреть на море, слушать, как волны бьются о берег. Никто не дёргает, не просит, не требует. Можно летать целыми днями — просто так, без цели, без маршрута. Можно наконец дочитать дневник, который она возила с собой уже месяц, и всё не находила времени. Можно просто — лежать. Дышать. Ничего не решать. Она представила это так ярко, что почти почувствовала солёный ветер на губах. — О чём задумалась? Иви села рядом — близко, плечом к плечу, и легонько боднула её в плечо. Жест был таким привычным, таким домашним, что Мэл на секунду захотелось прикрыть глаза и просто — быть. Не думать. Не анализировать. Просто чувствовать. — Ни о чём, — ответила она. — Так. Отдыхаю. Иви хмыкнула, явно не поверив, но спрашивать не стала. Вместо этого она откинулась назад, опираясь на руки, и посмотрела на звёзды. — Куда теперь? Вопрос был простым, но Мэл вдруг почувствовала, что не знает ответа. Не в смысле «куда лететь», а в смысле — «зачем всё это». Она открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «пока не знаю», но её опередили. — В отпуск! — Джей, сидевший напротив, услышал вопрос и расплылся в улыбке. — Наконец-то! Мы это заслужили, да? Недели две ничего не делать. Валяться на пляже, есть фрукты, купаться… Мэл посмотрела на него с лёгким раздражением. Вопрос предназначался ей, но Джей, кажется, этого даже не заметил. Он просто влез, как влезал всегда, уверенный, что его мнение здесь так же важно, как и её. Она не стала его одёргивать. Не сейчас. Не при всех. — Угольный остров, — сказала она ровно, возвращаясь к своему. — Я говорила. Две недели. Максимум — месяц. Карлос, возившийся с Чуви, вдруг поднял голову, и глаза его загорелись. — А можно сначала заехать к скалам? Это совсем рядом. Там ветер так дует, что камни поют. Потрясающая мелодия. Я слышал о ней от монахов, когда был маленьким. Говорят, это духи играют. — Духи, — протянул Гил, и в голосе его прозвучал интерес. — Это звучит… интригующе. — И совсем недалеко, — добавил Карлос, глядя на Мэл с надеждой. — Мы можем заехать по пути. На один день. Ну, максимум на два. Даг, сидевший на камне и чистивший ногти от земли, кивнул. — Я слышал об этих скалах. Маги земли говорят, что там порода особенная — вибрирует от ветра. Я бы хотел посмотреть. — И я, — подхватил Гарри. — А потом — на остров. Отдыхать. Гил, до этого молчавший, вдруг сказал: — А на юге, я слышал, есть горячие источники. С серой. Говорят, очень полезно для суставов. — Для суставов? — переспросил Даг, и в голосе его прозвучал интерес. — И для кожи, — добавил Гил. — И для общего тонуса. — О, я читал про старые шахты! — воскликнул Джей. — Там теперь музей. Можно спуститься под землю, посмотреть, как раньше добывали руду. — А на западном побережье, — подал голос Гарри, — есть маяк. Самый высокий в мире. Говорят, с него видно Царство Земли в ясную погоду. Мэл слушала этот гам, и внутри неё медленно, тяжело закипало раздражение. Каждый говорил о своём. Каждый хотел чего-то своего. И никто — никто — не спросил, хочет ли она всего этого. Не спросили, готова ли она тащить их по всей стране всё лето, вместо того чтобы провести две недели в покое. — А я слышал про водопад, — сказал Бен, и в голосе его прозвучала мечтательная нотка. — Он падает с такой высоты, что вода превращается в туман и создаёт вечную радугу. — Водопад — это далеко, — заметил Даг. — А скалы — рядом. Может, сначала скалы, потом остров, а потом… Он не договорил, потому что Джей уже достал карту. — Давайте отметим, — сказал он, расстилая её на земле. — Вот здесь мы. Вот здесь скалы. Вот здесь остров. А вот здесь — горячие источники. И маяк. И шахты. Они склонились над картой, тыча пальцами в разные точки, споря, обсуждая, вычерчивая маршрут. Голоса их сливались в один шум, и Мэл, сидящая чуть поодаль, смотрела на них и чувствовала себя… посторонней. Они не заметили, что она не участвует. Не заметили, что она молчит. Не заметили, что её лицо становится всё более жёстким. — Мы так всё лето путешествовать будем, — сказал Гарри с восторгом. — Потрясающе! — А когда учиться? — спросил Карлос, но в его голосе не было протеста — только любопытство. — Летом не учатся, — отмахнулся Джей. — Летом отдыхают. Мэл смотрела на них, и вдруг что-то щёлкнуло внутри. Не гнев. Не раздражение. Холодное, чёткое понимание, что она больше не может молчать. — Я напомню, — сказала она, и её голос, негромкий, но привыкший к командам, перекрыл шум, — что моё приглашение подразумевало двухнедельный — максимум, месячный — отпуск на Угольном острове. Она сделала паузу, обводя взглядом лица. — Не безумное путешествие по всей стране на всё лето. Если вы планируете это, — она кивнула на карту, где уже появились десятки пометок, — то без меня. И без моей поддержки. Тишина. Такая густая, что слышно было, как трещит костёр. Потом все — буквально все, кроме Иви — посмотрели на неё. И в этих взглядах было что-то, от чего у Мэл внутри всё сжалось. Обида. Они смотрели на неё обиженно. Как будто она была неправа. Как будто она обязана была тащить их по всей стране, решать их проблемы, разгребалкивать то, что они натворят, и делать вид, что ей это нравится. Мэл почувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Не гнев. Нет. Что-то другое — изумление, смешанное с горькой усмешкой. После всего, что они устраивали — побеги без спроса, ссоры, споры, пререкания, после того, как они бросили её на причале, даже не предупредив, — они ещё обижаются, когда она ставит границы. — Угольный остров — это скучно, — проворчал Гарри, и в голосе его прозвучала детская нотка, которая появлялась у него, когда он не хотел делать то, что ему предлагали. Бен, сидевший рядом, тихо пихнул его локтем — незаметно, но Мэл увидела. Гарри скривился, но промолчал. Бен знал. В отличие от других, он понимал, почему Угольный остров был важен. Не для всех — для неё. Карлос надулся — по-детски, выпятив нижнюю губу, — и уставился в костёр. Ничего не сказал, но его молчание говорило громче любых слов. Ума что-то буркнула себе под нос — неразборчиво, но тон был недовольным. Мэл повернулась к ней, и взгляд её стал острым, как лезвие. Она молча подначивала — давай, скажи это вслух. Скажи то, что думаешь. Ты же всегда говорила, не стеснялась. Назови меня сукой. Тварью. Ещё каким-нибудь ласковым словом. Ума подняла глаза, встретилась с ней взглядом — и вдруг опустила их. Не отвела — опустила. И замолчала. Мэл не знала, что это было — страх, усталость или внезапное понимание, что сейчас не время. Но Ума смолчала. И это было… странно. Почти разочаровывающе. — Мы все устали, — сказала Иви, и её голос был мягким, успокаивающим, как тёплое одеяло. — Пара спокойных недель на пляже пойдёт нам всем на пользу. А приключения никуда не денутся. Она говорила это им, но Мэл чувствовала, что слова предназначены и ей. Успокойся. Не взрывайся. Мы всё решим. Мэл посмотрела на неё. Иви не выглядела расстроенной — в отличие от остальных, она не обижалась, не злилась, не дулась. Она просто — была рядом. И этого было достаточно, чтобы Мэл не встала и не ушла в темноту. Она отвернулась, взяла свою тарелку, которая давно остыла, и отправила в рот кусок остывшего мяса. Прожевала. Проглотила. — Я сказала, что думаю, — произнесла она, ни к кому не обращаясь. — Решайте сами. Тьма, почувствовав её настроение, тихонько вздохнула и положила голову на лапы. Мэл протянула руку, погладила её по тёплой, шершавой морде, и дракониха прикрыла глаза, довольно урча. Она сидела у костра, слушала, как спорят остальные — тихо, чтобы не злить её ещё больше, — и думала о том, что этот отпуск, который должен был стать отдыхом, превращается в очередную битву. Только теперь не с врагами, а с теми, кто, кажется, считал её чем-то вроде кошелька на ножках. Или решателя всех проблем. Или — что хуже всего — кем-то, кто обязан быть с ними, потому что они так решили. Она погладила Тьму и почувствовала, как внутри медленно, тяжело успокаивается злость. Не потому что она прошла. А потому что Мэл вдруг поняла — она не обязана ничего им доказывать. Не обязана убеждать. Не обязана оставаться, если ей здесь не место. У неё есть свой путь. И он, кажется, всё больше расходится с их дорогой. Костер трещал, бросая тени на лица. Мэл смотрела в огонь и ждала. Решения. Ответа. Чего угодно. Ей было всё равно. Почти. *** Карлосу снился Тифон. Он был почти живым: сидел на скале, смотрел на море и гладил Ладона. Дракон выглядел почти обычным — большая ящерица с усталыми глазами, свернувшаяся клубком на камнях, как старая, мудрая кошка. Чешуя тускло мерцала в призрачном свете, и от него пахло не дымом и серой, а чем-то далёким, сухим, похожим на пыль древних библиотек. — Ты хотел знать, — сказал Тифон. Карлос стоял перед ним босиком на холодном полу, чувствуя, как камень холодит пятки. Он не помнил, как оказался здесь — в этом странном, полутёмном месте, где не было ни стен, ни потолка, только бесконечная серая пустота и дракон перед ним. — Хотел, — ответил Карлос тихо. — Война, — Тифон прикрыл глаза. — Настоящая война — не та, о которой пишут в учебниках. Не та, где есть правые и виноватые, герои и злодеи. Настоящая война — это когда правда умирает первой. А вместо неё приходят истории. Удобные. Нужные. Те, что помогают убивать без сожалений. Карлос слушал, не дыша. — Я могу рассказать тебе, как всё началось на самом деле, — Тифон открыл глаза, и Карлос увидел в них отсветы далёких пожаров, тени разрушенных городов, лица людей, которых он никогда не знал. — Не ту версию, которую ты читал в книгах Нации Огня. И не ту, которую рассказывают в Царстве Земли. А ту, что была. Но ты должен будешь сам решить, что с этим делать. — Я хочу знать, — сказал Карлос твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Тифон посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда приходи на мой остров. В день летнего солнцестояния. Я смогу показать тебе больше, чем просто рассказать. — На какой остров? — спросил Карлос, но Тифон уже таял, как утренний туман. Карлос проснулся. Ночь стояла вокруг тёплая, звёздная, и где-то вдалеке кричала ночная птица — резко, тревожно, будто предупреждала о чём-то. Чуви под ним мерно дышал, и этот ровный, убаюкивающий ритм обычно помогал уснуть. Но сейчас Карлос не мог спать. Не мог думать. Не мог ничего, кроме одного — он не знал, где находится остров. И не знал, когда солнцестояние. Он сел на хвосте Чуви так резко, что бизон вздрогнул и повёл ушами, но Карлос уже спрыгивал на землю, натыкаясь на корни, которые тянулись из темноты. Ноги не слушались — после бега вчера они гудели, но он не обращал внимания. Вдруг солнцестояние уже сегодня? Вдруг он пропустит? Палатка Иви и Мэл стояла чуть поодаль от костра, тёмная, тихая, и Карлос, не раздумывая, откинул полог и ввалился внутрь. — Мэл! Иви! Просыпайтесь! Срочно! — зашептал он громко, хотя получалось скорее не шепот, а придушенный крик. Внутри было темно, и Карлос сначала ничего не разобрал — только два сбитых дыхания, шорох ткани, и чьё-то тело, резко севшее на постели. — Какого… — голос Мэл был хриплым, спросонья злым, и Карлос услышал, как она шаркает рукой по одеялам, видимо, ища то, чем можно прикрыться. Иви тоже проснулась — Карлос услышал её сдавленный писк, скорее испуганный, чем весёлый, и шорох, с которым она натягивала одеяло выше. И вдруг Карлос понял. Не увидел — в темноте ничего не было видно. Понял. По тому, как быстро они укрывались. По голосу Мэл, в котором сквозь злость проступало что-то ещё — смущение? Стыд? По тому, как Иви, обычно спокойная и расслабленная, сейчас дышала часто и сбивчиво. Он ворвался к ним. Посреди ночи. Когда они спали. Вдвоём. Карлос почувствовал, как лицо заливает краска — от подбородка до корней волос, жарко, обжигающе, как если бы он сунул голову в печь. Он развернулся к выходу так резко, что запутался в пологе, и замер, прикрывая глаза ладонями, хотя в темноте всё равно ничего не было видно. — Я… — начал он и замолчал, потому что язык не слушался. — Я… простите. Я не… — Карлос? — голос Иви был встревоженным, но уже спокойнее, чем секунду назад. — Что случилось? Ты упал? Тебе плохо? Она завозилась в темноте, и Карлос услышал, как она натягивает что-то — рубаху, наверное, или халат. Он стоял, прикрыв глаза ладонью, и чувствовал, как кровь стучит в висках. — Какого дракона, — голос Мэл был приглушённым — она, кажется, говорила в подушку, — ты не мог постучать? Или хотя бы крикнуть снаружи? Нет, обязательно врываться посреди ночи, когда люди спят… — она что-то проворчала ещё, неразборчиво, и Карлос услышал, как она садится на постели. — Ты хоть понимаешь, сколько сейчас времени? — Я… — Карлос сглотнул, чувствуя, что краснеет ещё сильнее. — Мне очень нужно спросить. Это важно. Просто… можно я не буду поворачиваться? В темноте послышался смешок Иви — тихий, скорее выдох, чем смех, — и шорох ткани. — Можешь поворачиваться, — сказала она. — Мы уже… — Не поворачивайся! — рявкнула Мэл, и Карлос замер, прижимая ладонь к глазам ещё сильнее. Иви снова усмехнулась, и Карлос услышал, как она что-то шепчет Мэл — тихо, успокаивающе. Потом снова шорох, потом вздох — не то раздражённый, не то смиренный. — Ладно, — голос Мэл был всё ещё сердитым, но уже не таким злым. — Поворачивайся. Но если это не конец света, я тебя лично прибью. Карлос убрал руку от лица и повернулся. В темноте он почти ничего не видел — только два силуэта на постели, укутанные в одеяла почти по подбородок. Иви сидела, прислонившись спиной к чему-то, и её волосы были растрёпаны, падали на лицо. Мэл рядом — он узнал её по тому, как она держала плечи, напряжённо, будто готовясь к прыжку. — Что случилось? — спросила Иви. Карлос сглотнул. Вопросы, которые жгли его минуту назад, вдруг показались глупыми. Но отступать было поздно. — Когда летнее солнцестояние? — спросил он пискляво, не так твёрдо, как хотелось бы. Мэл уставилась на него. Даже в темноте Карлос чувствовал этот взгляд — тяжёлый, непонимающий, с примесью раздражения, которое появлялось у неё, когда она не могла понять, шутят с ней или нет. — Ты разбудил нас посреди ночи, чтобы спросить, когда солнцестояние? — её голос был ровным, но чувствовалось такое напряжение, будто она считала до десяти. — И где находится остров Тифона, — добавил Карлос, и сам удивился тому, как жалко это прозвучало. Тишина. Такая долгая, что Карлос успел подумать — сейчас она встанет и прибьёт его. Прямо здесь. Прямо сейчас. И никто не узнает, где его искать. — Я не знаю, — сказала Иви, и в голосе её прозвучало сожаление. — Про солнцестояние — могу предположить, но точно не знаю. А про остров… Она замолчала, и Карлос услышал, как она поворачивается к Мэл. Мэл молчала. Карлос слышал её дыхание — медленное, глубокое, такое, каким дышат, когда хотят успокоиться, но не могут. — Солнцестояние послезавтра, — сказала она наконец, всё ещё сердито, но уже не так холодно. — А остров Тифона… — она помолчала, и Карлос услышал, как она вздыхает — тяжело, устало, — остров, где он родился, жил большую часть жизни и умер. Остров, которым он реально владел. Я знаю, где это. Она замолчала, и Карлос почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Он недалеко отсюда, — добавила Мэл. — Я покажу дорогу. Если мне дадут поспать. Карлос выдохнул — так, что стало слышно. — Спасибо, — сказал он, его голос дрогнул. — Спасибо большое. Я… Он замолчал, не зная, что ещё сказать. Потом поклонился — так низко, что лоб едва не коснулся колен, — и, пятясь, начал выбираться из палатки. Под ногу попался корень, и он чуть не упал, и где-то в темноте позади раздался смешок Иви — тихий, но Карлос услышал. Он вывалился наружу, в прохладную ночь, и, не оглядываясь, побрёл к Чуви. Ноги дрожали. Не от усталости. Лицо горело так, будто он обжёгся. И в голове крутилась одна и та же мысль, глупая, навязчивая: почему он туда ворвался. Почему не постучал. Почему не спросил утром. Он лёг на хвост Чуви, уткнулся лицом в тёплую шерсть и закрыл глаза. Спать не хотелось. Стыдно было так, что хотелось провалиться сквозь землю. Он лежал, чувствуя, как медленно, тяжело остывает лицо, и думал о том, что, наверное, никогда в жизни не будет так краснеть. Чуви под ним вздохнул, и Карлос вдруг подумал, что бизоны — счастливые существа. Им не нужно знать, что такое стыд. Им не нужно помнить, как они врывались в чужие палатки посреди ночи. Им просто нужно есть сено, летать и иногда — иногда — давать себя обнимать. Он обнял хвост Чуви, чувствуя, как тёплая, жёсткая шерсть щекочет щёки, и закрыл глаза. Утро будет долгим. Мэл будет сверлить его взглядом за завтраком. Иви — улыбаться, и от этой улыбки будет ещё стыднее. А он будет сидеть, смотреть в тарелку и делать вид, что ничего не случилось. Но это будет утром. *** Уже на следующее утро они вылетели в сторону Двурогого. Мэл знала этот остров по картам и документам — сухим, скучным, полным цифр и юридических формулировок. «Площадь двести двадцать квадратных километров, необитаем, ресурсы отсутствуют, стратегическое значение минимальное». Когда отец подписывал указ о возвращении острова потомкам Тифона, он, наверное, усмехнулся про себя — от потомков осталась только она, так что формальность была соблюдена, а остров всё равно оставался в распоряжении Короны. Красивое наследство. Бесполезное. Но своё. И теперь она летела туда, позволяя Тьме делать всё, что той вздумается. Дракониха была в отличном настроении — может, оттого, что они наконец-то летели не по делу, а просто так. Или оттого, что внизу было море, а над ними — чистое небо, и никто не ждал от неё манёвров уклонения или внезапных пике. Тьма кувыркалась в воздухе, как выбравшийся на волю зверь, и Мэл, вцепившись в поводья, чувствовала, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится где-то в горле, и — улыбалась. Она позволяла себе это только в полёте. Только здесь, на спине Тьмы, когда никто не видел её лица. Улыбаться — просто так, без причины. От скорости. От свободы. От того, что дракониха под ней живая, горячая, нетерпеливая, и они вдвоём — одна сплошная, летящая вперёд сила. Тьма, будто прочитав её мысли, рванула вверх, делая крутую свечу, и Мэл рассмеялась — коротко, хрипловато, чувствуя, как смех вырывается из груди помимо воли. Внизу, далеко под ними, Чуви шёл ровно, не торопясь, и Карлос в седле казался маленьким, почти игрушечным. — Обогнём? — спросила Мэл, и Тьма, не дожидаясь уточнений, камнем пошла вниз. Они пронеслись мимо бизона так близко, что Мэл успела увидеть, как Карлос вжался в шею Чуви, как Джей, сидевший сзади, выругался — она не расслышала слов, но тон был знакомым. Тьма заложила вираж, поднырнула под брюхо Чуви и вынырнула с другой стороны, и Мэл, пользуясь моментом, перегнулась в седле, поймала взгляд Иви и — коротко, на секунду — коснулась её пальцев. Иви усмехнулась, и Мэл успела заметить, как её глаза блеснули — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё. — А теперь, — сказала Мэл, выпрямляясь, — щелчок. Тьма поняла её без слов. Она перевернулась — плавно, почти небрежно, будто это было самым обычным делом, — и пролетела над Чуви вверх тормашками. Мэл, удерживаясь в седле на ремнях, коротко щёлкнула Карлоса по макушке. — За вчерашнее, — сказала она и тут же ускользнула. Карлос дёрнулся, схватился за голову, и Мэл увидела, как его лицо — даже с расстояния — заливается краской. Он рванул поводья, явно собираясь погнаться за ней, но Иви, сидевшая сзади, быстро положила руку ему на плечо и что-то сказала — Мэл не расслышала, но Карлос, посопротивлявшись секунду, обмяк и кивнул. — Так его, — сказала Мэл Тьме, поглаживая её по шее. — Летим, девочка. Тьма перевернулась обратно, взмахнула крыльями и понеслась вперёд, оставляя Чуви далеко позади. Мэл откинулась в седле, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и улыбалась — широко, не сдерживаясь, позволяя себе быть просто счастливой. Остров появился из утренней дымки — два вулкана, похожие на рога, торчащие из воды. С поверхности воды они, наверное, выглядели ещё более внушительно, но сверху, с высоты полёта, Двурогий казался просто куском чёрной, выжженной земли, застывшей в вечном остывании. Мэл повела Тьму на снижение, и дракониха, почувствовав близость земли, сложила крылья, камнем падая вниз. В последний момент она раскрыла их, гася скорость, и приземлилась на берегу — мягко, почти невесомо, как кошка, спрыгивающая с забора. Тьма довольно фыркнула и, не дожидаясь команды, свернулась на тёплом, ещё дышащем жаром камне. Мэл спрыгнула с седла, чувствуя, как под ногами хрустит пепел — мелкий, сухой, похожий на снег, только чёрный. Иви приземлилась следом — Чуви опустился на берег тяжелее, взметнув облако пепла, и Карлос, спрыгнув на землю, чихнул. — Всё в пепле, — сказал он, оглядываясь, и его голос звучал приглушённо, будто остров сам забирал звуки. Иви отошла чуть в сторону, оглядывая берег — чёрный, пустой, без единого зелёного ростка. — Будто заброшен, — сказала она почти с жалостью. Даг, подошедший к ним следом, опустился на корточки и коснулся ладонью застывшей магмы. Застыл на секунду, будто прислушиваясь к тому, что чувствовали его пальцы. — Здесь была деревня, — сказал он, не открывая глаз. — Большая. Много домов, улицы, площадь. Всё погребено. Давно. Карлос подошёл ближе, глядя на то, что осталось от острова, и лицо его было напряжённым, сосредоточенным. — Где могила Тифона? — спросил он. — Могилы нет. Его прах развеяли над вулканом, — ответила Мэл, кивая на левый рог. — По крайней мере, так говорят легенды. Я не была там. Бен, подошедший к ним сзади, хмурился, оглядывая берег — причалы, засыпанные пеплом, дома, превратившиеся в холмы, пустоту, которая давила на плечи. — Здесь должен быть гарнизон, — сказал он ровно, но с методичной настойчивостью. — Остров слишком удобно расположен, чтобы оставить его без контроля. Торговые пути, подходы к… — Остров пуст, — перебила Мэл, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — У него слишком неудобный берег после извержения. Корабли не могут даже подойти — везде скалы и мелководье. Бен повернулся к ней, и в глазах его мелькнуло то, чего Мэл не могла прочитать. Не подозрение. Любопытство. — Откуда ты так много знаешь об этом маленьком островке? — спросил он, и вопрос прозвучал не как вызов — скорее, как попытка понять. Мэл помолчала секунду, собираясь с мыслями. — Это мой остров, — сказала она, и слова прозвучали проще, чем она ожидала. — Как бы подарен, но как бы наследство. Долгая история. Когда-то он был удобной гаванью, торговым узлом, стоящим на пересечении путей. Но после извержения двух вулканов гавани стали непригодны, и его забросили. Она замолчала, давая словам осесть, и повернулась к вулканам. — Тифон жил здесь, — добавила она немного тише. — Говорят, он любил этот остров. Любил смотреть на море с вершины вулкана. Любил запах серы и пепла. Карлос слушал, не дыша, и Мэл видела, как его глаза загораются жадным, почти болезненным светом, который появлялся у него, когда он хотел знать всё. — А ты? — спросил он, его голос дрогнул. — Ты была здесь раньше? — Нет, — ответила Мэл, и это было правдой. — Никогда. Она отошла в сторону, пока остальные начинали раскладывать лагерь — кто-то таскал камни, кто-то разводил костёр, кто-то спорил о том, где лучше поставить палатки. Мэл не слушала их споры. Она шла по пеплу, чувствуя, как он хрустит под ногами, как ветер, пахнущий серой и морем, треплет волосы. Тьма уже устроилась на тёплом месте — большом, плоском камне, который, видимо, когда-то был частью какой-то стены. Дракониха лежала, вытянув лапы, и довольно урчала, грея брюхо о нагретую вулканом поверхность. Мэл подошла, присела рядом, провела ладонью по камню. Тёплый. Даже горячий. Не обжигающий, но такой, что хотелось прижаться щекой и закрыть глаза. Она посмотрела на вулканы — два рога, торчащие из земли, чёрные, мрачные, величественные. Из их жерл всё ещё тянулись тонкие струйки дыма — не густые, не страшные, просто напоминание о том, что внутри, глубоко под землёй, всё ещё бурлит огонь. Она чувствовала его — не как маг огня, не как человек, а как-то иначе. Глубже. Ближе к костям. Будто сам остров дышал, и это дыхание отдавалось в её груди тяжёлым, медленным пульсом. — Ты чувствуешь? — спросила она Тьму, и дракониха, открыв один глаз, коротко фыркнула. Мэл погладила её по тёплой, шершавой морде и снова посмотрела на вулканы, всё ещё греющие остров. *** Карлос закрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту. Она пришла не сразу — сначала были мысли, липкие, назойливые, которые цеплялись за сознание и не хотели отпускать. Война кончилась. Не благодаря ему. Не из-за него. Просто — кончилась. Пока он лежал в коме, пока учился заново ходить, пока сидел на уроках математики, которую не понимал, — мир успел измениться без его участия. И Карлос не знал, радоваться ему или злиться. Не знал, что делать дальше. Не знал, зачем он теперь нужен. Он выдохнул — медленно, глубоко, как учили монахи, — и мысли начали таять, терять остроту, превращаться в тени. Тишина стала густой, почти осязаемой, и в этой тишине, где-то на границе сознания, Карлос услышал знакомый голос. — Ты пришёл. Карлос открыл глаза. Он стоял на вершине вулкана — или это был просто камень, огромный, плоский, нагретый невидимым огнём снизу. Вокруг клубился туман, серый, плотный, скрывающий всё, что было дальше вытянутой руки. А впереди, на краю этого камня, сидел Тифон. Он был не таким, как в прошлый раз — не призрачным, не полупрозрачным. Настоящим. Живым. На нём была простая тёмная одежда, волосы собраны в небрежный пучок, и он смотрел на море, которого Карлос не видел, но чувствовал — где-то там, внизу, за туманом, вода билась о скалы. — Я пришёл, — ответил Карлос. Тифон повернулся к нему, и Карлос увидел его лицо — спокойное, чуть усталое, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Он усмехнулся — коротко, беззлобно — и протянул руку. — Садись. Долго лететь. Карлос шагнул вперёд, и только тогда заметил дракона — огромного, красного, с чешуёй, мерцающей в тусклом свете, как остывающая магма. Ладон. Он лежал, свернувшись кольцом, и дышал так ровно, что казался спящим. Но когда Тифон коснулся его бока, дракон открыл глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, — и Карлос вдруг подумал о Тьме. О том, как она смотрит на Мэл. Так же. Спокойно. Преданно. Без вопросов. Тифон вскочил на спину дракона легко, как будто делал это каждый день, и протянул Карлосу руку. — За мной. Карлос ухватился за его ладонь, чувствуя, как пальцы смыкаются вокруг его запястья — крепко, надёжно, — и Тифон одним движением затянул его на спину дракона, усадив позади себя. — Держись, — сказал он, и Ладон взмыл в воздух. Туман разорвался, и Карлос увидел внизу остров — два чёрных вулкана, море, пепел. А потом всё исчезло, потому что они летели сквозь облака, сквозь время, сквозь память, и Карлос чувствовал, как мир вокруг меняется — становится другим. Мягче. Теплее. Без войны. — Я был молод, — сказал Тифон негромко, но каждое слово отдавалось эхом. — Такой же, как ты. Может, даже младше. И у меня был друг. Карлос не спросил, кто это. Он знал, что Тифон расскажет сам. — Уран, — Тифон произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус, будто оно всё ещё что-то значило. — Принц Огня. Мой единственный друг с детства. Мы делали всё вместе — тренировались, учились, играли. Мальчишки есть мальчишки. Он замолчал, и Карлос увидел, как внизу, сквозь облака, проступает город — старый, не такой, как те, что он видел в Нации Огня. Дома ниже, улицы уже, но в воздухе пахнет не войной, а чем-то другим — морем, рыбой, цветами. — Мы росли, — продолжал Тифон. — И ничего не менялось. Он был принцем, я — его компаньоном. Но между собой мы были просто — Уран и Тифон. Два мальчика, которые дружили так, как будто завтра не наступит никогда. Карлос слушал, не дыша. Ему казалось, что он знает эту историю — где-то на границе сознания, в той части памяти, которая была не его, но при этом принадлежала ему. Воспоминания прошлых жизней. Тифон давал ему смотреть своими глазами. Они были на драконьем гнездовье. Карлос узнал это место — не потому что видел, а потому что чувствовал. Жар, исходящий от земли. Запах серы и древней магии. Яйца, лежащие в гнёздах из камня и пепла, — огромные, с твёрдой, мерцающей скорлупой. Уран стоял в центре площадки, сжимая кулаки, и лицо его было напряжённым, сосредоточенным. Карлос смотрел на него глазами Тифона — видел, как вздрагивают ресницы, как подрагивают уголки губ. Ему было страшно. И он не скрывал этого. — Обычно компаньонов не брали, — сказал Тифон с грустью. — Но Уран попросил. Сказал, что я должен это видеть. Что мы вместе прошли столько, что и это — тоже вместе. Из гнезда вылез дракончик — маленький, ярко-алый, с перепончатыми крыльями и любопытными, умными глазами. Он обнюхал Урана, прошёлся по его руке маленькими когтистыми лапами, чихнул — и вдруг повернулся к Тифону. Карлос почувствовал, как сердце пропустило удар. Дракончик ткнулся в него — влажным, тёплым носом, — и где-то сбоку раздался голос старого хранителя: — Выбор сделан. Карлос увидел лицо Урана — шокированное, растерянное, с примесью чего-то, чему он не мог подобрать названия. Не злость. Не обиду. Что-то другое. Глубже. — Неужели всё началось из-за этого? — спросил Карлос. Тифон покачал головой. — У войны было множество причин. Интересы государства переплелись с личными обидами. Этот день не стал точкой невозврата. Не стал причиной войны. Но сейчас мне кажется, что это была первая трещина. Он замолчал, и Карлос увидел, как внизу, сквозь туман, проступает новый образ — Уран, сидящий на корточках перед дракончиком тёмно-синего цвета. Тот самый. Который выбрал его спустя полгода. — Он не винил меня, — сказал Тифон. — Или делал вид, что не винит. Мы продолжали учиться вместе. Тренироваться вместе. Летать вместе. Карлос увидел их — двоих юношей, смеющихся над чем-то, сидящих на спинах драконов, парящих в небе. Уран что-то говорил — ветер уносил слова, но Карлос знал, что это было. «Когда стану Лордом Огня, назначу тебя своим Первым Министром». И Тифон отвечал: «Тогда я буду готовиться к этой должности». — В тот момент я действительно думал, что буду по правую руку своего лучшего друга всю жизнь, — сказал Тифон, его лицо помрачнело от печали. — Что умру за него, если понадобится. А если мне случится его пережить — буду помогать его наследнику. Карлос молчал. Ему казалось, что любое слово сейчас будет лишним. — Близилось наше шестнадцатилетие, — продолжал Тифон. — Дни рождения у нас были в один день. Мы всегда праздновали вместе. И в тот год я никак не решался пригласить одну девушку. Карлос почувствовал, как уголки его губ сами собой поднимаются. Он смотрел на юного Тифона, который мялся перед зеркалом, репетировал слова, снова мялся — и никак не мог решиться. — Смеёшься, — ласково проворчал Тифон. — Слишком много смеёшься над стариками, юнец. — Вы сами виноваты, — ответил Карлос почти игриво. — Зачем так долго мучиться? Подошёл бы и спросил. — Ты явно ещё ни разу не влюблялся, — вздохнул Тифон, и Карлос почувствовал, как внутри шевельнулось что-то — не обида, скорее, любопытство. — Когда полюбишь — поймёшь. Карлос хотел спросить — полюбил ли он ту девушку? Что с ней стало? Но не успел. Наступил день рождения. Дворец, украшенный алыми лентами, сотни гостей, смех, музыка, запах цветов и жареного мяса. Уран и Тифон вышли вместе — улыбающиеся, счастливые, не подозревающие, что через секунду всё изменится. Мудрецы Огня появились из ниоткуда — в своих длинных, расшитых золотом одеяниях, с посохами в руках и лицами, не выражающими ничего. Тифон замер. Уран замер рядом. — Что-то случилось с Лордом Огня Эребом? — спросил Уран, обеспокоенно сглотнув. Мудрецы покачали головами. Тот, что стоял впереди, шагнул вперёд, и взгляд его был тяжёлым, почти осязаемым. — Пришло время объявить нового Аватара, — сказал он, и слова его падали в тишину, как камни. Они преклонили колени перед Тифоном. *** Пользуясь тем, что все куда-то делись и чем-то занялись, Мэл развалилась у Тьмы под боком — на тёплом, ещё дышащем жаром камне, положив голову на драконью лапу, и открыла дневник на заложенной странице. Тьма вздохнула — глубоко, протяжно, — и Мэл почувствовала, как этот вздох прокатился по её спине теплом, успокаивая, возвращая в то состояние, когда можно просто лежать и читать, не думая ни о чём другом. Вокруг лагеря шумели голоса — Иви с кем-то спорила о чём-то, кажется, о том, где лучше поставить палатку, Джей и Гил переругивались из-за хвороста, Даг ровно, монотонно бубнил что-то про камни. Мэл не вслушивалась. Она скользнула взглядом по строчкам, которые уже начинала запоминать, — туда, где остановилась вчера. Пифон сегодня вёл себя странно. Он всё утро тёрся о мою руку, вылизывал пальцы, а потом улёгся у ног и не двигался, пока я завтракал. Я не понял сначала — что с ним? Болен? Расстроен? Но потом он поднял голову, посмотрел на меня своими жёлтыми глазами и вдруг чихнул. Прямо в тарелку. Я рассмеялся. А он обиделся — отвернулся и сделал вид, что меня не существует. Пришлось извиняться. Угостил его вяленым мясом — из моих запасов — и только тогда он сменил гнев на милость. Но я понял, что это было. Он проверял. Хотел убедиться, что мой запах — тот, который нужен. Который не вызовет подозрений. Мэл провела пальцем по строчке, чувствуя, как внутри шевелится что-то тёплое, почти незнакомое. Она не знала этого Тифона. Не знала принца с таким именем — в родословной, которую она учила с детства, не было никого с таким именем. Ни Лорда Огня, ни наследника, ни даже дальнего родственника. Пустота. Но дневник был настоящим. Бумага — старой, пожелтевшей по краям, чернила — выцветшими, но всё ещё читаемыми. И почерк — аккуратный, с лёгким наклоном вправо — был почерком человека, который привык писать много и часто. А факты были реальными — слишком многое совпадало с её опытом с Тьмой. Кто он был? Откуда взялся? И почему его имя стёрли из истории? Мэл отложила эти вопросы — на потом, на когда-нибудь, — и перевернула страницу. Сегодня я впервые остался у гнезда один. Пифон улетел охотиться, самка — я так и не решился дать ей имя, потому что она не моя, — лежала рядом с яйцами и дремала. Я сидел в двух шагах, прислонившись спиной к тёплому камню, и просто — был. Она привыкла. За месяцы кормёжки, за те часы, что я проводил рядом, за запах Пифона, который въелся в мою одежду, в кожу, в волосы, — она перестала видеть во мне угрозу. Я стал частью пейзажа. Чем-то привычным. Безопасным. Я не двигался. Не смотрел прямо на неё — только краем глаза, только боковым зрением, чтобы не спровоцировать. Она вздыхала — тяжело, по-драконьи, — и я чувствовал, как её дыхание шевелит мои волосы. Было страшно. Каждый раз, когда я подходил к гнезду, в животе холодело. Драконы — не собаки. Они не прощают ошибок. Одно неловкое движение — и ты мёртв. Но Пифон был рядом. И я доверял ему больше, чем себе. Мэл оторвала взгляд от страницы, чувствуя, как внутри отзывается что-то знакомое. Доверие. То самое, которое невозможно объяснить, которое живёт где-то в костях, в мышцах, в том, как дракон поворачивает голову, когда ты входишь. Она знала это чувство. Она жила с ним каждый день. Тьма под её щекой чуть заметно вздохнула, и Мэл погладила её по тёплой, шершавой лапе, не отрываясь от чтения. Сегодня случилось то, чего я ждал полгода. Она позволила мне подойти к яйцам. Я не бежал. Не суетился. Я просто встал, потянулся, как будто ничего не случилось, и медленно, не спеша, шагнул вперёд. Пифон был рядом — тёрся о мои ноги, дышал в колени, и я знал, что он прикрывает меня. Что если самка решит, что я опасен, он успеет встать между нами. Я опустился на корточки рядом с гнездом. Яйца были огромными — каждое размером с мою голову, а может, и больше. Скорлупа — твёрдая, с мелкими трещинками, которые светились изнутри тёплым, янтарным светом. Я протянул руку, но не коснулся. Просто держал ладонь в паре сантиметров от поверхности, чувствуя, как от яиц исходит жар. Живые. Они были живыми. Пифон ткнулся носом в моё плечо и тихо, довольно заворчал. Мэл перечитала этот абзац дважды. Потом — третий раз. Пальцы её дрогнули, потянулись к блокноту, который лежал рядом, на камне, придавленный небольшим, плоским булыжником, чтобы не улетел. Она открыла его на чистой странице, достала карандаш — короткий, сточенный почти до основания, — и начала рисовать. Гнездо. Не так, как она представляла его раньше — не просто куча камней и веток, а сложная, продуманная конструкция. Тифон описывал её подробно, с той дотошностью, которая бывает только у людей, привыкших замечать детали. Слой за слоем: внизу — крупные камни, нагретые вулканом, потом — помельче, потом — пепел, перемешанный с сухой травой, и только потом — яйца, уложенные в углубления, которые самка, видимо, выцарапала когтями. Мэл рисовала быстро, уверенно — штрих за штрихом, слой за слоем. Она не была художником, но рука слушалась, потому что в голове уже сложилась картина. Это было что-то прекрасное. Продуманное. Созданное не для выживания, а для комфорта — для того, чтобы яйцам было тепло, но не жарко, сухо, но не душно. Тифон писал: Самка поправляла гнездо каждый день. Я наблюдал за ней часами — как она перекладывает камни, как царапает землю, как дует на яйца, регулируя температуру. Это было похоже на танец. Медленный, тягучий, полный смысла, который я не до конца понимал, но чувствовал. Она знала, что делает. Интуитивно. На уровне костей, крови, древней памяти, которая живёт в драконах тысячелетиями. А я — я просто смотрел и запоминал. Мэл отложила карандаш, разглядывая то, что получилось. Схема гнезда — слоистая, с пометками на полях: «камни — крупные, нагретые», «пепел и трава — для влажности», «углубления под яйца — 7 штук, но в этом гнезде было 4». Она выдохнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Надежда. Яйцо, которое отдали ей в крепости Похай — наследство погибшего кузена, — лежало сейчас в трюме Гнезда, в специальном ящике, обложенное тёплыми камнями и сухой травой. Мэл не знала, вылупится ли оно. Не знала, живое ли оно вообще. Но дневник Тифона — этот странный дневник — давал ей то, чего у неё не было раньше. Знание. Не магия, не ритуалы, не древние заклинания, о которых пишут в сказках. Просто — знание. Как устроено гнездо. Как драконы заботятся о яйцах. Как можно стать для них не врагом, не угрозой, а частью окружения — безопасной, привычной, своей. Тифон писал об этом с какой-то почти болезненной нежностью: Я полюбил их. Не как учёный — как близкий родственник. Каждый день я приходил к гнезду, садился рядом и просто — был. Смотрел, как они дышат, как светятся изнутри, как самка переворачивает их, бережно, кончиком морды. Пифон считал меня сумасшедшим. Он не понимал, зачем мне это — сидеть часами у чужих яиц. Но он был явно доволен этим вниманием к его будущим детёнышам. Мэл закрыла дневник, чувствуя, как внутри переворачивается что-то тёплое, почти болезненное. Она посмотрела на Тьму — дракониха спала, положив голову на лапы, и её дыхание было ровным, спокойным, как у ребёнка. — Команда, — прошептала Мэл, и Тьма, даже во сне, чуть заметно повернула ухо. Мэл усмехнулась и снова открыла дневник, перелистывая на то место, где остановилась. Тифон писал дальше — о том, как самка начала доверять ему всё больше, как позволяла трогать яйца, как однажды — всего один раз — лизнула его в плечо своим огромным, шершавым языком. Я чуть не расплакался. Серьёзно. Двадцатилетний мужчина, принц, воин, маг огня — и я стоял у гнезда с мокрыми глазами, потому что дракон меня лизнул. Пифон был доволен. Он ходил вокруг, гордый, как павлин, и косился на меня с таким видом, будто говорил: «Ну что, я же говорил — мы справимся». Мы справились. Не я — мы. Мэл провела пальцем по строчке, чувствуя, как внутри отзывается что-то глубокое, почти забытое. Она знала это чувство — когда ты не один, когда рядом есть тот, кто прикроет, кто поймёт без слов, кто будет рядом, даже если ты сам не знаешь, зачем тебе это нужно. Тьма была для неё всем. И дневник Тифона говорил с ней на языке, который она понимала. Языке драконов. Языке тех, кто готов сидеть у гнезда часами, потому что это важно. Потому что без этого — ничего не получится. Она взяла блокнот, перечитала свои заметки — схему гнезда, пометки о температуре, о влажности, о том, как часто самка переворачивает яйца. В голове уже складывался план. Не сейчас — когда они вернутся, когда будет время и место. Она попробует. Сделает всё, как писал Тифон — слой за слоем, камень за камнем, день за днём. А если не получится — что ж, она хотя бы попыталась. Мэл отложила блокнот и карандаш, устроилась поудобнее на тёплом боку Тьмы и снова открыла дневник. *** Карлос слушал, не перебивая. Голос Тифона — негромкий, чуть хрипловатый, с тягучей интонацией, которая появляется у людей, когда они вспоминают что-то очень давнее и очень важное, — тянулся сквозь туман, сквозь время, сквозь пустоту, в которой они сидели. — Мы знали, что это конец, — говорил Тифон, и его пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. — Не дружбы — нет. Дружба не кончается, даже когда люди умирают. Но того, что было раньше — беззаботного, лёгкого, когда можно было просто прийти друг к другу без причины, без повода, просто потому что скучно, — этого больше не будет. Карлос молчал. Ему казалось, что любое слово сейчас будет лишним. Что он не имеет права говорить — только слушать. Впитывать. Запоминать. — Уран пришёл в мои покои накануне отъезда, — продолжал Тифон, и его взгляд ушёл куда-то вдаль, туда, где туман смыкался с небом. — Я думал — прощаться. А он протянул мне шкатулку. Деревянную, старую, с потёртыми углами и едва заметным гербом на крышке. Тифон замолчал, и Карлос вдруг понял, что внутри у него всё сжалось. Он знал, что будет дальше. Знал, потому что видел эту вещь. Держал в руках. Медитировал с ней, пытаясь найти того, кто мог бы ответить на его вопросы. — Я открыл шкатулку, — Тифон говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что кто-то услышит. — Внутри лежала Малая Корона Наследника. Та самая, которую вручали принцам в день их совершеннолетия. Символ того, что они готовы править. Что они — будущее Нации Огня. Он поднял глаза на Карлоса, и в его взгляде было что-то, чего Карлос не мог прочитать. Не боль. Не горечь. Благодарность. — Он сказал: «Это будет напоминать тебе, откуда ты родом. Кем ты был. И что ты всегда можешь вернуться, если захочешь». Карлос сглотнул. В горле пересохло, хотя он не говорил ни слова. — Это была не просто корона, — сказал Тифон. — Это была частица дома. Кусочек того, что я оставил. Напоминание о том, кто я есть. Откуда пришёл. К кому должен вернуться, когда всё закончится. Карлос молчал. Ему казалось, что любое слово сейчас будет лишним. Но где-то на границе сознания мелькнула мысль — он видел эту корону. В медитации, когда впервые нашёл Тифона. Маленькая, изящная, с завитком золота, словно застывшие языки огня. — Это была та корона? — спросил он. — Та, с которой я медитировал? Которая привела меня к тебе? Тифон кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то — не удивление, скорее, грустная, тёплая усмешка. — Она всегда была проводником. Для меня — домой. Для тебя — ко мне. Вещи иногда живут дольше людей. И помнят больше. Он помолчал, собираясь с мыслями, и Карлос почувствовал, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее — будто сам мир затаил дыхание, ожидая продолжения. — Сначала была магия воздуха, — сказал Тифон легче, почти беззаботно. — Южный Храм. Монахи. Ветер, который дул так, что сбивал с ног, если не умел с ним договариваться. Карлос невольно улыбнулся. Он знал этот ветер. Знал эти стены, эти коридоры, эти площадки для тренировок, где воздух был таким плотным, что казалось — его можно резать ножом. — Там я познакомился с Йен Сидом, — продолжал Тифон, печально улыбаясь. — Он был молодым монахом. Совсем молодым — младше меня. И таким же озорным, как все маги воздуха. Карлос кивнул, хотя внутри всё замерло. Йен Сид. Это имя он знал. Старый монах, который учил его, когда он был маленьким. Который показывал, как чувствовать потоки, как дышать в ритме ветра, как становиться частью неба. Его наставник. Его друг. Его семья. — Он был моим учителем, — сказал Карлос, сморгнув слёзы. Тифон кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — не грусть, скорее, светлая, тихая радость. — Он был моим другом. Йен Сид — единственный, кто не смотрел на меня как на Аватара. Для него я был просто Тифоном. Тем, кто не умел складывать бумажных журавликов. Он был тогда молодым. Такой же, как ты сейчас — неуклюжий, любопытный, вечно сующий нос не в свои дела. Мы подружились сразу. Не потому что должны были — потому что не могли иначе. Карлос рассмеялся — коротко, почти беззвучно, чувствуя, как смех вырывается из груди помимо воли. Он представил Йен Сида молодым — без морщин, без седины. Каким он был? Наверное, таким же, как Карлос. Суетливым. Говорливым. Вечно забывающим, куда положил свой посох. Он вспомнил, как сам учился складывать журавликов. Как Йен Сид терпеливо разворачивал его кривые поделки и говорил: «Ты слишком торопишься. Бумаге нужно время, чтобы понять, какой формы ей быть». — Иногда, — Тифон замолчал на секунду, подбирая слова, — дружба бывает настолько сильной, что длится дольше, чем одна жизнь. Йен Сид был моим другом. А стал твоим наставником. Это не случайность. Это — выбор. Который делают души, когда встречаются снова и снова. Карлос перестал смеяться. Он смотрел на Тифона, и внутри него медленно, тяжело разворачивалось что-то новое — не мысль даже, а ощущение. Что он не один. Что те, кто учил его, кто растил, кто показывал, как дышать, — они были здесь. Всегда были. Просто он не знал. — Он умер в Храме, — сказал Карлос. Тифон кивнул. Лицо его стало жёстче, но глаза остались спокойными. — А потом была вода, — сказал Тифон, меняя тему. — Северное Племя. Холод, который пробирал до костей. Лёд, который трещал под ногами. И учитель, который говорил так тихо, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Это было особенно сложно. Моя родная стихия — огонь. Вода — его противоположность. Я не понимал её. Не чувствовал. Каждый раз, когда пытался призвать её, она ускользала, таяла, превращалась в пар, который обжигал мне руки. Карлос кивнул. Он знал это чувство. Земля для него была такой же — чужой, неподатливой, враждебной. Он учился стоять, когда привык парить. Учился быть твёрдым, когда всё внутри стремилось вверх, к облакам, к свободе. Карлос слушал, ловя каждое слово. Ему казалось, что в этих историях — в том, как Тифон учился, ошибался, сомневался, — есть что-то важное. Что-то, что может подсказать ему, как быть дальше. Что делать с огнём, который не слушается. Который вырывается и выходит из-под контроля, сжигая всё, что попадётся на пути. — А потом была земля, — продолжал Тифон. — Царство Земли. Пыль, которая забивалась в лёгкие. Камни, которые не слушались. Учитель, который сказал мне: «Ты слишком мягкий. Земля любит тех, кто умеет стоять на своём». Это было сложно. Карлос выдохнул. Он знал это чувство. Огонь, который не слушается. Пламя, которое живёт своей жизнью, а не той, которую ты ему даёшь. — У тебя тоже проблемы с последней стихией? — спросил Тифон, спокойно глядя на него. Карлос кивнул, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я думал, что смогу. Что это будет просто. Но каждый раз, когда я пытаюсь… Почему с ним так сложно? Тифон посмотрел на него долгим взглядом, и Карлос увидел в его глазах что-то, чего не мог прочитать. Не жалость. Понимание. — Огонь — особая стихия, — сказал он тише, почти задумчиво. — Он не похож на другие. Воздух, вода, земля — они терпеливы. Они могут ждать. Могут прощать ошибки. А огонь — нет. Он требует полной отдачи. Если ты сомневаешься или боишься — он гаснет. Если не уважаешь его — вырывается из-под контроля и сжигает тебя и всё вокруг. С ним нельзя договориться, как с водой. Нельзя подружиться, как с воздухом. Его можно только принять. Стать им. Карлос молчал, чувствуя, как внутри отзывается что-то знакомое. Когда он впервые попытался призвать огонь, он потерял контроль. И огонь вырвался, обжёг Иви, разрушил всё, что они строили. — Я пытался его контролировать, — сказал Карлос глухо, почти беззвучно. — И он… он сжёг всё. Тифон кивнул, и огонёк на его ладони погас. — Это ошибка многих магов огня, — сказал он. — Они думают, что сила — в контроле. В умении сжать пламя в кулаке и не дать ему вырваться. Но настоящая сила — в доверии. В том, чтобы отпустить страх и позволить огню стать частью тебя. Не оружием — продолжением. Карлос поднял голову, и в глазах его зажглось что-то — не надежда, скорее, любопытство. — А у тебя тоже были сложности с последней стихией? — спросил он. Тифон усмехнулся — коротко, беззлобно, и в глазах его мелькнули тёплые искорки, которые Карлос видел у него, когда он говорил о чём-то знакомом, почти родном. — Земля, — сказал он. — Я уже знал воздух — стихию свободы, движения, полёта. А земля — это неподвижность. Это тяжесть. Это — быть скалой, когда всё внутри стремится вверх. Он замолчал, и Карлос увидел, как его лицо становится напряжённым, сосредоточенным. — Я учил её годами. И каждый раз, когда думал, что понял, земля ускользала, рассыпалась в прах, отказывалась подчиняться. А потом мой учитель сказал мне: «Ты пытаешься стать землёй. Но ты — огонь. Ты не можешь быть неподвижным. Ты можешь только научиться танцевать с ней. Чувствовать её ритм. Уважать её тяжесть, но не становиться ею». Карлос слушал, и где-то внутри, в том месте, где рождались его собственные сомнения, медленно, тяжело ворочалось понимание. Он знал воду. Знал, как она течёт, как переливается, как подчиняется и не подчиняется одновременно. А огонь — огонь был другим. Он требовал не контроля, не диалога, не танца. Он требовал стать им. — Получается, — сказал Карлос, нахмурившись, — что у меня сложности с огнём, потому что я уже знаю воду? Потому что они — противоположности? Тифон посмотрел на него долгим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — не удивление, скорее, удовлетворение. — Ты понял быстрее, чем я, — сказал он с тёплым одобрением. — Да. Каждая новая стихия — это вызов. Не потому что она сложная. А потому что она требует от тебя стать другим. Отказаться от того, что ты знал. Принять то, что пугает. Он замолчал, и Карлос увидел, как его лицо становится мягче, будто он смотрит на что-то, что видит только он. — Ты знаешь воду, — продолжил Тифон. — Она научила тебя гибкости, терпению, умению подстраиваться. А огонь требует решимости, готовности гореть, даже когда кажется, что всё кончено. Карлос слушал, и внутри него медленно, тяжело складывалось понимание. Он подумал о своих друзьях из магов огня. Мэл была такой — она могла утихнуть до углей, но потом будто воскреснуть из пепла, взорваться чистым Инферно. Бен был немного другим — он горел ровно, но неугасимо. Карлос молчал, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти незнакомое. Он думал о воде — о том, как она течёт, как переливается, как подчиняется и не подчиняется одновременно. И об огне — о том, как он горит, как сжигает, как требует полной отдачи. Карлос смотрел на Тифона, и внутри него разворачивалось что-то новое — не ответ, но путь к ответу. Он знал, что делать. Не сегодня, не завтра, но знал. — Спасибо, — сказал он, уважительно поклонившись. — Я не думал об этом. Тифон усмехнулся — коротко, беззлобно, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильнее, чем думаешь. И упрямее, чем кажешься. Карлос улыбнулся и кивнул, благодаря. *** Даг обходил остров уже второй круг, и в его голове медленно, тяжело ворочалось разочарование. Земля под ногами была мёртвой. Не в том смысле, в каком мёртвым бывает поле после битвы — нет, там хотя бы оставались следы, воронки, осколки, что-то, за что можно зацепиться. Здесь была пустота. Гладкая, ровная, почти стерильная. Пепел, застывшая магма, редкие камни, которые не несли в себе ничего — ни истории, ни тепла, ни памяти. Он прошёл от берега до подножия вулкана, ощупывая каждую пядь земли ступнями, пальцами, костями. Деревня была. Он чувствовал её — фундаменты домов, стёртые в пыль, очаги, засыпанные пеплом, остатки улиц, которые когда-то вели к причалу. Но всё это было погребено так глубоко, что не представляло никакой ценности. Нечего было трогать, нечего изучать. — Пусто, — сказал он глухо, будто остров сам забирал звуки. Он остановился на берегу, там, где пепел сменялся чёрным, вулканическим песком, и повернулся лицом к лагерю. Оттуда доносились голоса — Иви с кем-то спорила о чём-то, Гарри и Гил перебрасывались шутками, Карлос всё ещё медитировал где-то наверху, в тишине и покое, которым Даг сейчас завидовал. Он пошёл обратно, не спеша, чувствуя, как под ногами хрустит песок — мелкий, сухой, почти как сахарный. Ничего. Абсолютно ничего. Даже полезных ископаемых — он проверил специально — не было. Только базальт, пепел и пустота. В лагере было шумно. Кто-то — кажется, Гил — пытался разжечь костёр с пятой попытки, и дым валил такой, что Даг чихнул. Иви развешивала какие-то тряпки на верёвке, натянутой между двумя камнями. Бен сидел на корточках и что-то чертил палкой на пепле — карту, наверное, или план. А Мэл — Мэл лежала у Тьмы под боком, положив голову на драконью лапу, и читала. Даг слышал, как шелестят страницы, как дракониха мерно дышит, как Мэл иногда проводит пальцем по строчке, задерживаясь на чём-то важном. Он подошёл ближе, остановился в двух шагах, чувствуя, как от Тьмы исходит жар — ровный, спокойный, как от печи. — Мэл, — сказал он. Она подняла голову от книги. Даг слышал, как она отложила её в сторону — осторожно, на камень, чтобы не засыпало пеплом. — Что? — Здесь ничего нет, — сказал Даг с нескрываемым разочарованием. — Деревня погребена, причалы засыпаны, полезных ископаемых — ноль. Остров пуст. Мэл молчала секунду, и Даг услышал, как она вздыхает — тяжело, устало. — Я знаю, — сказала она. — Я же говорила. Необитаем, ресурсы отсутствуют, стратегическое значение минимальное. — Это скучно, — ответил Даг, и сам удивился тому, как жалобно это прозвучало. — Это остров, — возразила Мэл. — Они обычно такие. — Скучные? — Необитаемые. Даг помолчал, обдумывая ответ. Он не хотел спорить — спорить с Мэл было бесполезно. Но и оставлять всё как есть не хотелось. — А что здесь было раньше? — спросил он. — До извержения? Кто здесь жил? Чем здесь занимались? Мэл молчала так долго, что Даг уже решил — не ответит. Но потом она заговорила спокойно, почти равнодушно. — Деревня рыбаков. Несколько семей, которые веками жили на этом острове, ловили рыбу, торговали с материком. Большой порт. После извержения фарватер испортился — стало слишком мелко для больших кораблей. Рыба ушла. Люди — тоже. Даг кивнул. Это объясняло пустоту. Не только физическую — ту, что он чувствовал под ногами, — но и ту, что висела в воздухе. Заброшенность. Забытость. — А если расчистить берег? — спросил он, и в голове уже начал прокручивать варианты. — Убрать камни, углубить дно… Можно сделать отличную гавань. Мэл усмехнулась — коротко, беззлобно. — Можно, — сказала она. — Дорого. И долго. И никому не нужно. Даг хотел возразить, но в этот момент услышал шаги — быстрые, нетерпеливые, с лёгким шарканьем, которое выдавало Джея с головой. — Сколько? — спросил Джей, оживившись при упоминании денег. — Что — сколько? — не поняла Мэл. — За такую работу, — Джей говорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Расчистить берег, углубить дно, сделать нормальную гавань. Сколько ты готова заплатить? Даг почувствовал, как внутри шевельнулось что-то — не надежда, скорее, любопытство. Он повернулся к Джею, хотя смотреть всё равно было не на что. — Ты серьёзно? — спросил он. — А почему нет? — Джей говорил так, будто это было самым очевидным делом в мире. — Мы сидим без дела, Карлос медитирует неизвестно сколько, остров пустой, работы полно. А деньги, — он понизил голос, хотя это было бессмысленно — Мэл всё равно слышала, — лишними не бывают. Даг покачал головой с усталой, снисходительной усмешкой. — Ты забыл, чем закончилась прошлая авантюра? — спросил он. — Мы тогда едва не угодили в тюремную камеру. — Тогда была чужая территория, — возразил Джей с полной уверенностью в своей правоте. — А это — её остров. Она сама сказала. Мэл молчала, и Даг чувствовал, как она смотрит на них — оценивающе, спокойно, с лёгкой насмешкой, которая появлялась у неё, когда она наблюдала за чужими спорами. — В определённых пределах я могу делать здесь что угодно, — сказала она наконец. — Нанять магов земли для приведения дна в порядок — вполне законно. Это не контрабанда, не кража и не уклонение от налогов. — Слышал? — Джей повернулся к Дагу с явным торжеством. — Вполне законно. Даг вздохнул. Ему не нравилась эта затея — слишком много неизвестных, слишком много рисков, слишком много того, что могло пойти не так. Но сидеть без дела, когда вокруг пустота и скука, ему нравилось ещё меньше. — Сколько? — спросил он, поворачиваясь обратно к Мэл. Она помолчала, и Даг услышал, как она что-то прикидывает в уме — быстро, профессионально, с той лёгкостью, с которой опытный купец оценивает товар. — Тысячу, — сказала она. — Тысячу на двоих? — придирчиво уточнил Джей. — На двоих, — ответила Мэл. — Мало, — сказал Джей. — Две. — Полторы, — ответила Мэл, и Даг услышал в её голосе усмешку. — Две, — повторил Джей, явно намекая, что не отступит. — Полторы, — снова сказала Мэл, и Даг почувствовал, как напряжение между ними растёт. — Две, — в третий раз сказал Джей уже твёрже. Мэл молчала несколько секунд. Даг слышал, как она размышляет — быстро, чётко, оценивая, стоит ли игра свеч. — Тысяча восемьсот, — сказала она наконец. Джей помолчал, обдумывая. — Договорились, — сказал он, и Даг услышал, как они ударяют руками — звонкий, сухой хлопок, который означал, что торг окончен. Даг стоял в стороне, слушая, и чувствовал, как внутри медленно, тяжело разворачивается что-то, похожее на уважение. Джей был болваном — это Даг знал давно. Но болваном, который умел торговаться. — Тысяча восемьсот, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к кому-то. — На двоих. Это… девятьсот на брата. — Нет, — сказал Джей почти с торжеством. — Тысяча восемьсот каждому. Даг замер. Он повернулся к Джею, хотя смотреть всё равно было не на что. — Что? — Тысяча восемьсот, — повторил Джей, и в его голосе звучало такое самодовольство, что Дагу захотелось его стукнуть. — Каждому. Тишина. Даг слышал, как Мэл молчит — не возмущённо, не раздражённо, а с холодной задумчивостью. — Ты наглеешь, — сказала она без злости, а почти с восхищённым удивлением. — Я знаю, — ответил Джей, и Даг услышал, как он улыбается. — Но ты же не хочешь, чтобы мы обиделись и ушли? А без нас ты это не сделаешь. Мэл молчала. Даг почти слышал, как она взвешивает варианты. — Тысяча двести, — сказала она. — Каждому. — Тысяча шестьсот, — парировал Джей. — Тысяча триста, — ответила Мэл. — Тысяча пятьсот пятьдесят, — сказал Джей ласково, но с уверенностью в победе. Мэл вздохнула — тяжело, протяжно, будто подводила итог долгому и утомительному разговору. — Тысяча пятьсот золотых, — повторила она. — И больше ни медяка. Джей помолчал секунду, делая вид, что размышляет. — Идёт, — сказал он, и Даг снова услышал хлопок — на этот раз более решительный, более твёрдый. Даг стоял, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти незнакомое. Он не знал, что это — гордость, уважение или просто радость от того, что рядом есть кто-то, кто умеет торговаться лучше, чем он сам. Он шагнул к Джею, нашарил его плечо и хлопнул — крепко, одобрительно, так, что Джей слегка покачнулся. — Неплохо, — тепло одобрил Даг. — Совсем неплохо. Джей усмехнулся, и Даг почувствовал, как его плечо расслабляется под его рукой. — Учись, — сказал Джей. — Я своё дело знаю. Мэл, сидевшая у Тьмы под боком, вздохнула — ещё раз, на этот раз не столько устало, сколько примирительно. — Когда приступите? — спросила она. Даг повернулся к ней, и в его голове уже начал складываться план. — Прямо сейчас, — сказал он. — Пока светло. — Тогда не стойте, — ответила Мэл, и Даг услышал, как она снова берёт в руки книгу. — Работайте. Он кивнул, хотя знал, что она не видит, и шагнул в сторону берега, чувствуя, как под ногами хрустит песок. Джей пошёл следом, и Даг слышал его дыхание — ровное, спокойное, без тени сомнения. — Ты уверен, что мы справимся? — спросил он, не оборачиваясь. — Уверен, — ответил Джей. — Мы же маги земли. Это просто камень. Даг усмехнулся и покачал головой. — Работа, — повторил он. — Сто лет войны, геноцид, разрушенные города, сожжённые храмы, миллионы погибших. А мы тут — дно чистим. — Деньги не пахнут, — философски заметил Джей. — Во всяком случае, мне так кажется. Даг хотел возразить, но передумал. Он остановился на берегу, опустился на корточки и коснулся ладонью песка — мелкого, чёрного, ещё хранящего тепло дня. Земля под ним была мёртвой. Но он мог её оживить. Мог заставить слушаться, подчиняться, меняться. — Начнём, — сказал ону. Джей встал рядом, и Даг почувствовал, как земля под их ногами начинает дрожать — едва заметно, но уверенно, будто просыпаясь после долгого сна. *** Мэл перевернула страницу, чувствуя, как пальцы скользят по шершавой, пожелтевшей бумаге. Тифон был дотошным. Иногда слишком. Он описывал температуру яиц, записывал, сколько раз за день самка переворачивала кладку, делал пометки о влажности, о ветре, о том, как меняется цвет скорлупы в зависимости от освещения. Иногда Мэл казалось, что перед ней не дневник, а бухгалтерская книга. Она усмехнулась своим мыслям и отвлеклась на секунду, поднимая голову. Там, внизу, у самой воды, Джей и Даг уже вовсю работали. Мэл не видела деталей — с расстояния фигурки казались маленькими, почти игрушечными, — но чувствовала, как земля под островом начинает дрожать. Едва заметно, глубоко, где-то там, в основании скал, которые держали этот клочок суши над водой. Даг работал основательно, неторопливо, перебирая камень за камнем, как чётки. Джей — быстрее, резче, с почти мальчишеской удалью, которая появлялась у него, когда он делал что-то, что умел. Мэл прикинула в уме — если они расчистят фарватер, если углубят дно настолько, чтобы сюда могли заходить торговые корабли, если потом вложиться в причалы, склады, хотя бы минимальную инфраструктуру… Остров стоял на пересечении двух торговых путей — северного, который вёл к колониям, и южного, который соединял метрополию с дальними гарнизонами. Даже небольшая гавань здесь могла приносить хороший доход. Пошлины, стоянка, ремонт, свежая вода — всё это стоило денег. А деньги облагаются налогами. Она мысленно прикинула сроки. Десять лет. Может, двенадцать. Если ничего не пойдёт не так. Мэл усмехнулась — Джей понятия не имел, насколько выгодную идею предложил ей. Отцу понравится услышать, что этот кусок скалы начнёт приносить прибыль ей и налоги Короне. Она вернулась к дневнику, перелистнув сразу несколько страниц. Тифон писал о своих наблюдениях за яйцами и детёнышами, подростками и взрослыми драконами и даже за старыми ленивыми стариками. А потом она заметила разрыв. Записи были пронумерованы — Тифон был педантичен до зубовного скрежета. Вчера она читала запись за сто тридцать седьмой день. Сегодня — за сто сорок второй. Пять дней выпало. Мэл перелистнула назад, проверяя — нет, не вырваны. Просто — пустота. Записей не было. Она замерла, водя пальцем по строчкам последней записи перед пропуском. Надо слетать в столицу. Дела, которые нельзя откладывать. Следующая запись, через пять дней, начиналась с обрывка: …вернулся вчера вечером. Кальдера встретила меня туманом и дождём — не лучшая погода для полётов, но Пифон справился. Самка была спокойна, яйца — в порядке. Сегодня приступаю к наблюдениям. Мэл откинулась на тёплый бок Тьмы, чувствуя, как внутри шевелится что-то, похожее на азарт. Кальдера. Столица. Значит, гнездо находилось где-то на островах, и до столицы можно было долететь за… она прикинула в уме. День туда, день обратно, два дня на дела, один день на форс-мажор. Пять дней — из них два на дорогу. Значит, лететь не слишком далеко. День полёта на драконе — это примерно… Мэл взяла блокнот, тот, что лежал рядом, придавленный плоским камнем, и начала писать. Скорость дракона, время полёта с поправкой на световой день, а значит — есть радиус поиска. Она остановилась, перечитала написанное и усмехнулась. Задача была нетривиальной, но решаемой. Она найдёт этот остров. Не сегодня, не завтра, но найдёт. Потому что дневник Тифона — этот странный, полудокументальный, полумистический текст — стал для неё чем-то большим, чем просто книгой. Он был картой. Картой мира, который она не знала, но который хотела понять. Мира драконов, их гнёзд, их привычек, их языка. Мира, где она не была чужой. Тьма заворочалась под ней, устраиваясь поудобнее, и Мэл почувствовала, как дракониха подставляет живот солнцу — тёплому, почти ласковому, пробивающемуся сквозь пепельную дымку. Мэл отодвинулась чуть в сторону, в тень, которую отбрасывал край камня. Становилось жарковато — остров, лишённый растительности, нагревался как сковородка. Она снова открыла дневник, но читать не стала. Смотрела на строчки, на буквы, которые складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в историю, которая была чужой и одновременно — своей. Тифон был ей близок. Не только кровью, если он действительно был принцем, во что ей слабо верилось — чем-то другим. Тем, как он смотрел на драконов. Тем, как он терпеливо, день за днём, завоёвывал доверие. Тем, как он записывал каждую мелочь, потому что знал — мелочи важны. Из мелочей складывается целое. Мэл провела пальцем по строчке. — Я найду тебя, — сказала она тихо, и ветер унёс её слова в сторону моря. Тьма под ней чуть заметно вздохнула, и Мэл погладила её по тёплому, шершавому боку, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы. Она снова взялась за дневник, перелистывая на то место, где остановилась. Тифон писал о том, как впервые увидел детёныша. Маленького, слепого, беспомощного, с чешуёй, которая была мягче, чем шёлк. Я держал его на руках и чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, часто, как у птицы. Он пах дымом и чем-то ещё, чему я не знал названия. Домом. Он пах домом. Мэл провела пальцем по строчке, чувствуя, как внутри отзывается что-то глубокое, почти забытое. — Я тоже хочу это почувствовать, — сказала она тихо, и ветер унёс её слова в сторону моря. — Когда-нибудь. Она закрыла дневник, положила его на камень и откинулась на спину, глядя в небо. Оно было чистым, высоким, бесконечным — как путь, который ей ещё предстояло пройти. Тьма вздохнула во сне, и Мэл погладила её по тёплому, шершавому боку. — Мы справимся, — сказала она. — Как всегда. *** Карлос слушал, и перед его глазами разворачивался город, которого он никогда не видел, но который узнавал — каменными стенами, узкими улицами, запахом моря и жареной рыбы. Столица Нации Огня. Тифон шёл по этим улицам, и люди узнавали его. Кланялись. Шептались. Аватар вернулся. Карлос видел его глазами — как старуха в дверях своего дома сделала оберегающий жест, как дети бежали следом, как торговцы высовывались из лавок, чтобы поглазеть. И Тифон улыбался — устало, немного грустно, но терпеливо, потому что понимал: это часть его работы. Быть символом. Быть тем, на кого смотрят. — Я не хотел возвращаться, — сказал Тифон тихо, почти задумчиво. — Не потому что не любил дом. А потому что знал — здесь меня ждут не только друзья. Карлос хотел спросить — кто ещё? Но не успел. Они уже подходили ко дворцу, и стража у ворот вытянулась, приветствуя Аватара, и Карлос увидел, как Тифон делает лицо — спокойное, приветливое, то, которое он надевал, когда нужно было быть не собой, а тем, кого ждут. Уран ждал в тронном зале. Он был другим — не тем мальчишкой, который стоял на драконьем гнездовье, сжимая кулаки от обиды. Взрослым. Уверенным. В короне, которая блестела в свете факелов, и в мантии, расшитой золотом. — Тифон, — сказал он с чем-то между радостью и горечью. — Ты вернулся. Наконец-то. Он шагнул вперёд, и Карлос увидел, как Тифон делает то же самое — и они встретились, обнялись, как старые друзья, которые не виделись много лет. И Карлос вдруг подумал, что это, наверное, и есть самая большая ложь — когда улыбаешься, а внутри всё болит. Когда обнимаешь, а между вами уже пропасть. — Я скучал, — сказал Уран, отстраняясь, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на грусть. — Здесь без тебя скучно. Тифон усмехнулся — коротко, беззлобно. — Слышал, ты назначил Первым Министром какого-то идиота. Уран рассмеялся — громко, искренне, и Карлос увидел, как на секунду его лицо стало прежним, мальчишеским, беззаботным. — Пришлось, — сказал он, разводя руками. — Хороших людей не хватает. А этот хотя бы умеет писать. И читать. Иногда. Они говорили о пустяках — о погоде, о придворных сплетнях, о том, как изменился город за те годы, пока Тифона не было. Карлос слушал, и ему казалось, что всё в порядке. Что эти двое — друзья. Что ничего не случилось. Что войны не будет. Но он знал, что будет. Они сидели на балконе, пили чай, смотрели на закат. Уран рассказывал о планах — о торговле, о расширении флота, о том, что Нация Огня задыхается без ресурсов, которые есть у других. Карлос слушал слова, но видел другое — как напряжены плечи Урана, как он сжимает чашку, как его взгляд становится жёстче, когда он говорит о Царстве Земли. — Они не хотят торговать, — сказал Уран с горечью и злостью. — Сидят на своих рудниках, которыми даже не пользуются, и не пускают никого. А мы… мы задыхаемся. Тифон молчал. Карлос чувствовал его молчание — тяжёлое, давящее, как туман над островом. — Я не могу вмешиваться, — сказал он наконец. — Ты знаешь. Уран посмотрел на него долгим взглядом, и Карлос увидел, как в его глазах что-то гаснет. Надежда? Иллюзия, что всё может быть по-старому? — Знаю, — сказал он тихо. — Но должен был спросить. Карлос хотел сказать что-то — спросить, предложить, — но Тифон уже вёл его дальше. Сквозь время, сквозь память, к другому дню. К свадьбе. Она была скромной — не для принца, не для Аватара. Маленький храм, несколько друзей, цветы, которые пахли так, что кружилась голова. Тифон стоял у алтаря, и Карлос видел, как дрожат его пальцы, когда он берёт невесту за руку. Девушка была красивой — не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которую замечаешь постепенно, день за днём. Карлос смотрел на неё и думал о том, что, наверное, это и есть любовь — когда смотришь на человека и чувствуешь, что мир стал чуть больше, чуть теплее, чуть светлее. Уран был свидетелем. Он стоял рядом, улыбался, и Карлос не видел в его улыбке ничего, кроме радости за друга. Но где-то на границе сознания, в той части памяти, которая была не его, но принадлежала ему, Карлос чувствовал — что-то изменилось. Безвозвратно. После церемонии, когда гости разошлись, а невеста ушла переодеваться, Уран отвёл Тифона в сторону. Карлос видел, как они остановились у окна, как Уран огляделся — нет ли лишних ушей, — и заговорил. Тише, чем обычно. Серьёзнее. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он. — Не как Аватара. Как друга. Тифон молчал. Карлос чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжёлое, липкое. Страх? Предчувствие? — Царь Земли не идёт на переговоры, — продолжал Уран жёстче, почти зло. — Мы предлагали ему выгодные условия — торговля, доступ к портам, совместные предприятия. Он отказался. Сказал, что Нация Огня — варвары, что он не будет иметь с нами дела. — Это его право, — сказал Тифон ровно, но Карлос слышал напряжение. — Право? — Уран усмехнулся — горько, зло. — Право обрекать свой народ на голод? Право отказываться от развития? Право сидеть на куче ресурсов и не пускать никого? Он замолчал, собираясь с мыслями, и Карлос увидел, как он сжимает кулаки. — Я не прошу тебя воевать. Я прошу — поговори с ним. Ты Аватар. Ты нейтрален. Ты можешь быть посредником. Тифон молчал долго. Карлос чувствовал, как в его голове крутятся мысли — быстро, лихорадочно, как в водовороте. Он искал выход. Искал слова. Искал способ отказать, не обидев. — Я не могу, — сказал он наконец, тихо, но твёрдо. — Царь Земли выбрал изоляцию. Это его право. Я не могу заставлять его менять решение, если он не хочет. — Даже если это приведёт к войне? — прямо спросил Уран. Тифон посмотрел на него долгим взглядом. — Я не верю, что до этого дойдёт, — сказал он. — Ты разумный человек. Ты найдёшь другой выход. Уран усмехнулся — коротко, беззлобно. — Надеюсь, — сказал он и похлопал Тифона по плечу. — Иди к невесте. Она заждалась. Карлос смотрел, как Тифон уходит, и чувствовал, как внутри него разворачивается что-то новое — не мысль даже, а ощущение. Что всё это было ошибкой. Не злой, не подлой — просто ошибкой. Человеческой. Слишком человеческой. Они снова сидели на скале — Тифон и Карлос, — и туман вокруг был таким густым, что не видно было ни моря, ни неба. Тифон молчал, и Карлос не торопил его. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и думал о том, что сказал Уран. И о том, как ответил Тифон. — Я был молод, — сказал Тифон наконец. — Я думал, что всё само рассосётся. Что они найдут общий язык. Что война — это слишком страшно, слишком глупо, чтобы в неё поверить. Карлос молчал. Ему казалось, что любое слово сейчас будет лишним. — Я ошибался, — продолжал Тифон, и его пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. — Они не нашли общего языка. А я… я не вмешался, когда мог. Думал, что поступаю правильно. Что нейтралитет — это справедливость. Что не вмешиваться — значит быть выше схватки. Он замолчал, и Карлос увидел, как его лицо становится жёстче, будто он смотрит на что-то, что видит только он. — Но нейтралитет — это не справедливость, — сказал он. — Это выбор. Выбор не вмешиваться. Выбор смотреть, как другие страдают. Выбор оставаться в стороне, когда ты можешь помочь. Карлос поднял голову, и в его глазах зажглось что-то — не надежда, скорее, вопрос. — А что ты мог сделать? — спросил он. — Заставить Царя Земли передумать? — Не заставить, — Тифон покачал головой. — Убедить. Найти слова, которые он услышит. Объяснить, что изоляция — это не защита, это смерть. Что Нация Огня может не только купить его рудники, но и поделиться технологиями, сделать жизнь всех лучше. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не знал тогда, что сказать. Не нашёл нужных слов. А теперь — поздно. Война была. И никто не сможет её отменить. Карлос кивнул, хотя внутри у него всё сжалось. Он думал о своей встрече с Лордом Огня Аидом — о том, как тот смотрел на него, оценивал, взвешивал. И о том, как Мэл учила его говорить с правителями. О том, что нужно быть нейтральным. Не вставать ни на чью сторону. Быть выше. — Мэл говорит, что я должен быть нейтральным, — сказал он. — Что моя сила — не в том, чтобы выбирать сторону, а в том, чтобы быть над схваткой. Чтобы никто не мог обвинить меня в предвзятости. Тифон посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Карлос не мог прочитать. Не жалость. Понимание. — Она умная женщина, — сказал он. — И она права. Твоя сила — в нейтралитете. Но нейтралитет не означает бездействие. Он означает, что ты не должен быть орудием в чужих руках. Что ты должен принимать решения, исходя из того, что правильно, а не из того, кто тебе друг, а кто — враг. Карлос слушал, и внутри него медленно, тяжело ворочалось понимание. — А что правильно сейчас? — спросил он. — Когда Царство Земли захвачено, Храмы Воздуха под протекторатом, а Племена Воды остаются невредимыми только по доброй воле Лорда Огня? Что правильно в этом мире? Тифон молчал. Карлос ждал, чувствуя, как секунды тянутся, как туман вокруг становится плотнее, как воздух становится тяжелее. — Не знаю, — сказал Тифон наконец. — Я ушёл из этого мира раньше, чем всё это случилось. Я не видел того, что видишь ты. Не знаю, что чувствуют те, кто остался. Он повернулся к Карлосу, и Карлос увидел его лицо — усталое, измождённое, с глазами, которые видели слишком много. — Я могу сказать тебе только одно, — сказал Тифон. — Всегда, когда ты говоришь с правителем, помни: какие бы дружба и доверие вас ни связывали, он всегда останется правителем. А ты должен быть Аватаром. Не его другом, не его врагом, не его орудием. Тем, кто стоит над схваткой. И видит дальше. Карлос кивнул, хотя внутри у него всё сжалось. Он думал о Мэл. О том, как она смотрит на него, когда думает, что никто не видит. О том, как она учила его, как защищала, как рисковала собой. И о том, что теперь, когда Царство Земли захвачено, а Храмы Воздуха под протекторатом, он не знал, кто она для него — друг, союзник или враг. — А если я не смогу? — спросил он. — Если я не смогу быть Аватаром? Если я сделаю неправильный выбор? Тифон посмотрел на него долгим взглядом, и Карлос увидел в его глазах что-то, чего не мог прочитать. *** Мэл перевернула страницу, чувствуя, как пальцы скользят по шершавой, пожелтевшей бумаге. Тифон писал о том, как самка впервые подпустила его к детёнышам — не просто к гнезду, а к живым, крошечным дракончикам, которые слепо тыкались носами в его ладони. Она провела пальцем по строчке, отмечая, что нужно будет запомнить — влажность, температура, как долго самка не отходила от выводка. — Карлос сейчас там, — голос Иви раздался совсем рядом, и Мэл почувствовала, как та садится на камень, прижимаясь плечом к её плечу. — С Тифоном. Что он может увидеть? Мэл замерла на секунду, раздумывая. Вопрос был не праздным — Иви редко спрашивала о таких вещах, предпочитая наблюдать и делать выводы самой. — Всё, — ответила она, откладывая дневник на колени. — Начало войны. Причины. То, что привело к столкновению. Но главное — он увидит Урана. — Урана? — Иви повернулась к ней, и Мэл почувствовала её взгляд. — Принца Огня? — Лорда Огня, — поправила Мэл. — Того, кто начал войну. Конченного ублюдка. Хуже, чем Кронос, если это вообще возможно. Иви молчала секунду, и Мэл услышала, как она тихо выдыхает. — Ты так о своих предках… — Не о всех, — перебила Мэл. — О нём. Уран — чудовище, которое носило корону. И дневники его — я читала их когда-то. Жутковатое чтиво, если честно. Она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое. Не гнев — усталость. Та самая, которая появлялась, когда она слишком долго смотрела в прошлое. — Он всю жизнь искал себе оправдания, — продолжала Мэл тихо, почти задумчиво. — Писал о том, как Царство Земли отказывалось торговать, как маги воздуха прятали знания, как Племена Воды мешали судоходству. Всё это — правда. Но не вся правда. — А какая — вся? — спросила Иви. Мэл помолчала, собираясь с мыслями. — Он был плохим дипломатом, — сказала она наконец. — Неумелым. Высокомерным. Он не искал компромиссов — он требовал. А когда ему отказывали, обижался. И мстил. Не сразу. Годами. Но каждый отказ, каждое «нет» он запоминал. А потом, когда ограничения исчезли — он вспомнил всё. — Начало войны, — тихо сказала Иви. — Начало войны, — кивнула Мэл. — Уран в своих дневниках будто бы принижает свою ответственность. Но я не уверена, насколько всё было неизбежно. Если бы не его специфическая дипломатия, может, удалось бы договориться о тех вещах, которые и стали в итоге поводом к войне. Она замолчала, чувствуя, как внутри ворочается что-то, похожее на тошноту. Не от болезни — от воспоминаний. — Хуже всего были его описания охоты на магов воздуха, — сказала она, сбившись. — Он будто бы мстил им за что-то. Но я так и не поняла — за что. Может, в конце он написал что-то более честное. Он уже не мог встать и писал из постели, он мог решиться не врать. Но я отбросила эти записи, когда дочитала до его самооправданий. До того, как он пытался объяснить самому себе, зачем убил собственного дракона. — Убил? — голос Иви стал тише, почти шёпотом. — Подозвал к себе — и убил, — Мэл говорила ровно, но внутри у неё всё сжималось. — Ещё до того, как слёг. Не знаю зачем. Может, чтобы не достался никому. Может, чтобы умереть не одному. Но в дневнике он писал об этом так, будто это было… правильно. Будто он имел на это право. Тьма, до этого дремавшая под боком, вдруг заворочалась. Мэл почувствовала, как дракониха поднимает голову, тычется носом ей в живот — требовательно, настойчиво, как ребёнок, который хочет внимания. — Всё, всё, — сказала Мэл, проводя ладонью по тёплой, шершавой морде. — Я здесь. Я с тобой. Тьма фыркнула, довольно, и ткнулась ещё раз, заставляя гладить себя. Мэл послушно провела пальцами по чешуе — от ноздрей до глаз, от глаз до ушей, — и дракониха прикрыла веки, урча. Мэл коснулась лбом её головы, чувствуя, как от Тьмы исходит тепло — ровное, спокойное, живое. Она всегда знала, как её подбодрить. Всегда. С самого первого дня. Иви, сидевшая рядом, тоже протянула руку, погладила Тьму по шее — мягко, осторожно, и дракониха не возражала. Потом Иви взяла Мэл за руку — просто так, без причины — и слегка пихнула плечом. — Ты слишком много думаешь, — сказала она без осуждения. — Опять. — Есть о чём, — ответила Мэл, но уголки её губ чуть заметно дрогнули. Она помолчала секунду, собираясь с мыслями, и вдруг сказала — не глядя на Иви, куда-то в сторону, в море, которое плескалось внизу: — Мне не нравится, как идёт эта поездка. — В каком смысле? — Иви повернулась к ней, и Мэл почувствовала её взгляд — внимательный, спокойный, без тени осуждения. — В прямом, — ответила Мэл жёстче, чем она хотела. — Почти вся остальная компания мечется между возмутительным неуважением и ещё более безумной наглостью. Когда-то я просила их просто не мешать мне делать своё дело. А сейчас у меня возникает ощущение, что они поняли это как «Делайте что хотите, я всё равно всё решу». Иви молчала, и Мэл чувствовала, как она обдумывает её слова. — Это большой прогресс, — сказала Иви наконец, явно пытаясь подбодрить её. — Раньше тебя вообще считали монстром. Мэл усмехнулась — горько, коротко. — Это до сих пор продолжается, — сказала она тише, почти беззвучно. — Ума и Лонни смотрят на меня так, будто я у обеих убила мать лично. Причём у них на глазах. А я никогда не убивала вне боя. Иви вдруг замерла. Мэл почувствовала, как её пальцы, лежащие на её руке, чуть заметно напряглись. — Я знаю, — сказала Иви тихо, но уверенно. Мэл повернулась к ней, непонимающе хмурясь. — Что ты знаешь? — Я видела тот порез у Карлоса на шее, — сказала Иви, и слова её падали медленно, тяжело, как камни. — На Северном Полюсе. Мэл сглотнула. В горле пересохло, хотя она не говорила ни слова. — Я не хотела… — Ты не смогла, — перебила Иви, но без обвинения. — Ты держала нож. Ты даже порезала кожу. Но не смогла. Мэл молчала. Она смотрела на Иви, и внутри неё медленно, тяжело разворачивалось что-то, чему она не знала названия. — Я сжигала сотни, — сказала она. — Тысячи. На поле боя, в бою, когда они шли на моих людей. Я и Тьма сожгли армию у перевала Сенлин, защитников на стенах Омашу и флот Царства Земли. Я не считала. Не запоминала имён. Не думала о них. А тут… я держала нож, и его шея была такой беззащитной. И я не смогла. — Я знаю, — повторила Иви, и её пальцы сжали руку Мэл крепче. — Именно в тот момент я подумала, что ты не так жестока. Опасна — да. Но не абсолютное чудовище. Мэл смотрела на неё, чувствуя, как внутри отпускает что-то, что держалось годами. Не всё — не могло всё отпуститься сразу. Но часть. Достаточно, чтобы стало легче дышать. — Спасибо, — сказала она почти шёпотом. — За разговор. Мне стало… легче. Иви кивнула, не отпуская её руки. — Всегда, — сказала она, обняв её. Мэл выдохнула, чувствуя, как напряжение, державшее её плечи, медленно уходит. Она взяла дневник, собираясь вернуться к чтению, и устроилась поудобнее, прислонившись спиной к тёплому боку Тьмы. — Не против, если я тоже посмотрю? — спросила Иви с деликатностью. Мэл посмотрела на неё. Иви сидела рядом, прижавшись плечом к её плечу, и в её глазах было что-то, чего Мэл не могла прочитать. Не любопытство — нет. Желание быть рядом. Просто — быть. — Не против, — сказала Мэл и подвинулась, освобождая место. Иви пристроилась сбоку, заглядывая в дневник через её плечо. Мэл чувствовала её дыхание — тёплое, ровное, — и это было… хорошо. Спокойно. Правильно. — Тут много записей про яйца, — сказала Иви, пробегая глазами по странице. — И про гнёзда. — Автор был дотошным, — ответила Мэл, усмехнувшись. — Иногда слишком. Но это… это важно. — Ты хочешь вылупить яйцо? — спросила Иви. — Да, — кивнула Мэл. — И вернуть драконов. Она перевернула страницу, и они замерли, глядя на аккуратные, выцветшие строчки. Тифон писал о том, как самка учила детёнышей летать — как они падали, как она подхватывала их, как они пробовали снова и снова. Мэл начала читать — вслух, тихо, чтобы слышала только Иви. — На четырнадцатый день детёныши открыли глаза. Они были жёлтыми — яркими, как расплавленное золото, и смотрели на мир с таким любопытством, что у меня перехватило дыхание… Они читали вместе, и Тьма под ними мерно дышала. *** Карлос слушал, и перед его глазами разворачивался Северный Полюс — не тот, который он знал, с высокими стенами, ледяными башнями и флотом, готовым к обороне, а другой. Старый. Мирный. Люди ходили по улицам без оружия, дети играли в снежки, старики сидели у очагов и рассказывали сказки. Тифон стоял на причале, глядя на море, и Карлос чувствовал его нетерпение — тот ждал вестей. Не важных, не срочных — просто вестей. Писем от Урана, новостей из столицы, хоть чего-то, что напомнило бы ему о доме. Но гонец, который примчался на потрёпанном корабле, принёс не письмо. — Царство Земли, Ваше Святейшество, — гонец говорил быстро, сбивчиво, и Карлос видел, как дрожат его руки. — Нация Огня атаковала. Угольные шахты на юге захвачены. Тифон замер. Карлос почувствовал, как внутри него — внутри Тифона — что-то обрывается. Не надежда — нет. Иллюзия, что всё может быть мирно. Что война — это страшная сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не шалили. — Кто отдал приказ? — резко спросил Тифон. — Неизвестно, Ваше Святейшество. На месте — наёмники. Много. Говорят, один угольный магнат их нанял. Но без поддержки Короны… Гонец не договорил. Тифон уже поднимался в воздух, и Карлос чувствовал, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится где-то в горле, как Ладон под ним идёт на юг, на всех парах, не жалея крыльев. Они летели быстро, но для Тифона — слишком медленно. Карлос чувствовал его нетерпение, его злость, его страх. Не за себя — за мир, который трещал по швам. Шахты были захвачены. Тифон увидел их ещё издалека — чёрные дыры в земле, бараки, наспех сколоченные, и людей, которые работали не поднимая головы. Местные крестьяне — Карлос узнал их по одежде, по тому, как они горбились, как боялись поднять глаза. Наёмников Тифон разогнал быстро — слишком быстро для того, кто не хотел крови. Карлос видел, как земля уходит из-под ног у тех, кто пытался сопротивляться, как воздух сбивает с ног тех, кто пытался бежать. Тифон не убивал. Он просто — убирал. Как мусор. Как помеху. — По домам, — сказал он крестьянам. Они разбежались, и Карлос смотрел, как Тифон поднимается в воздух, беря курс на столицу. — Я был в ярости, — сказал Тифон. — Я не знал, отдавал ли Уран приказ. Я хотел верить, что нет. Что это чья-то глупость, чья-то алчность, чья-то ошибка. Он замолчал, и Карлос почувствовал, как внутри него разворачивается что-то тяжёлое, липкое. Он знал, что будет дальше. Знал, но не мог остановиться. Дворец встретил его тишиной. Слишком жуткой. Слуги разбегались, стража прятала глаза, и Карлос чувствовал, как Тифон с каждым шагом становится всё жёстче, всё холоднее, всё больше похож на того, кого боялись. Уран ждал в тронном зале. Он стоял у окна, спиной к двери, и Карлос видел, как напряжены его плечи, как он сжимает кулаки. — Уран, — сказал Тифон с таким напряжением, будто он готов был взорваться в любую секунду. Уран повернулся. Лицо его было спокойным — слишком спокойным, будто он репетировал это выражение перед зеркалом. — Тифон, — сказал он без удивления. — Я ждал тебя. — Угольные шахты, — Тифон шагнул вперёд, и Карлос почувствовал, как воздух в зале становится тяжелее, будто сама атмосфера сжималась под его гневом. — Что это было? Уран усмехнулся — коротко, беззлобно. — Бизнес, — сказал он. — Царство Земли отказывалось торговать. Мы нашли другой способ получить нужное. — Другой способ? — Тифон остановился в двух шагах от него, и Карлос увидел, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Ты захватил чужие территории. Ты нанял наёмников. Ты заставил людей работать в шахтах, которые не принадлежат тебе. — Которые не принадлежат никому, — перебил Уран, явно уверенный в своей правоте. — Царь Земли не разрабатывает их. Они просто лежат там, мёртвым грузом. А нам нужны ресурсы. Ты же знаешь. — Я знаю, что это — повод к войне, — сказал Тифон тише. — Ты что, не понимаешь? Если Царство Земли ответит… — Они не ответят, — перебил Уран с уверенностью, которая показалась Карлосу почти детской. — Они слабы. Они боятся. Они не посмеют. Тифон молчал. Карлос чувствовал, как внутри него борется гнев и разум, как он пытается найти слова, которые остановят друга, которые заставят его понять. — Я не позволю нарушать баланс, — сказал он наконец, и его тон был твёрдым, как камень. — Ты знаешь. Я — Аватар. Моя работа — следить за порядком в мире. Уран посмотрел на него долгим взглядом, и Карлос увидел, как его лицо меняется — становится жёстче, холоднее, будто он примеряет маску, которую носил потом всю жизнь. — Ты забываешься, — начал давить Уран. — Ты — Аватар. Но я — Лорд Огня. И я принимаю решения, исходя из интересов своей страны. — Решения, которые ведут к войне, — сказал Тифон. — Решения, которые ведут к процветанию, — ответил Уран. Они смотрели друг на друга, и Карлос вдруг подумал, что это, наверное, и есть самый страшный момент — когда друзья перестают слышать друг друга. Когда каждый уверен в своей правоте. Когда между ними — пропасть, которую нельзя перепрыгнуть. Карлос слушал, и внутри него медленно, тяжело ворочалось что-то, похожее на страх. Не за себя — за то, что этот разговор, эта ссора, эти слова — они были слишком похожи на то, что происходило между ним и Мэл. Только мягче. Только хитрее. Только — пока — не закончилось взрывом. Он смотрел на Урана — на его спокойное, уверенное лицо — и думал о том, что Мэл никогда не была такой. Она не требовала — она договаривалась. Она не нападала — она подстраивалась. Она не говорила «я принимаю решения», она говорила «давай найдём выход». Но в глубине — в самой глубине — Карлос чувствовал то же самое. Ту же уверенность в своей правоте. Ту же готовность идти до конца. Ту же сталь. — Ты не понял, — сказал Тифон, предупреждающе покачав головой. — Я не позволю тебе развязать войну. Даже если для этого мне придётся остановить тебя силой. Уран усмехнулся — и в этой усмешке было что-то, от чего у Карлоса по спине пробежал холод. — Ты не посмеешь, — сказал Уран. — Мы же друзья. — Друзья не начинают войны, — ответил Тифон без злости. — Друзья не убивают невинных. Друзья не грабят чужие земли. — Я никого не убивал, — сказал Уран, покачав головой. — Пока что, — ответил Тифон. И тогда Уран напал. Карлос не успел понять, что произошло — только вспышка пламени, ослепительная, обжигающая, и Тифон, который даже не шелохнулся. Огонь ударил в него — и рассыпался, не причинив вреда, будто Тифон был не из плоти и крови, а из чего-то другого, более прочного. — Не надо, — сказал Тифон со спокойствием, в котором Карлос слышал предупреждение. Уран не слушал. Он атаковал снова — и снова, и снова, и с каждым разом его удары становились всё яростнее, всё отчаяннее, будто он пытался пробить стену, которая не поддавалась. А потом Тифон вошёл в Состояние Аватара. Карлос уже делал это, но никогда не видел со стороны, и теперь у него перехватывало дыхание. Глаза Тифона засветились белым, и воздух вокруг него задрожал, загудел, запел на той частоте, которая была не для человеческих ушей. Уран замер. Карлос видел, как его лицо бледнеет, как он делает шаг назад, как его руки, ещё секунду назад готовые к атаке, опускаются. Тифон поднял руку, и земля под ногами Урана вздрогнула. Каменный столб вырос из пола, поднимая Лорда Огня в воздух, и Карлос увидел, как Уран хватается за мантию, как его глаза расширяются от страха. — Последнее предупреждение, — сказал Тифон, и его голос звучал нечеловечески — многоголосо, будто говорили все Аватары сразу. — Остановись. Пока не поздно. Он опустил руку, и столб медленно, плавно опустил Урана на пол. Тифон развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Карлос смотрел на Урана, стоявшего посреди тронного зала, и видел его лицо — бледное, испуганное, с глазами, в которых горело что-то, чего он не мог прочитать. Не страх — нет. Обиду. Унижение. Злость, которая копилась годами и которая теперь не знала, куда себя деть. Тифон шёл по коридорам, и Карлос чувствовал его состояние — не победу, не удовлетворение, не гордость. Пустоту. Он сделал то, что должен был. Остановил друга. Предупредил. Дал шанс. — Я думал, что этого будет достаточно, — сказал Тифон тихо, почти беззвучно. — Я думал, что он поймёт. Что испугается. Что остановится. Он замолчал, и Карлос почувствовал, как внутри него разворачивается что-то тяжёлое, липкое. — Это была моя самая страшная ошибка, — сказал Тифон. — Я думал, что сила остановит его. А она только разозлила. Карлос шёл рядом с ним по пустым коридорам, и в его голове крутилась одна и та же мысль — этот разговор, эта ссора, это предупреждение — они были слишком похожи на то, что происходило между ним и Мэл. Только он не угрожал. Не входил в Состояние Аватара. Не поднимал её на каменном столбе. Она была хитрее. Она не нападала — она договаривалась. Она не требовала — она убеждала. Она не говорила «я не позволю» — она говорила «давай подумаем, как это сделать лучше». Но Карлос вдруг подумал — а что, если однажды её терпение кончится? Что, если однажды она перестанет договариваться? Что, если однажды она решит, что её путь — единственно правильный, и никто не имеет права ей перечить? Он не знал, что об этом думать. Не знал, верить ли Тифону, который видел в Уране друга, а получил врага. Не знал, сравнивать ли Мэл с Ураном — они были слишком разными, чтобы это сравнение было справедливым. Но слишком похожими, чтобы его игнорировать. Карлос смотрел, как Тифон выходит из дворца, как поднимается на спину Ладона, как взмывает в небо, оставляя столицу позади. И думал о том, что, наверное, самое страшное в этой истории — не война. Не смерть. Не разрушения. А то, что двое друзей, которые любили друг друга, не смогли остановиться вовремя. И один из них был Лордом Огня. *** Мэл перевернула страницу, перехватывая карандаш поудобнее. Пятый набросок гнезда лежал рядом — аккуратный, с пометками на полях, с размерами, с углами наклона. Она почти запомнила конструкцию. Почти могла воспроизвести её во сне. Но что-то всё равно было не так. Она взяла карандаш, собираясь добавить ещё одну пометку — о вентиляции, о том, как воздух движется между камнями, — но взгляд упал на заголовок следующей записи. Об инкубации. Мэл замерла. Перечитала раз, другой. — Я думал, что достаточно просто поддерживать тепло, — прочитала она вслух. — Оказалось, нет. Иви, сидевшая рядом, заглянула через плечо. — Что там? — Он пишет про инкубатор, — ответила Мэл, не поднимая головы. — Про то, что яйцам нужна постоянная и очень высокая температура. Почти как… Она замолчала, потому что в голове уже щёлкнуло. Кипяток. Мысль пришла раньше, чем она дочитала абзац, — липкая, настойчивая, почти очевидная. Мэл провела пальцем по строчкам, ища подтверждение, и нашла его через несколько предложений. — …вода кипит при ста градусах, — прочитала она. — Именно столько нужно яйцам. Я проверил термометром. Иви выдохнула — тихо, почти беззвучно, но Мэл услышала. — Сто градусов? — переспросила она. — Это много? — Это кипяток, — ответила Мэл, и слова упали в тишину тяжело, как камни. — Или почти. Автор несколько раз тыкал в гнездо термометром. Температура была около ста. Она отложила дневник, чувствуя, как внутри разворачивается что-то новое — не мысль даже, а картинка. Пещера. Вулкан. Жар, от которого трескаются губы. Яйца, лежащие в гнёздах из камня и пепла. И дракониха, которая загораживает выход своим телом, дышит так, что воздух становится плотным, почти осязаемым, и греет, греет, греет — день за днём, неделя за неделей. — Автор заметил, что самки иногда позволяют воздуху остыть, — сказала Мэл, возвращаясь к дневнику. — Видимо, яйцам нужен не только жар, но и кислород. Или определённая температура. Или и то, и другое. Иви молчала, и Мэл чувствовала, как она обдумывает её слова. — Значит, поэтому гнёзда всегда в пещерах вулканов? — Да, — кивнула Мэл, перелистывая страницу. Она перечитала абзац ещё раз, запоминая цифры, соотношения, приметки на полях. Тифон был дотошным — иногда слишком, — но сейчас эта дотошность казалась Мэл не раздражающей, а спасительной. Он записывал всё. Температуру, влажность, то, как меняется скорлупа, то, как часто самка переворачивает яйца. И — главное — он записывал, где находится гнездо. Мэл взяла блокнот, тот, что лежал рядом, придавленный плоским камнем, и начала писать. Остров — к северу от Кальдеры. Меньше дня полёта от берега — у него ушёл день, чтобы слетать в город и купить термометр. Она помнила свои расчёты — скорость дракона, время полёта с поправкой на световой день, радиус поиска. Карта сужалась. Ещё немного — и она сможет наложить эти данные на свои карты и найти то самое место. — Ты знаешь, где это? — спросила Иви, заглядывая в её записи. — Почти, — ответила Мэл, не поднимая головы. — Остров к северу от столицы, меньше дня полёта от берега. Это сужает круг. Она замолчала, обдумывая. — Я найду его, — сказала она без тени сомнения. — Не сегодня, не завтра. Но найду. — А когда найдёшь — что дальше? — спросила Иви с явной осторожностью. Мэл замерла. Карандаш завис над бумагой, не дописав слово. — Не знаю, — призналась она, и это было честнее, чем она ожидала. — Гнездо — это одно. Яйцо — другое. А вылупить… Она замолчала, чувствуя, как внутри ворочается что-то, похожее на страх. Не тот, от которого хочется бежать — тот, который заставляет двигаться вперёд. — Я не знаю, что конкретно ищу, — сказала она почти шёпотом. — Гнездо? Способ инкубации? Место, где можно попробовать всё это повторить? Она отложила карандаш, откинулась на тёплый бок Тьмы и закрыла глаза. — Может быть, всё сразу, — сказала она. — А может, ничего. Иви молчала. Мэл чувствовала её руку на своей — тёплую, спокойную, живую. — Ты справишься, — сказала Иви, переплетя пальцы. — Как всегда. Мэл усмехнулась — коротко, беззлобно, — и снова взялась за дневник. — Посмотрим, — сказала она и перевернула страницу. *** Карлос слушал, и перед его глазами всё ещё стоял тот тронный зал — Уран, бледный, испуганный, с глазами, в которых горела обида. — Ты видел его после этого? — спросил он. Тифон кивнул. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. — Когда умерла его мать, — сказал он. — Я написал ему. Не мог иначе. Вдовствующая Огненная Леди была важным человеком для меня. Она… она была добра ко мне. Всегда. Он замолчал, и Карлос увидел, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожат. — Уран ответил, — продолжал Тифон. — Попросил приехать на похороны. Сказал, что мать в завещании просила нас двоих сжечь её тело. Карлос почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не боль — понимание. Даже после всего, после ссоры, после угроз, после того, как они стояли по разные стороны пропасти, — мать Урана хотела, чтобы они были вместе. В последний раз. Как в старые времена. — Я приехал, — сказал Тифон. — Мы сожгли её тело. Стояли рядом, смотрели, как огонь пожирает то, что осталось. И мне показалось… мне показалось, что всё наладится. Что мы сможем всё восстановить. Он замолчал, и Карлос увидел, как его лицо становится мягче, будто он смотрит на что-то, что видел только он. — Мы помирились тогда, — сказал Тифон, улыбнувшись. — Не сразу. Не вдруг. Но мы разговаривали, спорили, смеялись — как раньше. Я остался при дворе. Надолго. Мне казалось, что всё позади. — А потом? — спросил Карлос, вздрогнув. — Потом пришлось уехать, — ответил Тифон. — Юный Царь Земли — сын того, что отказывался торговать, — попросил помощи. Разобраться с некоторыми проблемами. Я не мог отказать. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Мы восстанавливали дружбу, — сказал он. — Письма, редкие встречи, но они были. Тёплые. Почти как в детстве. Следующее письмо от Урана я получил через три месяца. Карлос удивился. Три месяца — это долго. Но Тифон, будто прочитав его мысли, покачал головой. — Для тех времён — быстро, — сказал он. — Мы оба были заняты. У него — страна, у меня — мир. Мы редко находили время. — И что было в письме? — спросил Карлос, чувствуя, как внутри закипает любопытство. Тифон улыбнулся светлой, почти детской улыбкой, которую Карлос видел у него только когда он говорил о чём-то хорошем. — Сын, — сказал он. — У Урана родился сын. Наследник. Наконец-то. Карлос замер. Внутри него что-то ёкнуло — не понимание, предчувствие. — Его назвали Тифоном, — продолжал Тифон, утерев слезу. — В честь друга. Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. Карлос смотрел на Тифона, а тот смотрел куда-то вдаль, туда, где туман смыкался с небом. — Меня позвали на церемонию благословения, — сказал он. — Я приехал. Поздравил друга. Провёл некоторое время при дворе. Мне казалось — всё позади. Все обиды, все ссоры, все ошибки. Карлос кивнул, хотя внутри у него всё сжалось. Он знал, чем это кончится. Знал, но не мог остановиться. — И что было потом? — спросил он тихо. Тифон не ответил. Вместо этого он поднялся, и Карлос увидел, как туман вокруг них начинает редеть, открывая вид на море — серое, холодное, бесконечное. — Хочешь увидеть? — спросил Тифон. Карлос кивнул. Они стояли в тронном зале — не в том, мрачном, где Тифон угрожал Урану, а в другом. Светлом. Праздничном. Везде висели алые ленты, пахло цветами и жареным мясом, и сотни гостей смеялись, говорили, поднимали бокалы. В центре, у трона, стоял Уран. Он улыбался — широко, искренне, без тени той холодной надменности, которая появилась у него после ссоры. На руках он держал свёрток — маленький, в алых пелёнках, из которого торчала крошечная ручка с пухлыми пальцами. Тифон шёл к нему, и Карлос чувствовал его волнение — не страх, нет. Радость. Тёплую, почти забытую, как луч солнца после долгой зимы. — Тифон, — сказал Уран с чистой радостью. — Иди сюда. Посмотри на него. Тифон подошёл, заглянул в свёрток, и Карлос увидел лицо младенца — сморщенное, красное, с крошечными пальцами, которые сжимались и разжимались, будто он пытался поймать воздух. — Красивый, — сказал Тифон с такой теплотой, что у Карлоса защемило в груди. — Надеюсь, будет умным, — усмехнулся Уран, и в его усмешке не было злости — только лёгкая, почти братская насмешка. Тифон рассмеялся — коротко, искренне, и Карлос почувковал, как его губы сами собой растягиваются в улыбку. Уран протянул ему младенца, и Тифон взял его на руки — осторожно, будто боялся раздавить. Маленький Тифон дёрнулся, захныкал, а потом вдруг уцепился крошечной ручкой за бороду Тифона и дёрнул. Больно. Тифон охнул, но не отстранился — только рассмеялся снова, и Карлос вдруг понял, что смотрит на счастье. Настоящее, живое, которое не замечает, что вокруг война. — Сильный будет, — сказал Уран с явной гордостью. — Весь в меня. — Весь в тебя, — повторил Тифон. Карлос смотрел на эту сцену, и у него щемило сердце. Он знал, что Урану наследовал Кронос, дед Мэл, который начал охоту на магов воды, который сжёг Южное Племя. Этот маленький Тифон, который дёргал за бороду, едва ли мог остаться жив. Карлос попытался найти невинную причину. Болезнь? Несчастный случай? Но всё, что он слышал о Кроносе, о том, как тот пришёл к власти, о том, как расправлялся с соперниками, — всё это шептало другое. Карлос не решился сказать об этом. *** Мэл перевернула страницу, и дневник снова потянул её за собой — глубже, дальше, в дотошную, почти одержимую точность, которая превращала чтение в охоту. Автор писал о кипятке. Он проверял термометром — снова и снова, день за днём, — и каждый раз цифры были одними и теми же. Сто градусов. Почти. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше, но всегда около этой отметки. — Он что, опускал термометр прямо в воду? — пробормотала Иви, заглядывая через плечо. — Похоже на то, — ответила Мэл, не поднимая головы. — Рисковал, конечно. Но без этого — никак. Автор не остановился на гнезде. Он пошёл дальше — к вулканическому озеру. Описывал его с той же педантичной одержимостью: размеры, температуру, цвет воды — мутно-голубой, почти молочный, с прожилками серы. А в центре — островок. Небольшой, ровный, удобный для лагеря. — …в центре даже почти не жарко, — прочитала Мэл вслух. — Ветер с моря приносит прохладу, а камни нагреваются за день и отдают тепло ночью. Иви, сидевшая рядом, чуть заметно напряглась. — Ты знаешь такое место? Мэл не ответила. Она смотрела на строчки, и в голове уже щёлкало — картинка складывалась, как пазл, который она собирала всю жизнь, сама не зная об этом. Автор писал дальше — о том, как припасы доставляли морем, как корабли подходили к временному причалу, как грузчики ругались на жару. Остров был достаточно большим, чтобы принимать суда. Достаточно удобным, чтобы организовать базу. Достаточно близким к гнезду — всего час лёту, — чтобы не тратить время на дорогу. Мэл почувствовала, как внутри неё разгорается азарт — холодный, цепкий, почти хищный. Она отложила дневник, развернула карту на плоском камне, прижала края булыжниками. — Два дня полёта от столицы, — сказала она, водя пальцем по линиям. — К северу от Кальдеры. Меньше дня полёта от берега. Рядом — Кипящая Скала. Иви пододвинулась ближе, глядя на карту. — Кипящая Скала? — спросила она с заметным удивлением. — Тюрьма особого режима, — ответила Мэл, не поднимая головы. — Для самых опасных преступников. И для некоторых немагов из военнопленных. Она помолчала, обводя взглядом сектор за сектором, остров за островом. — И только одно место подходит под все параметры. Её палец остановился на точке, где карта была почти пустой — только очертания берега, редкие пометки навигационных опасностей, да маленькая, почти незаметная надпись. Мэл наклонилась, вглядываясь. — Солнечный, — прочитала она, гордо усмехнувшись. — Руины Воинов Солнца. Я хотела посетить их когда-то. Но времени не было. Иви молчала, и Мэл чувствовала её взгляд — внимательный, спокойный, без тени осуждения. — Нашла, — сказала Мэл, и в этом слове было всё — и удовлетворение, и напряжение, и та тихая, почти детская радость, которую она позволяла себе только здесь, наедине с картой и дневником. Она откинулась на тёплый бок Тьмы, чувствуя, как дракониха мерно дышит под её спиной. Мысли крутились — быстрые, цепкие, как вода в водовороте. Она нашла остров. Знала, где искать. Знала, как добраться. Знала, что там — руины, пещеры, возможно, гнёзда. Но дальше — дальше была пустота. Она не знала, что будет делать, когда найдёт то, что ищет. Не знала, сможет ли вылупить яйца, хватит ли у неё терпения, знаний, сил. Не знала, вылупятся ли они вообще. Не знала, что будет делать с дракончиками, если они появятся на свет. Но знала одно — она попробует. Потому что Тьма заслужила не быть одной. Потому что драконы заслужили вернуться. Потому что она была обязана хотя бы попытаться. Тьма под ней чуть заметно вздохнула, и Мэл погладила её по тёплому, шершавому боку. — Я хочу, чтобы ты не была одна, — сказала она тихо, и ветер унёс её слова в сторону моря. — Чтобы у тебя снова появилась стая. Тьма повернула голову, посмотрела на неё жёлтыми, внимательными глазами — и лизнула в щёку. Влажно, тепло, по-свойски. Мэл усмехнулась — коротко, беззлобно — и снова взялась за дневник. *** Карлос моргнул — и мир вокруг него изменился. Остров, который он видел в воспоминаниях Тифона — цветущий, шумный, полный жизни, — как день и ночь отличался от того, что он помнил из реальности. Пепел, чёрные скалы, редкие камни, торчащие из земли, как зубы мертвеца. И тишина. Такая густая, что закладывает уши. Он стоял посреди того, что когда-то было портом. Карлос узнал его — по очертаниям бухты, по остаткам причалов, которые торчали из пепла, как скелеты вымерших зверей. Раньше здесь кипела жизнь — он видел это глазами Тифона. Корабли, грузчики, торговцы, дети, которые бегали между ящиками и смеялись. Сотни людей. Тысячи. Все они исчезли. Остался только пепел. Карлос провёл рукой по лицу, чувствуя, как мелкая, сухая пыль оседает на пальцах. Ему хотелось спросить — что здесь произошло? Как живой, цветущий остров превратился в эту пустошь? Но Тифон уже заговорил. — Со временем я всё реже покидал дом, — сказал он, не скрывая усталости. — Время и старость брали своё. Он помолчал, и Карлос увидел, как его лицо становится мягче — будто он смотрит на что-то, что видел только он. — У меня родилась дочь, — продолжал Тифон. — Я был так рад. Она была… она была светом. Моим светом. Карлос молчал, чувствуя, как внутри сжимается что-то — не боль, предчувствие. — Я унаследовал остров от деда, — Тифон говорил ровно, но Карлос слышал, как дрожит его голос. — Привёл его в порядок. Заготовил каналы для лавы на случай извержений. Думал, что успею. Думал, что смогу защитить их всех. Он замолчал, и Карлос увидел, как его пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. — А потом — в одну ночь — вулкан проснулся. Карлос почувствовал, как земля под ногами начинает дрожать — не по-настоящему, в воспоминании, но так отчётливо, что колени подгибаются. Он увидел, как из жерла вулкана поднимается столб дыма — чёрный, густой, закрывающий небо. Как люди выбегают из домов, хватают детей, мечутся в панике. Как крики смешиваются с гулом земли. — Я выскочил из дома, — сказал Тифон. — Велел всем уходить. Пообещал выиграть время. Карлос увидел, как Тифон бежит к вулкану — не оглядываясь, не сомневаясь, не боясь. Как лава течёт по склонам, сжигая всё на своём пути. Как он поднимает стены, прорезает каналы, задувает потоки воздухом, заливает водой. — Я думал, что справлюсь, — сказал Тифон с горечью. — Я был Аватаром. Я мог всё. Или думал, что мог. Он замолчал, и Карлос увидел, как второй вулкан — тот, что спал веками, — открывает огненное око. — Тогда я понял, что всё кончено, — сказал Тифон почти шёпотом. — Я уставал. Я уже давно не был тем великим магом, что раньше. Возраст взял своё. Он смотрел на второй вулкан, на лаву, которая текла прямо на деревню, на людей, которые ещё не успели уйти, — и в голове его было пусто. Он не знал, что делать. Не знал, как спасти их. Не знал, как спасти себя. А потом — голос. — Тифон! Карлос увидел, как из пепла выныривает дракон — тёмно-синий, с чешуёй, мерцающей в отсветах пожара, — а на его спине — Уран. Старый. Седой. С лицом, изрезанным морщинами, но с глазами, которые горели тем же огнём, что и в юности. — Уран? — голос Тифона дрогнул — от удивления, от надежды, от того, что в самый страшный момент рядом оказался его лучший друг. — Я помогу, — сказал Уран, спрыгивая с дракона. — Давай. Они работали вместе — как в старые времена, когда мир был другим, когда они были молодыми и верили, что могут всё. Уран остужал лаву, Тифон прорезал каналы, они кричали друг другу, подсказывали, спорили, — и лава, которая должна была сжечь всё, медленно, неохотно уходила в сторону, туда, где не было домов. — Я думал, мы справимся, — сказал Тифон. — Я думал, что всё будет хорошо. Карлос увидел, как они отступают — усталые, обожжённые, но живые. Как Тифон несколько раз отводит от Урана ядовитый газ магией воздуха. Как Уран кашляет, трёт глаза, но идёт вперёд, не останавливаясь. А потом — гейзер. Он выплюнул порцию густого, едкого дыма прямо в лицо Тифону. Карлос увидел, как он замер, как его глаза расширились от боли, как он схватился за горло, пытаясь вдохнуть. — Уран! — прохрипел Тифон, протягивая руку. Уран посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Карлос не мог прочитать. Не страх. Не боль. Прощание. — Прости, — хрипло сказал Уран. — Я делаю это ради Нации Огня. Он отступил на шаг. Потом — на другой. Потом развернулся и, шатаясь, побрёл к своему дракону, который ждал его в нескольких метрах. Тифон дёрнулся за ним, но ноги не слушались, воздух был слишком густым, а газ — слишком едким. Уран не обернулся. Он вскарабкался в седло — медленно, тяжело, как старик, каким он и был, — и дракон, взмахнув крыльями, взмыл в воздух. Карлос смотрел на это, и внутри него разрывалось что-то — не сердце, нет. Что-то большее. Он хотел закричать. Хотел ударить Урана. Хотел схватить Тифона и утащить его с этого проклятого острова, спасти, вытащить, сделать что угодно, только не стоять и не смотреть, как его друг улетает, оставляя его умирать. — Не вини его, — сказал Тифон с обречённым спокойствием. — Даже если бы он вытащил меня… я бы не выжил. Слишком много газа я вдохнул. Слишком долго стоял на краю. Карлос почувствовал, как слёзы текут по щекам. Он не вытирал их. Не мог. Он смотрел, как Тифон падает на землю — медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, — как он лежит на пепле, глядя в небо, которое стало серым от дыма. — Я не хотел умирать, — сказал Тифон так тихо, что Карлос едва слышал. — Я хотел увидеть дочь. Увидеть внуков однажды. Увидеть, как мир становится лучше. Он замолчал, и Карлос увидел, как его глаза закрываются. А потом — крылья. Ладон — огромный, красный, с чешуёй, мерцающей в отсветах пожара, — спикировал вниз, схватил своего человека и забил крыльями, улетая прочь. Он отнёс его на берег, где было безопасно, и ткнулся носом в тело Тифона. Раз. Другой. Третий. Он будил его, будто умоляя проснуться. Тифон не просыпался. Ладон ткнулся ещё раз — осторожно, почти нежно, — и замер. Потом поднял голову к небу и завыл. Это был ужасающий звук — скорбный, долгий, полный боли, которую не высказать словами. Карлос чувствовал, как этот вой проникает в него, разрывает что-то внутри, оставляет пустоту, которую ничем не заполнить. А потом — вспышка. Карлос зажмурился, чувствуя, как свет обжигает глаза, как мир вокруг него рассыпается на куски, как время идёт вспять, сворачиваясь в спираль, которая несёт его назад, назад, назад… Он открыл глаза — и увидел потолок. Деревянный, с трещинами, с пятнами влаги по углам. И оранжевое пятно, которое склонялось над ним. И вдруг очнулся на берегу мёртвого острова. Лемур радостно запищал и прыгнул ему на голову, устраиваясь в волосах, как в гнезде. — Персик, — прошептал Карлос хрипло, будто он не пил несколько дней. Карлос почувствовал, как маленькие лапки перебирают пряди, как тёплое тельце прижимается к макушке, и — неожиданно для себя — рассмеялся. Тихим, сдавленным смехом, который больше походил на всхлип. Чуви — он почувствовал его раньше, чем увидел, — ткнулся мордой в его плечо, по-хозяйски, требовательно. Карлос протянул руку, запустил пальцы в густую, тёплую шерсть, и бизон довольно заурчал, прикрывая глаза. — Я здесь, — сказал Карлос, выдохнув. — Я вернулся. Тьма — чёрная, огромная, с зелёными глазами, которые смотрели на него с высоты своего драконьего величия, — наклонила голову, обнюхивая его. Карлос замер, чувствуя, как горячее дыхание касается лица. Потом осторожно, боясь спугнуть, протянул руку и провёл по тёплой, шершавой чешуе. Тьма фыркнула — коротко, презрительно, — развернулась и отошла, виляя хвостом, как кошка, которой надоело внимание. — Вся в хозяйку, — сказал Карлос с грустной усмешкой. Он сел на камне, чувствуя, как под ладонями — тёплый, шершавый камень, как ветер треплет волосы, как Персик возится на голове, устраиваясь поудобнее. Чуви ткнулся носом в плечо, требуя продолжения, и Карлос послушно запустил пальцы в его шерсть. Он смотрел на остров — мёртвый, пустой, покрытый пеплом, — и думал о Тифоне. О его жене и дочери, которым пришлось жить после его смерти под правлением его убийцы. О его внуках, которых он не застал. О мире, который он пытался спасти, и о друге, который оставил его умирать. Сердце болело — не так, как от удара, а так, как болит что-то, что сломалось внутри и уже не склеится. Карлос хотел плакать. Хотел кричать. Хотел найти Урана — мёртвого уже сто лет — и спросить: как ты мог? Как ты мог оставить друга умирать? Но потом он подумал о другом. О том, что Тифон не зря прожил свою жизнь. Что он успел сделать то, что считал важным. Что его семья и люди спаслись. Что мир, который он пытался спасти, — ещё дышит. И о том, что он, Карлос, — тоже часть этого мира. Что он здесь, сейчас, на этом мёртвом острове, сидит на тёплом камне, гладит бизона, слушает, как лемур возится в волосах, и дышит. Живёт. Продолжает. — Это не конец, — сказал он сам себе. — Это только начало. Чуви поднял голову, посмотрел на него большими, влажными глазами — и лизнул в щёку. Карлос усмехнулся, вытирая лицо рукавом, и вдруг понял, что слёз больше нет. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как жить в этом мире. Не знал, сможет ли он когда-нибудь понять огонь, найти свой путь, стать тем Аватаром, которого ждут. Но знал одно — он будет пытаться. Как Тифон. Как те, кто был до него. Как те, кто придёт после. Карлос поднялся, чувствуя, как ноги слушаются, как тело — уставшее, но живое — подчиняется ему. Он посмотрел на небо — чистое, высокое, бесконечное — и улыбнулся. — Пошли, — сказал он Чуви, и бизон, поняв его без слов, опустился на землю, позволяя забраться в седло. — Пора возвращаться. Персик спрыгнул с головы, устроился на плече, и Карлос, взяв поводья, почувствовал, как внутри разгорается что-то новое — не надежда даже, а что-то большее. Решимость. Он не знал, что ждёт его впереди. Но он был готов узнать. *** Мэл перевернула страницу, чувствуя, как пальцы скользят по шершавой, пожелтевшей бумаге. Автор писал о том, как одно из яиц — самое маленькое, почти незаметное среди остальных — выкатилось из гнезда и покатилось вниз, к озеру. Она пробежала глазами абзац, потом другой — и замерла. — Он бросился за ним, — прочитала она вслух. — Яйцо было горячим и обожгло руки, но он не оставил его. Иви, сидевшая рядом, чуть заметно напряглась. — Он что, высидел его? — уточнила она. — Не просто высидел, — ответила Мэл, не поднимая головы. — Он соорудил что-то вроде инкубатора внутри кипящего озера. Из камней, из золы, из того, что было под рукой. И держал яйцо там, пока оно не треснуло. Она перелистнула страницу, ища продолжение. Автор писал о том, как детёныш появился на свет — маленький, слепой, беспомощный. Как он пищал, тыкаясь носом в его ладони, как искал тепло, как затихал, только когда его брали на руки. — А потом? — спросила Иви с жадным любопытством, которое Мэл чувствовала сама. — Потом он отнёс его в гнездо, — ответила Мэл, проводя пальцем по строчкам. — Самка обнюхала детёныша, облизала — и приняла. Как своего. Она откинулась на тёплый бок Тьмы, чувствуя, как внутри разгорается что-то новое — не надежда даже, а что-то большее. Возможность. Автор сделал это. Высидел яйцо. Вернул детёныша в гнездо. Драконы приняли чужого. — Значит, можно, — сказала она тихо, и ветер унёс её слова в сторону моря. Она перевернула страницу, надеясь на продолжение, на ещё один рецепт, на ещё одно чудо. Но запись обрывалась на полуслове. Мой воспитатель и учитель умер. Ладон остался один. Я должен позаботиться о нём. Мэл замерла. Перечитала раз, другой. Почерк стал другим — более нервным, торопливым, будто автор писал на бегу, боясь не успеть. Следующие записи были короткими. Обрывочными. Печальными. Ладон отказывается от еды. Я приношу ему мясо — самое свежее, самое вкусное. Он отворачивается. Ладон не летает. Сидит на скале и смотрит на море. Сегодня он лизнул мою руку. В первый раз за две недели. Я чуть не расплакался — он будто бы прощался со мной. Мэл читала, чувствуя, как внутри сжимается что-то — не боль, предчувствие. Автор писал о том, как Ладон таял на глазах — худел, слабел, терял блеск чешуи. Как он отказывался от всего, что ему предлагали. Как он ждал. Того, кто не вернётся. Ладон умер сегодня утром. Я нашёл его на берегу, где умер Аватар Тифон, его хозяин. Он лёг на землю и не встал. Мэл провела пальцем по строчке, чувствуя, как чернила впиваются в кожу. Она хотела отложить дневник, закрыть, забыть — но не могла. Пальцы сами перевернули страницу. Пустота. Следующие несколько страниц были чистыми — ни строчки, ни пометки на полях. Мэл перелистнула ещё раз, ещё — и наткнулась на запись. Другой почерк. Твёрже. Спокойнее. У меня родился сын. Назвали Кроносом. Мэл замерла. Книга выпала из рук, упала на колени, и она смотрела на строчки, не веря своим глазам. Кронос. Её дед. Тот, кто начал охоту на магов воды. Тот, кто сжёг Южное Племя. Тот, кто довёл мир до грани уничтожения. Она подняла дневник, перечитала запись снова. «У меня родился сын». Не у Урана. У Тифона. Значит, Уран ей не прадед. Прапрадед. Это имело смысл — Кронос родился в год Кометы, а Уран к тому моменту был ужасающе стар. Но как из истории оказался стёрт целый Принц? Как сын Лорда Огня — её предок — исчез из всех хроник, всех учебников, всех свитков? Мэл почувствовала, как внутри закипает холодная, тяжёлая злость. Не на дневник, не на автора — на тех, кто вычеркнул его из памяти. На тех, кто решил, что он не заслуживает места в истории. Она твёрдо решила — когда вернётся, когда будет время, когда разгребёт хоть часть бесконечных дел, — она залезет в архивы. Найдёт. Выяснит. Восстановит. Ещё одно дело. В бесконечный список. — Мэл! Голос Джея разорвал тишину, и Мэл вздрогнула, выныривая из своих мыслей. Он стоял внизу, у самой воды, и махал рукой. Даг — рядом, опираясь на посох, и даже с расстояния Мэл видела, как он устал. — Мы закончили! — крикнул Джей, не скрывая гордости. — Иди смотри! Мэл вздохнула — тяжело, протяжно, чувствуя, как вопросы команды лезут в голову, как они мешают, отвлекают, раздражают. Она не хотела сейчас говорить о деньгах, о работе, о том, что они сделали. Она хотела читать. Хотела понять. Хотела найти ответы на вопросы, которые жгли её изнутри. Но работа есть работа. Она поднялась, свистнула Тьме, и дракониха, оторвав голову от лап, недовольно фыркнула, но послушно подставила спину. Они взмыли в воздух, и Мэл сразу увидела — берег изменился. Там, где раньше были только скалы и пепел, теперь виднелась ровная полоса земли. Джей и Даг убрали камни, расчистили дно, углубили фарватер. Мэл облетела остров, проверяя каждый участок, каждую бухту, каждую расщелину. — Неплохо, — сказала она, приземляясь рядом с ними. — Даже очень. Она достала чековую книжку, подписала два листка и протянула Джею и Дагу. Даг взял свой, ощупал пальцами, нахмурился. — Что это? — спросил он, поворачивая бумажку так и этак. — Чек, — ответила Мэл, даже не скрывая усталости. — Придёте в банк, отдадите — получите деньги. Джей уставился на свою бумажку с таким выражением, будто ему вручили кота в мешке. — Мы весь день пахали, — сказал он, будто бы возмущаясь. — За деньги. А не за бумажку. Мэл посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она устала. У неё болела голова, ныла спина, и этот разговор — этот глупый, ненужный разговор — был последней каплей. — Я не могу таскать с собой мешки золота, — объяснила она. — Особенно когда путешествую только с Тьмой. Мне обычно хватает небольшого кошеля. Джей открыл рот, чтобы возразить, но Даг, ощупывавший свой чек, вдруг кивнул. — Я слышал о таких, — пожал он плечами. — Деньги, которые можно положить в карман. Удобно. Джей посмотрел на него, потом на Мэл, потом снова на чек. — А облигации — это тоже такие бумажки? — спросил он с нескрываемым жадным интересом. Мэл устало потёрла переносицу. — Облигации — это тоже бумажки, — сказала она, стараясь говорить терпеливо, хотя внутри всё кипело. — Но работают они иначе. Ты даёшь свои деньги в долг государству. Оно на них что-то строит, развивает, а через определённый срок — обычно год — ты сдаёшь облигацию в банк и получаешь обратно деньги с процентами. Джей нахмурился, переваривая информацию. — А насколько всё плохо в казне? — спросил он, будто бы ожидая подвох. — Что нужно брать в долг? Мэл рассмеялась — коротко, хрипловато, чувствуя, как смех вырывается из груди помимо воли. — Это наоборот означает, что в казне всё хорошо, — сказала она с лёгкой снисходительностью. — Если люди охотно вкладывают деньги — это доверие. Ума, стоявшая чуть поодаль и до этого молчавшая, вдруг подала голос: — А зачем им столько денег? Мэл повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Ума не смогла прочитать. Усталость? Раздражение? Или то и другое вместе. — Развитие промышленности, — начала Мэл, загибая пальцы. — Строительство инфраструктуры. Выплаты всевозможных пособий — от пенсий солдатам до выплат семьям погибших. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Сама армия жрёт деньги как не в себя, — добавила она. — Но сейчас всё нужно заканчивать. Война окончена. Ума смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Мэл не могла прочитать. Не уважение — нет. Изумление. — И это помимо моего личного проекта, — продолжала Мэл. — Всеобщая доступная медицина. Безумно дорого. Но потом, когда основная система будет заложена, поддерживать будет дешевле. Ума смотрела на неё так, будто видела в первый раз. Будто Мэл была не принцессой, не наследницей, не той, кто носит на плечах тяжесть целой страны, — а кем-то другим. Тем, кто думает о будущем. О людях. О тех, кто не может постоять за себя. — Вы что, думали, я во дворце только и делаю, что плету интриги? — поддела Мэл. — Пафосно сижу на военных советах и поддакиваю отцу, что надо спалить всё Царство Земли? Ума молчала. Джей молчал. Даг — тоже. Мэл отвернулась, чувствуя, как внутри закипает злость — не на них, на себя. За то, что сорвалась. За то, что не смогла сдержаться. За то, что этот бесконечный день, эти вопросы, эти люди — они вымотали её до предела. Джей, почесав затылок, вдруг спросил: — А что такое сложный процент? Мэл закрыла глаза на секунду, чувствуя, как голова идёт кругом. — Я дам тебе книжку, — сказала она, сдавшись. — Раз ты заинтересовался экономикой. Джей вздрогнул, побледнел и, бормоча что-то о неотложных делах, быстро зашагал прочь. Мэл смотрела ему вслед, и уголки её губ чуть заметно дрогнули. — Умный мальчик, — сказала она, гладя Тьму, которая терлась мордой о её плечо. Тьма фыркнула — коротко, презрительно, — и Мэл рассмеялась — тихо, устало, но искренне. *** Карлос сидел на камне, чувствуя, как нагретая за день поверхность отдаёт тепло через тонкую ткань штанов. Персик всё ещё возился в его волосах, устраиваясь поудобнее, и маленькие коготки царапали кожу, но он не обращал внимания. Рядом лежала пустая фляга и смятая тряпица, в которую были завёрнуты лепёшки — он съел их, не заметив вкуса. Он потянулся — медленно, осторожно, чувствуя, как мышцы спины протестуют после долгого сидения в одной позе. Хрустнули позвонки, и он замер на секунду, прислушиваясь к себе. Тело слушалось. Ныло, гудело, но слушалось. Он поднялся, опираясь на камень, и сделал несколько шагов — сначала неуверенно, потом твёрже, проверяя, не подведут ли ноги. Не подвели. Карлос остановился, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как мелкий пепел оседает на пальцах. Он не знал, что делать с этой историей. Не знал, как её осмыслить, как уложить в голове всё — дружбу, предательство, войну, смерть, надежду, которая разбивается о реальность. Он знал только одно — он не сможет понять это сейчас. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Может быть, никогда. Он подошёл к Чуви, который лежал на пепле, пережёвывая что-то — кажется, остатки сена, которые залетели в сумку ещё на корабле. Бизон поднял голову, посмотрел на него влажными, спокойными глазами и снова уткнулся мордой в свою жвачку. — Ты счастливый, — сказал Карлос, запуская пальцы в тёплую шерсть. — Тебе не нужно думать о таких вещах. Чуви фыркнул — коротко, неопределённо, — и Карлос усмехнулся. Он отошёл от бизона, подобрал с земли пустую флягу, повесил на пояс, отряхнул штаны от пепла и песка и пошёл к лагерю. Они сидели у костра — все, кто остался на острове. Мэл — на камне, прислонившись к боку Тьмы, Иви — рядом, положив голову ей на плечо. Джей и Даг — чуть поодаль, усталые, перепачканные пеплом, но довольные. Ума и Лонни — напротив, с непроницаемыми лицами. Бен, Гарри и Гил — кто на корточках, кто на камнях, кто просто на земле. Карлос подошёл, сел на свободное место у огня, и все повернулись к нему. Не спрашивали — ждали. Он начал рассказывать. Сначала — нерешительно, подбирая слова, потом — увереннее, потому что история сама лилась из него, как вода из переполненной чаши. Он рассказал о Тифоне и Уране — о том, как они дружили с детства, как дракон выбрал не того, как трещина пошла, как они ссорились и мирились. О маленьком Тифоне, которого назвали в честь друга. О том, как Уран оставил Тифона умирать на этом острове, среди ядовитого газа и лавы. Мэл слушала, и её лицо было спокойным — слишком спокойным, будто она смотрела на вещи, которые видела раньше. Иногда она вставляла короткие замечания, уточняла детали, добавляла то, чего Карлос не знал. — Нации Огня действительно нужны были ресурсы, — сказала она, когда Карлос замолчал, переводя дыхание. — У нас только куча островов и рыба. А Царство Земли сидело на рудниках, которые даже не разрабатывало. — Рыбу вы готовить не научились, — проворчала Ума. Мэл повернулась к ней, и уголки её губ чуть заметно дрогнули. — Я подарю тебе банку соли, — полушутя предложила она. — Тебе должно понравиться. Ума открыла рот, чтобы ответить, но Иви мягко положила руку ей на плечо. — Хватит, — сказала она, мягко предотвращая перепалку. — Мы не для того собрались, чтобы ссориться. Ума хмыкнула, но замолчала. Карлос смотрел на огонь, чувствуя, как тепло от костра касается лица, и вдруг сказал — тихо, почти удивлённо: — Я никогда не думал, что всё было так сложно. Он поднял голову, обводя взглядом лица — Мэл, Иви, Джея, Уму, всех, кто слушал его. — Я думал, война — это просто. Есть хорошие и плохие. Есть правые и виноватые. А оказалось… — он замолчал, подбирая слова, — оказалось, что даже тот, кто начал войну, когда-то был просто человеком. Который обиделся. Которому было больно. Который не смог простить. Мэл поморщилась — коротко, будто от боли. Она смотрела в огонь, и её лицо было напряжённым, почти болезненным. — Я знала, что часть моих предков — уроды, — хмыкнула она. — Кроноса я ненавидела всегда. Но сегодня… сегодня я узнала кое-что новое. То, что не вписано ни в какие хроники. Она замолчала, и Карлос увидел, как её пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. — Оказывается, — она почти смеялась от абсурда, — у меня был ещё один предок. Между Ураном и Кроносом. Который был принцем. Который высиживал драконьи яйца. Который потерял всё. И которого вычеркнули из истории. Она подняла голову, и в её глазах горел холодный, цепкий огонь, который Карлос видел у неё, когда она принимала решение. — Я найду, кто это сделал, — сказала она. — И почему. Тишина повисла над костром. Карлос смотрел на Мэл, и внутри него медленно, тяжело ворочалось что-то, чему он не знал названия. Не уважение — нет. Понимание. Её предки были чудовищами, но она не выбирала их. Она выбирала себя. Он выдохнул, собираясь с мыслями, и спросил — тихо, почти неслышно: — Когда мы приступим к урокам магии огня? Мэл повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло удивление — такое искреннее, что Карлос вдруг понял: она не ожидала этого вопроса. Не сейчас. Не здесь. Она смотрела на него долгим взглядом, и Карлос видел, как её лицо меняется — от удивления к пониманию, от понимания к одобрению. — Когда доберёмся до материка, — сказала она. — Здесь плохое место для лагеря. И для уроков — тоже. Карлос кивнул. Он не знал, получится ли у него. Не знал, сможет ли понять огонь. Не знал, не обожжётся ли снова. Но знал одно — он будет пытаться. Костер трещал, бросая тени на лица. Мэл смотрела в огонь, и Карлос вдруг подумал, что, наверное, она думает о том же. О том, что будет дальше. О том, как учить того, кто боится. О том, как не обжечься самой. — Спасибо, — сказал он, улыбнувшись. — За всё. Мэл кивнула, не поворачиваясь. — Не за что, — ответила она, слегка усмехнувшись. Карлос откинулся на спину, глядя в звёздное небо, и позволил себе просто дышать.