Ахиллесова пята

      Этого разговора было невозможно избежать, и все-таки он совершенно не готов. Не знает, как стоит реагировать, какая тактика подошла бы лучше всего и как надавить на нужное. Астарион решает обратиться к импровизации и надеяться на лучшее.       Согласно уговору, он обязан находиться к баалистке так близко, как это возможно. Как там говорил Гнус? Стеречь, охранять, не спускать глаз? В контексте Тав это одновременно очень просто и слишком сложно. С одной стороны, вампир практически всегда знает, где ее найти. С другой, а кто ему позволит сидеть рядом? В сторожевые шавки он не записывался, да и леди такому вниманию явно не обрадуется.       Нет, в целом причина остаться на подольше или проявить недовольство есть: после их невинных игр на скамейке парка дело должно продвигаться дальше. Назад, вперед, в сторону, оборваться — как угодно, но точно не стоять на месте.       Статус их взаимоотношений максимально неявный. Как будто бы пара, но явно не настолько увлеченная друг другом. Да и какого-либо диалога о подтверждении статуса не заходило. Вроде бы любовники, но до утех постельных еще не дошло. Для простого «разок попробовать» влечение слишком сильное. Астарион затрудняется сказать, к какому из вариантов склоняется больше и чего желает сильнее прочих. Одно знает точно: неопределенность тяготит и навязывает новые переменные, начисто лишая контроля в единственной стезе, где вампир, как он считал, хорош.       Тав же, как и всегда, выбирает тактику отстранения. В моменте Астариону кажется, что он сделал что-то не так, но логическая часть разума твердит: проблема все-таки именно в ней.       Вот и сейчас наконец-то снизошедшая до беседы дроу просто сидит за рабочим столом и не обращает на бледного эльфа лишнего внимания. А вообще-то очень хотелось бы.       Вампир всеми силами изображает нервозность и неуверенность, когда уже знакомые листы пергамента передаются в руки. Сам договор, описание свойств ритуала и стих-поэма Касадора — ровно то, что Астарион видел за сутки до этого. Дроу сидит за рабочим столом, подперев ладонью подбородок, и активно о чем-то думает. Изображать искренний шок и трагедию для Астариона сложно. Играть в непонимание, незнание и бессилие — тоже, но он очень пытается. Впрочем, по всем внешним признакам его ложь остается нераскрытой, а значит, получается вполне себе реалистично. — Как приятно вновь ощутить себя подопытной крысой во благо чьих-то замыслов, — и это даже честно. Астарион присаживается на край рабочего стола, демонстративно сцепив руки на груди.       И снова уже привычное молчание. Таврин прикусывает щеку и откидывается на спинку стула, заглядывая эльфу в глаза. — Должна признать: его замысел интригует и вызывает уважение, — и на ее лице появляется задумчивая усмешка. — Мои уши меня не обманывают? Ты выказываешь одобрение его действиям? Его плану по принесению меня в жертву?! — Я выказываю уважение его складу ума и тяге к силе, — отрезает дроу. Пока что говорит относительно миролюбиво, но еще буквально одно неосторожное слово, и ее терпение лопнет. Откровенно выбесить и разозлить ее сложно, а вот надоесть — вполне реально. — Вне факта, что это коснулось тебя лично.       И не поспоришь. Но в ее словах Астарион слышит едва заметно выраженный, но важный момент: если она уважает подход бывшего хозяина к исполнению его желаний, то и его, бледного эльфа идею может принять с большим энтузиазмом, нежели вампир думал.       Быть может, обойдется без недомолвок? Астарион закидывает удочку: — Допустим, мы услышали друг друга, — точнее только он ее. — Меня, однако, волнует другой щепетильный вопрос, — вампир переходит на вкрадчивый тон и склоняется к баалистке, намеренно задевая ногой ее бедро. — Что ты думаешь по поводу самого ритуала?       В ответ — изогнутая бровь и самое презрительное выражение лица из всех возможных. — Твой личный интерес в ритуале считывается наверняка, Астарион, — разом разрушает все наивные мечты. — Гиблое дело. Даже не думай. — Адова сера! Существует способ стать живым, полноценным и сильным вампиром, и все, что ты скажешь — это «не думай»?! — Сделка с дьяволом в любом виде — чистой воды идиотизм. — Не ты ли минутой ранее утверждала, как тебе импонируют методы Касадора, дорогая? — И это звучит практически по-детски обиженно.       И он видит, как вновь нервно дергается ее плечо. Она определенно, на все сто ненавидит ласкательные. Или же не может применить их к себе. Значит, он будет использовать их в еще большем количестве. — Я говорила, что мне нравится его склад ума, — в ее голосе уже звучат нотки раздражения то ли от заданного вопроса, то ли от этого «дорогая». — Но завещать свою душу дьяволу? — Ледяной взгляд серых глаз впивается в вампира. — Ты хоть представляешь, как они заключают свои контракты?       Вампир навостряет уши. — Увиливают, просчитывают каждое слово в договоре, неминуемо оставляя лазейку для себя. Выкручивают тебя наизнанку, выбивая самые выгодные условия для себя и не оставляя ничего затребовавшему сделки. И вот это, — она трясет соглашением сторон. — Живой пример. Не говоря уже о том, что мы не знаем всех условий ритуала.       А вот тут она, конечно, не права. И знать о своей неосведомленности ей не стоит. Астарион лишь убеждается, что прав в своих умозаключениях и решении не делиться подробностями ритуала. И, конечно же, раздосадован. В какой-то момент уж слишком сильно хотелось поверить, что если не поведется, то хотя бы поймет. Кивнет головой, осознает, насколько тяжело жить в вечном страхе и принятии своей бесполезности, и просто согласится. — Я понимаю причину твоих мыслей и желаний, Астарион, — Тав все-таки сбавляет в раздражении. И заводит аккуратнее, словно пытаясь вгрызться в самое нутро. — Но продавать душу дьяволу в обмен на размытые формулировки, неявные желания, описанные даже не тобой, и туманный результат согласится только совсем отчаявшийся или идиот, — и теплая ладонь невесомо касается бедра вампира в знак поддержки. — Ты не похож ни на одного из оных. — И откуда же такие познания о том, как архидьяволы составляют свои контракты?       Брошенная от досады фраза вызывает непонятный эффект. Зрачки глаз дроу на секунду сужаются, в сером сверкает странный огонек, бровь нервно дергается вверх, и мгновение спустя Таврин первой отводит взгляд. Что ей совершенно не свойственно. — Я буквально знакома с диаболисткой.       Неубедительно. Тут должно быть что-то еще. — И только? — Игриво наклоняет голову вампир. — С удовольствием послушаю, как судьба свела тебя с этой карлицей. — Кажется, я не спрашиваю о том, как ты заводишь знакомства. — Ах, ты про Джен? — Бледный эльф всеми силами изображает непосредственность. — Скучная история. На порядок беднее той, которую ты так не хочешь рассказывать.       Вообще-то ему нравится, куда заходит диалог. Всяко лучше споров о ритуале. С этим все и так понятно: убить патриарха без зазрения совести и сожаления. Посему можно проехать и придерживаться своих планов, еще не продуманных до конца, но все-таки имеющихся.       Интерес к Джен явно показывает, что Тав не плевать. Раньше ее не волновало, где Астарион шарахается, с кем разговаривает, где живет и какие знакомства заводит. Сейчас же она проявляет выборочный, скрытый за маской раздражения, но интерес. Волнуется? Ревнует? Возможно. И это по-своему греет душу.       Молчание затягивается надолго, и оба ждут, пока противоположная сторона заведет диалог. Бледный эльф не выдерживает первым: — Мы познакомились в Погребах — таверне, что находится в Шири. Выпили, пообщались и решили, что стоит продолжить эти приятные вылазки в свет. — И кто же был инициатором? — Она, — хитро заводит вампир, откровенно наслаждаясь, как темнеет взгляд напротив. Все-таки ревнуешь, дорогая? Это приятно. — Но знаешь, я наслаждаюсь каждой минутой, проведенной в компании Джен. — Настолько разносторонняя личность, что даже на зуб попробовать не хочется? — Усмехаются напротив, как бы между делом утыкаясь в бумаги. — Да будет тебе известно, что я — воспитанный вампир! — Картинно оскорбляется эльф, съезжая с края стола и проводя ладонью по плечу дроу. На удивление она даже не пытается смахнуть прикосновение. — И приятных знакомых на вкус не пробую.       Лукавит, нет, откровенно провоцирует на воспоминания. И то, как хмыкает и иронично кивает головой дроу, лишь подтверждает: она прекрасно помнит, как вампирские клыки намеренно прокусили ее губу. — Впрочем, всегда есть исключения, — и отродье нагибается к чародейке, недвусмысленно изъявляя свои желания. — В которые Джен, к слову, не входит.       И, притянув даму к себе, наклоняется для поцелуя.       Порыв терпит незамедлительное фиаско. Тав уворачивается и кладет палец на губы вампира, словно затыкает излишне кусачего кота. Астарион бы списал этот жест за заигрывание… если бы выражение лица чародейки не было слишком сложным. — Что-то не так? — Давай обойдемся без этого. — В прошлый раз ты не была против, — и целует кончик пальца. Ладонь дрожит, и дроу мгновенно ее убирает. — Ты правда думаешь, что я не понимаю? — И снова это холодное отстранение. — Твои схемы видны как на ладони. Зарра я убью и так. О ритуале можешь забыть. Совращение тебе не поможет.       Вампиру нужно какое-то время переварить сказанное. Оценить, понять, чтобы возмутиться в душе и недовольно сжать губы на виду. Ничерта она не понимает.       Тав явно не цель, не жертва, и уж точно не та, о ком захочется забыть наутро. Она не пойдет на убой бывшему хозяину, не вызывает отторжения, и касаться ее приятно. Ощущается кем-то цельным и настолько стабильным в своем нахождении рядом, что это до идиотизма непривычно и трепетно. Отродье обязательно подумает над этим концептом, но чуть позже. — Да будет тебе известно, что совращение не всегда равняется манипуляции, — недовольно заводит вампир. — Иногда это означает влечение. Но так уж и быть, — Астарион снова опирается о край стола, старательно меняя фокус диалога. — Твоя очередь.       И он ждет ее историю знакомства с диаболисткой. — Чтож, — она подпирает щеку кулаком, явно припоминая события. — Как-то раз мне потребовались ее услуги. — Захотела подарочную монету Маммона, моя дорогая? — И снова этот неодобрительный блеск в глазах. — Практически. Корону в огранке из драгоценных камней. — М-м-м, едва ли вижу тебя выряженной в столь пафосные атрибуты роскоши, — Астарион ехидно крутит головой, намекая на уж слишком аскетичный интерьер покоев главы культистов. — И зачем брать это у дьявола? — У всех свои причуды. Я хотела эксклюзива, и я его получила. Возможно, когда-нибудь я расскажу все. Но взамен хочу кое-чего от тебя. — Ты только что разбила мне сердце своим невыносимым отказом, и просишь услугу взамен на историю? — Вампир карикатурно хватается за сердце. — Ты невозможна!.. — Познакомь меня поближе со своей подругой. Она мне интересна.

***

      Этому дню с самого утра суждено было стать знаменательным. Возбужденные разговоры шли то тут, то там, культисты копошились подобно рою пчел, и все руины оживились как никогда прежде.       То, что в этот день должен произойти некий ритуал подношений, Астарион знал за несколько дней до. Гнус, полный благих намерений, поведал все: от того, зачем это нужно, до деталей, которые сопровождают сам процесс. Вампир морщил нос и кривил лицо в ответ, но от язвительной и колкой реплики воздержался. Он слышал пару раз от проходящих мимо жителей руин, что наряду с обычными убийствами в Храм периодами притаскивают жертвенных овец и запирают где-то в глубинах подземелий. Их более менее сносно кормят, поят, не особо издеваются, а подбором каждой жертвы госпожа занимается лично. В момент таких описаний вампир ставит наиболее четкую параллель между ее поведением и привычками Касадора, стабильно не давая ответа, кто же из них двоих все-таки хуже в глобальном плане.       Впрочем, мнение его неизменно: ее темные дела даровали ему новую жизнь, полную сюрпризов, свободы и счастья, и в благодарность лезть в ее дела Астарион не будет. Порицать, пожалуй, тоже.       Присутствовать на самом торжестве он не собирался, но дворецкий был непреклонен в своем заявлении: если он так и будет игнорировать все дела культа вплоть до святого кровопролитного таинства, то это заметят абсолютно все. Посему вампиру необходимо хотя бы сделать вид причастности к делам культа. Веровать в Баала его никто не заставляет, но проявлять должное уважение к чужим традициям нужно. Даже если суть этих традиций — в буквальном убийстве.       И поэтому сейчас бледный эльф недовольно дергает ногой, сидя на ступеньках в Храме Баала и наблюдая, как культисты постепенно набиваются внутрь и занимают места. Мозг некстати подкидывает аналогию с судебным заседанием. Открытые суды — такие же шумные, бурные, и даже построены схожим образом. Вместо ступенек — непосредственно скамьи, сцена такая же идущая кругом, а вместо алтаря — трибуна, откуда вещают свидетели, доверенные лица, и истцы. А самое важное место, конечно же, отведено судье.       Занятно получается: когда-то он сам был главным в зале заседаний. Выносил решения, слушал изъявления — внимательно там, где было интересно и вполуха там, где не хотелось — а теперь всего лишь занимает подобие скамьи в боковом ряду. Ровно такое, чтобы слиться с массой, не выделиться и максимально отстраниться от процесса.       Что с ним станется от вида и запаха пролитой крови, лучше не думать. Астарион позаботился об этом заранее и насытился от пуза еще с утра, но теперь не уверен, что это поможет. Выждать, перетерпеть, выкинуть из памяти — и снова заняться делами насущными.       Они искали Орин денно и нощно, пытаясь выследить фальшивку в самых дальних и богом забытых местах руин. Личные полуразваленные покои, кабак, подвальные помещения — допельгангера словно и след простыл. Вампир вглядывался в каждое лицо, прислушивался к каждому голосу, улавливал настроения среди культистов, не выходил из руин все это время — и все в надежде выследить ее.       Поначалу это казалось идиотизмом. Право дело — вампирское отродье против допельгангера и ассасина Баала! Она же зарежет одной левой и не почувствует! Впрочем, то ли мотивированный самим Гнусом, то ли договорившийся сам с собой, через какое-то время вампир свыкся со своей ролью и задачей. В конце концов, его самого крайне тяжело убить, не правда ли?       Орин залегла на дно, и это отродью не нравится. Зато понравилось то, как дотошно дворецкий составляет ежедневное расписание активностей для своей миледи. Утром — завтрак и небольшая магическая разминка, днем — рабочие процессы, вечером — культурный досуг. Почти все — не выходя из своих личных покоев, но вампир отчего-то уверен: самой баалистке такой стабильный и почти затворнический образ жизни вполне по душе.       И сейчас ей придется выйти на свет во всей красе на потеху публике.       Очередной растлитель пропихивается меж рядов толпы и, зацепив плечом бледного эльфа, уваливается на каменные ступеньки. Вампир недовольно шипит, всем своим видом демонстрируя негодование. — А, ой, — по-плебейски осекается культист, словно впервые замечая вампира. — Пардонь, белобрысый.       Астарион лишь надменно задирает подбородок вверх, отворачиваясь от бугая. — Эй, — баалист бесцеремонно нарушает границы, влезая в личное пространство вампира. — Да я тебя помню. Это ж тебя я по башке огрел да миледи притащил! — И он басовито гаркает от восторга. — Видать не устроил главу культа? — О, напротив, — едко цедит бледный эльф, не получая никакого удовольствия или благодарности от такого внимания. — Более чем устроил. — Э, не, тут так не принято. Ты либо ей нравишься и заканчиваешь как ритуальная скотина, либо тебя забирают на эти… как их… — В туповатой голове буквально крутятся шестеренки, когда сектант пытается вспомнить нужное слово. — Эк-спе-ри-мен-ты, во. Хотя выживших у нас еще не водилось!       И он снова заливается громким возбужденным гоготом. Астарион может лишь нервно изогнуть бровь в ответ. Да-да-да, мы все поняли, что от культистки просто так не уходят. Да-да-да, ее опыты не предусматривают сохранение жизни. Да-да-да, абсолютно всех это устраивает, и никто не возражает против увлечения глав культа экспериментальной медициной. Но можно как-то… менее злорадно что ли?       Хотя о чем это он: вампир буквально сидит среди растлителей, убийц и насильников да ожидает начала ритуала подношений. Чего он вообще хотел? — В любом случае, это хорошо, — и баалист хлопает вампира по плечу в знаке… ободрения? — Теперь ты — часть культа. А коли живой, то значит чем-то госпоже приглянулся, — и он не представляет, насколько одновременно далек от правды и близок одновременно.       Оглушительный звон разом прерывает все мысли, недовольства и невысказанные реплики. Звук — отдаленно похож на звон колокола, как если бы в него били снаружи, а не изнутри. Металлический, дребезжащий, отскакивающий от каменных стен и идущий вибрацией, что ощущается во всем теле. Ошарашенный вампир подпрыгивает на месте от неожиданности. Гомон культистов прерывается в то самое мгновение, как звучит звон, и сектанты замирают на трибунах, полные молчаливого выжидания.       А затем начинается само шоу.       Это похоже на особо извращенную, переиначенную и экспериментальную постановку в театре. Трибуны, круглая сцена и алтарь, что нарочно поставлен в самом центре. Из декораций — свет, пробивающийся сквозь щели и огромный высеченный в камне череп бога Убийств. Уже практически приевшийся для того, кто проходил мимо изваяния бесчисленное количество раз, но в такой атмосфере вселяющий жуть. Сначала во всем Храме царит полная тишина. Ни шепота, неосторожного слова или излишне громкого дыхания: замирают в ожидании абсолютно все.       На извращенной сцене появляются культисты. Практически выплывают, облаченные в черное и скрытые за длинными плащами, плотными капюшонами и многослойными одеждами. Появившись на арене, сектанты встают по краям по кругу и приседают на колени. И вот кто-то из них подает голос. Заунывный, тягучий и медленный, походящий на вой. И другие подхватывают столь странный мотив и вторят, сплетая совершенно разные голоса в мелодию — нет, оду воспевания своему богу. Молитва ли это или просто народное творчество? Черт его знает.       Под странный аккомпанемент выводят их. Десятки закованных в цепи, уставших, трясущихся от ужаса и рыдающих пленных. Астарион прикусывает губу: а ведь его самого вывели из того же самого угла, откуда сейчас выгоняют всех пленных. Так почему же он никого не видел, не слышал воя и криков за стенами, а на глаза никто не попадался? У тюремных камер этой богадельни настолько прочные и толстые стены?       И когда пленников выводят на арену и — не без помощи силы — сажают на колени, грубо прижимая к каменному полу, на сцену выходит она.       От такого контраста хочется зажмуриться, проморгаться и вглядеться еще раз, чтобы понять, не произошло ли ошибки. Глава культа облачена в чистейшего белого цвета платье, и на фоне черных балахонов служителей, мрачной атмосферы и серых, коричневых и красных оттенков, выглядит как чертова святая. Яркая, бьющая в глаза и притягивающая внимание. Словно инородная, сошедшая с картин и дарующая благодать божественная сущность. И не смотреть на нее просто не получается.       Да и, если признаться, отрываться не особо и хочется.       Глава культа Баала проплывает между рядов пленных и, элегантно встав прямо на постамент алтаря, разводит руки в стороны и громким непривычно зычным и резким голосом заводит речь, что пробирает до костей: — Слушайте меня, братья и сестры по зову крови! Сегодня мы стоим перед ликом Баала, нашего господина, нашего повелителя! Он не просит лишних слов или пустых молитв. Он жаждет одного — крови!       Толпа в одно мгновение взрывается в истерии. Орет, визжит, поднимается со ступенек и ликует, как оголтелая, взбудораженная орава фанатиков. — Владыка Баал не терпит слабости. Он не принимает полумер. Он хочет, чтобы мы рвали, резали, ломали! Чтобы каждый удар клинка, каждый крик жертвы, каждый всплеск крови возвеличивал его имя!       Резкий взмах рукой — и голова ближайшей жертвы, поставленной на колени, яркой вспышкой разрывается на куски. Кровь вперемешку с кусками плоти и содержимым головы брызжет на одежды держащего жертву культиста, тело обмякает, а жертвенная овца неподалеку начинает истошно, оглушительно громко визжать от ужаса. Словно вышедшие из спячки, жертвы пробуждаются и заходятся в пробирающей до нутра истерии, пытаясь вырваться, скрыться, вывернуться и броситься наутек. — Смотрите на алтарь! Он голоден, как и наш бог. Он требует жертвы! — Голос Таврин срывается на хриплый ор. Едва ли она может переорать и визжащих жертв, и галдящих возбужденных культистов, но ей это удается. — И мы дадим ее — не с дрожью в коленях и сожалением в душе, а с радостью в сердце!       Глава культа кровавого бога поворачивается спиной и тянет ладони к своему божеству. Словно ребенок, стремящийся к родителю или…       Головы еще нескольких жертвенных овец лопаются так же, как и предыдущая. Капли крови падают на белоснежное платье главы культа, и Астарион понимает: одежды были белыми неспроста. И они не закончат, пока одеяние полностью не окрасится в красный.       И вперемешку с хохотом и диким, несвойственным баалистке хрипом, Таврин оборачивается к ликующей толпе, выкрикивая завершающую фразу: — Баал с нами! Смерть — с нами! И никто не уйдет живым!       И, вторя ей, адепты кровавого культа заходятся в ритуальной песни:

Кровь течет, алтарь зовет,

Жертву в пламя, в тьму, вперед!

Режь, губи, не знай преград,

Смерть и страх — наш вечный клад!

      Где-то вдалеке вновь звучит приглушенный звон колокола и трещат барабаны. Скачущие в возбуждении культисты прыгают на месте, отбивают такт песни — или это уже гимн? — ногами, руками, бьют по каменным ступенькам, горланят и заводятся все больше с каждым словом. Глазницы каменного черепа, высеченного в стене, загораются красным жутким пламенем, и кажется, будто сам Баал сошел на грешную землю увидеть труды чужих стараний. Полностью дезориентированный вампир сглатывает: получается, что это — и есть настоящее присутствие бога?..

Бей! Коли и ломай кости!

Баал жаждет нашей злости!

Пламя рвется, дух кричит,

Жизнь уходит, мир горит!

      Из ладоней чародейки, вторя жаркому мотиву, вырывается сноп огненных искр. Яркое, живое и оседающее гарью в легких пламя ровным кольцом проходится по окружности арены и, послушно вернувшись к своей хозяйке, замирает в ладони. Очередной культист подволакивает к алтарю брыкающуюся жертву, и, не размениваясь на любезности, глава культа хватает жертвенную овцу горящей рукой. Вспыхнувшая одежда, сгорающая на глазах кожа и нечеловеческий крик — но на ее лице ни капли сожаления. Лишь сплошное животное удовлетворение.       И только когда Таврин откидывает обугленный труп в сторону так, будто это половая тряпка, а не когда-то полное жизни тело, бледный эльф — кажется впервые за все время — по-настоящему осознает, с кем он связался.

Рви! Жги! Лей кровь рекой!

Мир разрушь, сотри покой!

Тени встанут, час придет,

Баал примет наш исход!

      Шум, хаос, крики, ритмичный стук барабанов, песни богу Убийств, горящие пламенем глазницы бога — это… слишком. Бледный эльф, замерший в одной точке и полностью обескураженный происходящим, вообще не понимает, о чем ему думать и как реагировать. Металлический запах крови бьет в нос и сводит с ума, и приходится перестать дышать, чтобы не чувствовать. Астарион задерживает дыхание, затыкает уши ладонями и фокусируется лишь на одном объекте.       Она заходится в животном, хаотичном и бешеном танце, крутясь по поверхности алтаря. Из ладоней то и дело вырываются вспышки одних ей ведомых заклинаний, с убийственной точностью поражающих цели и не оставляющих и шанса. И в серых глазах — ничего, кроме маниакального, безумного наслаждения, а на лице — широкий, полный счастья оскал. На очередном убийстве Таврин лишь на немного останавливается, практически сгибаясь пополам от дикого хохота, чтобы снова выпрямиться, смахнуть с лица ошметки чьей-то плоти и продолжить.       Убийца. Маньячка. Беспощадная, жестокая и опьяневшая от количества пролитой крови. Настоящая глава культа, кому неведомы сожаление и ценность жизни. Вымазанная в крови настолько, что от серо-белого не осталось и следа. Все ее существо сквозит убийственной силой, властью, свирепостью, каждое движение наполнено яростью и возбуждением, а пропитавшееся кровью одеяние прилипает к телу, практически оголяя скрытое под тканью тело. И в такой хаотичной, полной крови и жестокости атмосфере Астарион понимает, что…

Бей! Рви! Жги и пытай!

Режь! Потроши! Ломай и круши!

Копоть и гарь!

Все на алтарь!

      Ему нравится.       Нравится смотреть на эту силу. Свирепость. Непреклонность. Маниакальность. Нравится то, с какой легкостью летят чужие бошки и как восхваляют главу культа фанатики кровавого бога. Она строила это практически с нуля, и сейчас пожинает плоды своих трудов. И адепты воспевают не просто Баала или ритуал: они обожествляют ее. Как чертову святую, и правда снизошедшую и даровавшую кучке маньяков, убийц и насильников дом, цель и мотивацию.       Одобрительный оскал украшает губы бледного эльфа, а глаза хищно сощуриваются. Ему определенно нравится все, что здесь происходит. Нравится вид пролитой крови. Нравится эта женщина. Нравится с каждой секундой возрастающее желание слизать каждую каплю пролитой крови с ее тела.       И он хочет стать таким же вершителем судеб, как та, что танцует в пляске смерти на алтаре ее кровавого бога.

***

      Ничто не может продолжаться вечно. Жизнь — скоротечна, и оборвать ее не стоит практически ничего. Действо заканчивается немногим после того, как замертво падает последняя овца — показательно жестоко выпотрошенная главой культа — и фанатики, еще какое-то время оглушительно восхваляющие ритуал подношений, постепенно успокаиваются.       Астарион все так же сидит на ступеньках бокового ряда, уставившись в одну точку. Бушующих, оглушающих и бьющих под дых эмоций настолько много, что они переливаются через край, не оставляя места для мыслей. Тупым, смотрящим словно сквозь взглядом бледный эльф следит, как культисты нехотя покидают святыню; как пустеют ряды, вновь превращая трибуны в ступеньки; как верные баалисты тащат трупы за оставшиеся конечности, кого-то скидывая в пропасть, а кого-то практически по кускам заворачивая в холщовые мешки. А вот сама глава культа спрыгивает с алтаря и, оставляя кровавую полосу, ускользает от взгляда и скрывается в привычном проходе. Вероятно, пошла отмываться? И вслед за ней появляются другие сектанты, бодро орудующие тряпками и отмывающие алтарь и арену вокруг.       Так, будто и не было ни крови, ни каких-либо подношений — и только витающий в воздухе запах служит намеком о том действе, что происходило получасом ранее.       Плеск воды на ступеньках лишь немного отрезвляет. Астарион бесцельно скользит взглядом, наблюдая, как чистая жидкость ручьем стекает вниз, устремляясь к алтарю. Одна ступенька, вторая, огибает ботинок — и так до самого низа. Словно та же кровь недавно убитых жертв.       Настойчивый стук ведра поблизости вырывает из бури эмоций. Скелеритас стучит шваброй по каменной ступеньке, привлекая к себе внимание вампира: — Время испаряться из обители бога, безверный кровосос. Святыню нужно отмыть.       Астарион лениво окидывает пространство взором. — На кой черт мыть ступеньки? Тут ни капли крови. — Их истоптали до черноты, — и в подтверждение дворецкий поднимает слой пыли и песка шваброй. — Поднимайся и не мешай таинствам случиться. — Вот уж таинство, — едко тянет вампир, повинуясь требованию уродца. — Как только святыню отмоют до конца, кровавая госпожа будет разговаривать с нашим владыкой, — Гнус нетерпеливо тянет отродье за рукав рубашки, заставляя наклониться к себе. — Прямо у алтаря. И ей нужно, чтобы в нечестивой обители не было ни единой души.       Едва осязаемая разумом мысль простреливает в белокурой голове, и Астарион облизывает губы. — Сколько еще времени вы будете драить храм?

***

      Арбалетный болт вкладывается в покоящийся на поясе колчан, и бледный эльф тихо выскальзывает из своего дома. Озирается по сторонам, прислушивается к источникам шума и заворачивает за угол, семеня между узкими темными полуразрушенными улочками.       По случаю ритуала подношений руины разрушенного города сквозят жизнью как никогда до этого. Кажется, что абсолютно все фанатики скопились близ богадельни, осели в руинах и решили отметить столь богатый на кровь день не менее веселым вечером. Оттого все вокруг шумит, галдит, хохочет, а культисты расслабленно шествуют по катакомбам. Астарион не удивится, если по такому поводу в Балдурский культ приехали лиходеи со всех уголков Фаэруна, а пару арбалетных болтов придется всадить «в своих». Оттого ладонь заранее лежит на колчане, а концентрация не теряется и на мгновение.       Пары стычек, впрочем, избежать не удается, но они ограничиваются пьяным гоготом и настойчивыми предложениями пригубить. Так, словно обитатели руин — не отпетые убийцы, а простые забулдыги. Дважды Астарион отказывается, один раз приходится согласиться, чтобы, состроив гримасу удовлетворения, пропустить рюмку прямо посреди улицы, одобрительно похлопать по плечу предложившего и снова скрыться с глаз долой.       Предчувствие беды оседает где-то глубоко внутри, и это ощущение игнорировать невозможно.       Его путь растягивается на неприлично большое количество времени, и бледному эльфу это до ужаса не нравится. И примерно брошенные Гнусу «полчаса на сборы» превращаются в практически час. Семеня самыми неприметными проходами, вампир проскальзывает внутрь практически закрытых дверей храма и замирает за колонной. Ничего страшного не случится, если вампир бесшумно просидит за скрытой в тени колонной, не привлекая внимания, не вмешиваясь и не теряя баалистку из поля зрения.

***

      Избранная Баала садится на холодную, сверкающую от чистоты поверхность алтаря и, прикрыв глаза, погружается в транс.       Отец отвечает далеко не всегда. Толком не вмешивается, не демонстрирует своей власти над дражайшим порождением своей плоти, — будто и правда не имеет контроля — и лишь иногда изволит идти на контакт. Как правило, ее хвалят и наставляют. Иногда — ругают, но несильно. Словно диалог Избранной и ее бога буквально перетекает в общение между отцом и дочерью. Странный концепт для тех, у кого в догмах указано убивать самым зверским образом.       Тем не менее, достучаться до какого-либо диалога можно только после подношений, когда дикая тяга к кровопролитию бога Убийств удовлетворена. Не полностью, ведь это попросту невозможно, но ровно настолько, чтобы Отец был доволен и охоч до разговора.       Знакомое покалывание и тягучее ощущение присутствия обволакивает изнутри, и Таврин понимает: сегодня Баал желает диалога. — С каждым разом твои подношения становятся все изысканнее, дитя.       Баалу нет дела до техничности: ему важно лишь количество. Второстепенно — смысл. Бог доволен, когда принесенная ему жертва была лишена жизни с целью. Не простым «убить самым жестоким образом», а «убить по причине». Ведь важен именно смысл, что сектант вкладывает в свое подношение. Близкий друг, родственник, послушник другого бога — желательно враждующего с самим Баалом — и чем ценнее жертва в глазах культиста, тем выше одобрение владыки.       А если ты — глава культа, то от той самой изысканности зависит не только одобрение Отца, но и всех адептов культа. И поэтому сегодня Баал доволен. — Благодарю, Отец. Планы по массовому цереморфозу изменились: иллитидский мозг показал новую возможность, и мы приняли решение действовать тоньше.       Он и так об этом знает — ведь невозможно скрыть хоть что-то от бога — но отчитаться Таврин обязана. — Как это поможет утопить в крови весь континент? — Никак. Просто сделает процесс элегантнее. И, отец…       Молчание. — Я не уверена, что даже с силой Абсолют это действительно осуществимо.       Континент — огромен. За морями и океаном — куча жизней. На земле, под землей, в глубоких водах, — буквально везде. Планы Избранной Баала амбициозны, но чем больше она о них думает, тем сильнее приходит к мнению, что убить абсолютно всех невозможно. Кто-то спрячется, скроется, пойдет на нее с вилами, вмешаются другие боги… быть может, ее желание — всего лишь неосуществимая мечта?       В подтверждение опасений сердце будто сжимается тисками. На секунду, мгновение, но этого достаточно, чтобы испугаться и почувствовать божественный гнев. — Ты жалеешь себя. Цепляешься за свою жизнь и жизни прочих. Медлишь и оттягиваешь неизбежное. И тем не менее, твои слова и мысли имеют смысл.       Бог Убийств соглашается, что убийство — не самый действенный способ? Это что-то странное. В божественном пантеоне тоже чуют неладное?.. — Однако сколь бы ты ни была права, тобой руководит иное. Ты хочешь покорений, а не убийств не потому, что так добьешься большего успеха. Ты хочешь доказать себе, что переиграешь всех. Но так ли ты уверена, что этого достойна, плоть моей плоти? — У меня есть план. Вернее его зачаток. И я… — Ты была создана покорять и разрушать, но твои амбиции и гордыня мешают видеть очевидное. То, из-за чего ты становишься слепой. — Что ты…       А затем контакт бесцеремонно и грубо прерывается. Не Баалом, а чьим-то вмешательством. Первые секунды Таврин ничего не понимает, находясь где-то между негой транса и реальностью. А потом слышит пронзительный, полный ярости крик. Секунда, вторая, третья — пелена спадает, божественное вмешательство оставляет все еще смертное тело Избранной, и на смену приходит то, чего Тав никак не ожидала увидеть.       На идеально чистый каменный пол стекают капли темной густой крови. Не ее. — Какого… — Мерзавка! Слабый, ничтожный вскормыш! Ничего не можешь без своих поросят! — Орин яростно вырывает арбалетный болт из ладони, и дроу слышит, как хрустит рука допельгангера. Раздробило кость? — И даже сейчас ты смеешь вести диалоги с нашим Отцом, пока твое нищее, бренное тело стерегут цепные псы!       Орин пытается повести прошитой болтом рукой, но она отказывается слушаться. Не разгибается, пальцы не двигаются, и занесенный над спиной баалистки кинжал ныне одиноко валяется на полу. Злобно рыкнув, допельгангер выуживает второй клинок здоровой рукой.       Куски пазла встают воедино. Покушение. В святыне ее бога. Посреди аудиенции с Отцом. В самый знаменательный, значимый и интимный момент, что только может быть. В ту секунду, когда глава культа должна остаться в одиночестве и полной беззащитности. Чародейка чувствует, как от гнева вскипает кровь.       Убийство — обычная практика, когда дело доходит до передела сил и регалий. Оно может быть разным: подставным, внезапным, в ходе перепалки или случайным. Но если претендент на роль главы культа хочет обрести настоящее уважение и заслужить благосклонность Баала, то он обязан решить вопрос поединком. Честной бойней без вмешательств, на глазах у всех адептов и на потеху кровавому богу. Сама Таврин соблюдала эту традицию лишь единожды: когда от прошлых глав культа осталось лишь одно название. Первых двух она убила без дуэли. Просто потому что была сильнее. Третьему и последнему назначила поединок — и, разорвав на части, начала новую главу истории под своим именем.       В честном бою Орин бы никогда не победила, и именно поэтому предпочла самый унизительный способ: напасть в момент, когда ей ничего не смогут противопоставить. И даже очнись баалистка и без того — она потратила слишком много магии на ритуал подношений, и ресурс еще не восстановился до конца.       Вопрос только в том, кто помешал Орин совершить убийство.       Взмах ладонью — возведенная с клинком рука Орин разрывается на мясо, суставы и ошметки костей. Еще один — лопаются стопы. Заклинание дезинтеграции чародейка знает слишком хорошо — и адаптирует под себя с убийственной точностью. Один спелл, что стирает всю тушу в порошок и затрачивает огромное количество ресурса, можно разделить на несколько. Поменьше, поточнее и менее затратных. Изничтожить до праха допельгангера дроу сейчас не сможет, но обезвредить — вполне.       От каменных стен пустого Храма Баала отскакивает пронзительный, гортанный и полный боли визг. Каково тебе без стоп и руки, тварина? Готовься, будет только хуже. Обозленная чародейка поднимается с алтаря и, подхватив с пола клинок Орин, наклоняется над упавшим на каменный пол телом. Лужа крови растекается по поверхности, вновь забивается в щели между камнями, а туша допельгангера похожа скорее на месиво из мяса, кусков костей и кожи. — Ну, давай, слабачка, — ее полный бешенства и безумия голос перекатывается фальцетом и смешивается с визгами, хрипом, хохотом и стонами боли. — Добивай. Но помни! Это не твоя победа. Не-тво-я!       Хищный, полный еле сдерживаемой злости взгляд проходится по пространству обители. Вдоль стен, полуразрушенных ступенек, просветов в окне, колонн и чуть приоткрытой двери. Вновь обращает внимание на арбалетный болт, то ли умышленно выпущенный в атакующую руку, то ли промазавший мимо головы, но удачно угодивший в нужное место. Таврин хмыкает своим умозаключениям и цедит: — Выходи.       Бледный эльф замирает за колонной, не решаясь пошевелиться и посмотреть, что вообще происходит. — Я знаю, что ты тут, Астарион.       Вампир высовывается из-за угла, криво усмехаясь самой очаровательной улыбкой из арсенала. Во все тридцать два, клыки сияют, глаза блестят, а легкий арбалет красуется в руках. Что ж, чутье не подвело, и ему действительно стоило нарушить несколько чрезвычайно важных правил, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте. На теле Тав ни царапины, и внутренне бледный эльф выдыхает, снимая с себя напряжение и груз ответственности. — Не буду вам мешать, дамы, — нервно хихикает вампир, картинно раскланиваясь и спиной вперед шагая к выходу. — Развлекайся, моя радость!       Фальшивка обезврежена, сдохнет с секунды на секунду, и лучше бы смыться подобру-поздорову, пока уже ему не начали задавать вопросы. — Даже не полюбуешься, щеночек?       Астарион замирает на месте как вкопанный. — О-о-о, какая жалость! Оставляешь меня с мерзавкой, что ничего не сделала для своего спасения! — Кровь скапливается во рту допельгангера, и она отхаркивается, не в силах даже повернуть голову и сплюнуть на пол. — Не волнуйся: быть может, хозяйка оставит песику пару капель крови с моего тела в благодарность за спасение ее протухшей скверной шкуры!       Вампир встречается взглядом с дроу. Обозленный, сквозящий яростью и надменностью взор проясняется лишь на пару мгновений. Тряхнув головой, чародейка лишь кивает, также призывая подойти. Астарион изгибает бровь. Чтобы… что? Посмотреть на убийство? Он уже видел сегодняшнее шоу, и удивить чем-либо его будет сложно. Добить самому? Пожалуй, все-таки не стоит. Вендетта должна быть совершена, и вампир к этому не имеет никакого отношения. — Пожалуй, ты права, — и вновь тон речи Тав покрывается коркой ледяной стали, когда дроу прижимает ногой допельгангера к полу. — Ему будет на что посмотреть, если захочет. Потому что простым убийством мы не ограничимся.       И, более не церемонясь, наматывает длинную косу волос на ладонь, утаскивая изувеченное тело в сторону личной трупарни.

***

      Астарион знает о пытках не понаслышке. Они снятся в кошмарах, случались в прошлом, происходили как над ним, так и над другими. Вся жизнь отродья — одна сплошная пытка, выраженная в десятках вариаций. Так на кой черт он решил пойти вслед за чародейкой, чьи намерения были более чем понятными?       Растревожить еще не заросшие до конца шрамы? Принять участие? Позлорадствовать? Просто полюбоваться на то, к чему опосредованно причастен? Он же мог просто развернуться и уйти, но ныне молчаливо наблюдает, оперевшись о стену, как глава культа резкими движениями водружает тушу допельгангера на кушетку и застегивает тело на, кажется, тысячу замков и ремней. Живая, здоровая — и все благодаря его вмешательству.       А держала ли она его точно так же в свое время? Скованным по рукам и ногам, прижатым к кушетке ремнями на горле и торсе? А истекал ли он кровью в том же количестве, прежде чем ей пришло в голову засунуть к нему в мозг иллитидскую личинку? А ведь она говорила, что ему повезло несколько раз к ряду: как просто не стать мозгоедом, так и выжить в ее опытах.       Не хочет ли она этой демонстрацией показать вампиру ту участь, что могла быть ему уготована?       Орин Астариону не жалко ни в одном из проявлений, но ее мучения не приносят вампиру ни удовлетворения, ни отвращения. Вот он наблюдает, как Таврин грубо прижигает кровоточащие места разрыва плоти магией — просто чтобы допельгангер не потеряла слишком много крови и не сдохла раньше уготованного. Вот когда-то длиннющая коса светлых волос сжигается всполохом пламени: оставляя мерзкий запах пали и неминуемо задевая кожу на голове. Незначительный на общем фоне, но такой унизительный жест. А вот по телу допельгангера проходит молниевый разряд — чтобы не отключалась раньше времени. А через какое-то время баалистке надоедают чужие оры, истерики, проклятия и визги, и одним движением скальпеля она отрезает Орин язык. Еще движение — грудина рассекается так легко, словно нож проходит сквозь масло.       И в каждом последующем шаге движения Таврин становятся все более дерганными, грубыми, нетерпеливыми — словно чаша, что наполняется кровью, вот-вот перельется через край. И в сравнении с совсем недавним подношением она не скалится, не хохочет и не наслаждается процессом. С могильно-серого лица не сходит напряжение, перемешанное с омерзением, но останавливаться та не планирует. Шаг за шагом, порез за порезом — и от когда-то высокого, по-своему элегантного тела фальшивки не остается и живого места.       И вампир, молчаливо наблюдающий за действом, думает лишь о том, что жизнь — омерзительно хаотичная и хрупкая вещь. Взять, например, саму дроу: не окажись вампир рядом, ведомый внутренним чутьем — и ее обезображенный труп бы уже украшал алтарь Храма. Не выдержи сам вампир в моменте — и ее свернутая одним движением шея уже давно бы истлела до костей. А не перенеси Астарион черт знает какие опыты — и его тело подобно убитому Петрасу было бы сожрано крысами в канализации. А сама Орин? Как быстро развалилась на части жестокая, маниакальная и не скрывающая своей натуры убийца? В одно мгновение.       Получилось как получилось, и остается лишь… уповать на судьбу? Да, наверное.       И, закончив с теперь уже трупом допельгангера, баалистка хрипло зовет дворецкого, что неминуемо материализуется рядом буквально из ниоткуда. Ни Астарион, ни Гнус не показывают хотя бы малейшего намека на свою договоренность. Не смотрят друг на друга, не пересекаются взглядами, изображая полное безразличие. — Насади это на кол и пронеси по всем руинам города, — жестко командует глава культа. — Пусть видят, что случается с предателями. — Будет исполнено, моя нечестивая кровавая госпожа, — раскланивается в почестях дворецкий, и с несвойственной его росту и комплекции силой тянет тело на себя, уволакивая тушу из трупарни. Кровавый подтек широкой полосой размазывается по каменному полу, и дверь захлопывается за уродом.       Комната погружается в могильную тишину. Ни один из присутствующих не двигается, не говорит, и кажется, что даже не дышит. Вампир все еще не отлипает от стены, буравя взглядом дроу, а та оседает на табурет близ вымазанной в крови пустующей кушетки и тупо таращится в одну точку. Гримаса злости и напряжения сползает, и лицо ее ныне не выражает абсолютно ничего. Отрешенность и пустота. Серость в его наиярчайшем проявлении.       Тяжело вздохнув, дроу опирается локтями о край кушетки и закрывает ладонями лицо. Астарион настороженно заводит: — Тав?.. — Оставь меня.       Определенно точно нет. Она и выглядит, и звучит побито. Уставше, несвойственно ей глухо и разочарованно.       Астарион едва ли может понять причину такого поведения. Ведь по абсолютно всем критериям она должна быть счастлива. Мерзавка убита, распотрошена на части, проблема устранена, а на самой Тав ни царапины. Ее спаситель стоит рядом, а неудачного покушения на жизнь главы культа не видел никто из сектантов. И руки ее по локоть в чужой крови, маниакальные порывы удовлетворены, а медицинский интерес утолен.       Что не так? — Ну уж нет, — ведет плечом вампир, отлипая от стены. — Поделись со мной. — Я не хочу это обсуждать. — Ты никогда и ничего не хочешь обсуждать, — ладони ложатся на плечи чародейки, когда вампир заходит ей за спину. — И вот, что из этого вышло.       И, чуть помедлив, дожимает: — Неужели даже я этого не заслуживаю?       Дроу истерично, нервно для самой себя хмыкает и прижимается теплой щекой к прохладной ладони на своем плече. И, чуть сгорбившись, выглядит столь хрупкой и крошечной, какой не выглядела, пожалуй, никогда. — Мне ее не жалко. Никого из них, будь они кровной родней или простыми фанатиками-идиотами. Предатели должны наказываться со всей жестокостью, что принята в культе, и это должен усвоить каждый, — металл в ее голосе скорее похож на ржавый лязг, чем на обжигающую холодом сталь. — Мне просто мерзко.       Бледный эльф молчит. Не двигается, замирает каменным изваянием, не смея нарушать едва начавшийся поток мыслей. — Баал не разговаривает со своими почитателями. Не дает наставлений, не поощряет или карает. Ему плевать на то, как ты убиваешь, ведь его волнует только количество жертв. И точно так же ему нет дела, кто возглавит культ. Просто так вышло, что порождение бога всегда будет сильнее рядового культиста.       Вампир присаживается рядом. — Я превратила трупную помойку в святыню, кучку садистов — в сборище боговерных фанатиков, умеющих думать и выполнять приказы. И как же так вышло, что в ответ на все мои старания любая вшивая собака так и норовит меня убить? — Далеко не каждая, моя радость, — бледный эльф старается звучать мягко, хотя начинает понимать, к чему она ведет. — Поверь: подавляющее большинство сектантов души в тебе не чает. Уж я-то знаю. — Изволь, — фыркает дроу. — Вся наша иерархия строится на крови и грубой силе, — она нервно хмыкает. — И если ты совершаешь ошибку, то будь готов поплатиться за нее жизнью.       И чуть помедлив, продолжает: — Мне мерзко от того, что это была моя названная сестра. Мерзко от того, что это почти случилось со мной. И еще более отвратительное — что если бы не кто-то другой, то лежать мне уже замертво на алтаре моего же бога.       Ответ до омерзения прост, и оба его знают: гордыня. Та самая, когда твое имя уже не имеет значения под грузом статусов, регалий и самостоятельно возведенных иллюзий. Слепая, наивная вера в свою исключительность, силу и превосходство. И если в голове самой Таврин это звучит складно и логично, то в сердце многих других — едва ли.       И сейчас — в самый пик ее величия и куража от собственной силы и непогрешимости — находится кто-то, кто настолько грубо, бесцеремонно и показательно спускает Избранную с небес на землю. Астарион никогда не был в позиции сильнейшего, и ему неведомы взлеты и падения, когда вся жизнь состоит лишь из второго, но… ей явно нужна помощь. Недолго думая, вампир делает единственное, на что способен: просто притягивает чародейку к себе, заключая в объятия. Тав позволяет себе слегка расслабиться и уложить голову на плече вампира. — Знаешь, я должна сказать тебе «спасибо», — голос звучит слишком глухо и хрипло. — Но не могу перестать думать о причине такого поступка. Это ведь было ради себя, верно?       Астарион истерично хмыкает. И да, и нет. Без нее он обрекает свое существование на вечные мучения. Постоянный страх всего и вся, скитания по континенту в надежде, что не найдут, забудут и оставят в покое. Жалкое существование в виде слабого беззащитного вампира, что только и умеет, что обольщать, обслуживать и лить сладкие речи. С другой стороны, эта женщина — в любом своем виде — ему слишком дорога, чтобы отдать на растерзание врагу так просто.       А еще без нее ему будет ужасно, невыносимо пусто и одиноко. — Ты все равно не поверишь, моя радость, — бледный эльф проводит носом по макушке баалистки. — Ни единому слову. — В таком случае скажу, что смерть тебе не к лицу. И ты обещала мне еще много, страшно много историй. И сыграть на фортепиано. — Последнего точно не обещала. — Ради всего святого, дорогая, пойди хоть раз навстречу.       И в ответ ладони чародейки смыкаются вокруг торса вампира. В жесте доверия, благодарности и спокойствия.