На седьмом небе

— Вам что-то подсказать, господин?       Мужчина медленно переводит взгляд от цветастого разнообразия к вылезшей из-за прилавка торговке. — М-м-м, возможно. Хочу сделать подарок девушке, — хотя какая она девушка? Уже слишком взрослая для такого статуса. — Точнее женщине, — нет, это еще хуже. — Точнее леди, — да, так лучше всего.       Бледный эльф видит по ехидному взгляду торговки, настолько ту забавляют его заминки. — А кем вам приходится леди, господин? — Желанной дамой сердца, — лаконично отвечает Астарион, старательно игнорируя сложность вопроса.       Пожалуй, спустя такое количество времени и событий нужно признать: нравится. И очень сильно. Со всеми плюсами, минусами и неоднозначными вещами, которые при желании можно также завернуть в плюсы. Взять, например, авторитарность: так она присуща всем темным эльфам! А кровожадность: ему же и лучше! Никто не будет порицать вампира за убийство и желание насытиться кровью разумного создания. Как обратить в плюс отсутствие эмоций и холодную отстраненность вампир еще не решил, но поставил это негласной целью. — Непростая особа? — Торговка считывает очередную заминку. — Не представляете насколько, миледи.       Она не носит украшений, не использует парфюм, отдает предпочтение темному в одежде и макияже, а из самого яркого — пятна крови на одеянии в моменты ее бесчинств. Образ — строгий, выдержанный, но странным образом гармоничный и не кажущийся по-сельски простым. И оттого Астарион не уверен, что желанная дама сердца вообще любит цветы. — Всегда можно выбрать розы. — Слишком избито. — Пионы? — Уже лучше, но слишком нежно, — это не про нее. — Тогда тюльпаны, — и торговка наклоняется, подцепляя еще не до конца распустившийся цветок.       Вытянутая форма, острые листы и четкость линий — как если бы строгость цветка можно было определять по внешнему виду. Астарион задумчиво наклоняет голову. — Да, пожалуй. Заверните две дюжины. И обязательно красных.       Красный символизирует слишком многое. Это цвет свежепролитой крови — как от ее рук, так и от его клыков. Цвет насыщения, счастья и удовлетворения своих соблазнов. Красный — цвет опасности. Вспышка заклинания, от которого лопаются головы, клубок пламени, кровавый развод на кончике стрелы и оттенок вампирских глаз — это все о нем. И, наконец, красный — это цвет страсти. Безумной, бурлящей и закипающей в теле. Той самой, которую пока что невозможно выразить на деле, но хочется показать хотя бы так.       Но кровь, страсть и опасность должны быть выражены в настолько строгом виде, чтобы получательница презента поняла это ровно так, как следует. И поэтому это будут именно тюльпаны, и ровно в том количестве, чтобы не прослыть скупым или мелочным, но и не показаться излишне расточительным и претенциозным.       И, отсчитав торговке пару золотых, бледный эльф ныряет за угол обратно к одному из многочисленных проходов, ведущих под землю. Вариантов добраться из руин подземного города на поверхность — десятки, а может и сотни, и далеко не все Астарион знает. Но один раз он попросил показать ему несколько, что не вели бы через канализации. Таких маршрутов немного, и они кратно длиннее других, но не кривя душой вампир скажет: лучше так, но не слоняться меж помоев, слизи и вони.       И тем лучше, что именно этот проход так удачно выводит к Верхнему городу, и даже не нужно тратить много времени, чтобы обзавестись всем необходимым.       Ведь время все-таки поджимает.

***

      Оказавшись в почти родной обители, бледный эльф сдирает свежевыстиранное белье с веревки и придирчиво осматривает: а точно ли чистое? А насколько мятое? А не слишком ли вычурно? А почему он вообще придает этому такое значение? Это ведь даже не официальное свидание: так, скорее ему просто идут навстречу в изъявленном желании.       Они просидели в трупарне еще с… черт знает сколько времени. Безмолвно. Недвижимо, словно одно неловкое движение способно разрушить атмосферу затянувшегося умиротворения. Да только оно слишком лживо: каждый находится в своих думах, слишком тяжких для того, чтобы озвучивать вслух. В моменте бледному эльфу становится неприятно, что он не может читать мысли баалистки — ведь в них абсолютно точно копошатся все самые мрачные думы, хотя бы половину из которых захочется вытащить. И оттого ладони лишь сильнее обнимают дроу за плечи, а нос все глубже зарывается в макушку. — Мне полегчало.       Атмосфера умиротворения рушится на глазах, и вампир сверкает недовольным взглядом. Можно хотя бы раз ничего не портить? — Я имела в виду… — Тав все-таки отстраняется, но будто неохотно и вынужденно. — В общем, спасибо, — и неловко прокашливается. — И за спасение моей шкуры, и за это все.       Бледный эльф в ответ строит гримасу иронии. Не привыкла благодарить, значит? — Всегда к твоим услугам, — и разводит руками в стороны. — Чего ты хочешь взамен?       Пройти вампирский ритуал, увидеть себя в зеркале, убить хозяина, всех благ этого мира и чтобы серая леди уняла свою строптивость хоть на мгновение. Итак, что из вышеперечисленного хотя бы осуществимо? — Культурный вечер в твоей компании.       «Культурный вечер» можно трактовать по-разному, и все-таки она согласилась без уточнений. Слишком легко для ее обычного поведения, поставив лишь одно условие: они встретятся в ее опочивальне в назначенное ею время. Бледный эльф делает вывод, что Тав слишком комфортно на своей территории, и она просто не хочет рушить хоть какое-то подобие контроля. И оттого Вратам Балдура с его многочисленными местами отдыха, тавернами и парками предпочтет все те же руины подземного города. Не то, что бы Астарион сильно возражал: двух раз хватило для понимания: в ее покоях хоть и аскетично, но вполне уютно. И достаточно просторно.       Технически это даже не свидание, но все-таки он собирается слишком ответственно. Подбирает рубашку, что сочетается с брюками, чистит и без того ухоженную обувь, вновь поправляет укладку волос — как и всегда наощупь пятерней, а хотелось бы со всей дотошностью и видя себя в зеркале — и даже масла для парфюма смешивает со всей старательностью. И лежащий на столе букет тюльпанов издевательски вторит навязчивым мыслям:       «А собираешься как на свидание».       Концепт таких встреч слишком непривычен, но эта волнительность и нетерпение даже приятны. Будто бледный эльф снова окунулся в горячую, бурную юность, и как зеленый юнец обтирает потные ладони перед встречей с объектом своей симпатии. Своих чувств столь давних Астарион уже не помнит, но уверен: это ощущалось именно так.       И в сотый раз проходя мимо уже опостылевшего алтаря храма Баала, вампир на пару мгновений замирает, всматриваясь в высеченное изваяние черепа. И кажется, будто в ныне черных глазницах на мгновение снова что-то загорается, а силуэт расплывается в усмешке и одобрении. А ведает ли ее бог о том, что происходит с его порождением в моменты, когда она не занята расчленением и жертвоприношениями? А как бы Баал отреагировал, если бы у его создания появилась личная жизнь и объект воздыханий?       Идиотская мысль приходит на ум, и Астарион коротко хихикает себе в ладонь: а что, если Баал как заботливый папаша точно так же ругает дочку, когда она водится с неподобающими для родителя юнцами? Это было бы интересно услышать. То, что вампирское отродье с позиции бога — что-то неподобающее, бледный эльф уверен на все сто.       А вот вознесенный вампир…       Отбросив все мысли, Астарион ныряет в уже практически родной темный проход, оставляя нерадивого каменного папашу за спиной, и в сотый раз поправив воротник рубашки и заведя руку с цветами за спину, стучится в дверь.       Второй раз. Третий. Бледный эльф закатывает глаза и повышает голос, чтобы по ту сторону его точно слышали: — Миледи, вы заставляете гостей ждать!       Тяжелая дверь медленно приоткрывается. Хозяйка владений опасливо, неохотно высовывается и окидывает бледного эльфа прищуренным взглядом. — Ты рано. — Четко ко времени. Уже шесть.       Ее глаза неверяще округляются. Лишь на секунду, но этого уже достаточно, чтобы бледный эльф растянулся в самой сытой и довольной усмешке. Как огромный и хитрющий котяра. Потеряла счет времени, дорогая? И что же это были за дела насущные? — Я не готова. Не причесана, не накрашена, и… — И боюсь, что время на оправдания вышло, — вампир перехватывает эстафету контроля, бесцеремонно заваливаясь внутрь. — Придется работать с тем, что есть.       Тяжело втянув носом воздух, баалистка подрывается к зеркалу. Астарион хихикает в душе: нет, это очаровательно. Нервное копошение, непривычно хаотичные движения и ощущение потери контроля над ситуацией — явиться вовремя стоило хотя бы ради этого. — Таври-и-и-ин, — зовет вампир. — Время не на твоей стороне. — Дай мне пять, нет, десять минут, — леди отмахивается щеткой для волос. — Без комментариев. — К чему такие сборы? Мы же даже не собирались покидать твоих покоев, — язвит Астарион так, будто сам не потратил полдня на подготовку к несвиданию. — Дай взглянуть.       И бесцеремонно подходит к чародейке, заставляя повернуться. Окидывает взглядом видавшего и оценивавшего слишком многих. Длинные волосы распущены вместо привычно убранных в высокий хвост, на лице ни намека на макияж, и в таком неидеальном для понимания дроу варианте вампир находит ее очаровательной. Да, без темных оттенков в макияже она практически полностью теряет в контрасте. Да, видеть ее несобранной и не такой строгой по меньшей мере непривычно. Но… — Все прекрасно. — Ты говоришь это из сочувствия или потому что не хочешь ждать? — На твой выбор, — закатывает глаза бледный эльф. — А это тебе, — и вытаскивает букет тюльпанов из-за спины. — Для самой прекрасной леди сегодняшнего вечера, — да и в целом, если быть откровенным.       Первое, что он получает в ответ — ступор. Потом — несмело поднятый на него взгляд серых глаз и странное, слишком сложное выражение лица. Через какое-то время дроу словно отмирает и, вновь неловко прокашлявшись, начинает: — … Спасибо? — Тав. — Я имею в виду… — Тав. — Ну то есть… — Тав, — приходится повысить голос, чтобы она наконец замолчала. — Хватит.       Она откладывает расческу на тумбу близ зеркала и прикрывает глаза. Тяжело вдыхает носом воздух, абсолютно точно собираясь с мыслями. И спустя какое-то время начинает заново: — Слушай: это можно называть как угодно, но по факту мы на свидании. У меня никогда их не было. И я совершенно не знаю, как к ним готовиться, как выглядеть, — она нервно проводит рукой вдоль распущенных идеально прямых волос. — Как себя вести и как реагировать на букеты. Но, — она позволяет нервной улыбке взять верх, когда принимает цветы из рук вампира. — Мне очень приятно. Спасибо.       Внутри медовой патокой разливается удовлетворение. Волнуется точно так же по-юношески, как и сам Астарион. Переживает, накручивает себя сверх меры, хочет идеального. Нет, это определенно просто очаровательно. И так хочется поддержать этот несмелый, полный несвойственной ей нервозности порыв. Вместо тысячи бесполезных действий бледный эльф позволяет себе беззлобный смешок и кивает головой. — Не стоит благодарности.       Громкий стук разом разбивает все мысли и все еще неловкую атмосферу. В один миг баалистка оживляется, всовывает букет в руки Астариону и вновь подрывается к двери. Наклоняется, шепчет что-то нечленораздельное и, тихо и злобно шикнув, забирает огромный, явно тяжелый поднос. Вампир вопросительно изгибает бровь, не понимая, нужно ли предлагать свою помощь, или сей жест будет считаться неуместным. Все-таки с этой женщиной каждую секунду ходишь как по минному полю. — Значит так, — Тав закрывает дверь бедром и перехватывает поднос поудобнее. — Ужин прибыл по расписанию, и отказов я не приемлю.       В нос бьет еле уловимым, но все-таки ароматом крови. Вампир неспешно подходит к письменному столу, что в моменте становится обеденным. Все бумаги с поверхности были предусмотрительно убраны, стол — чуть сдвинут ближе к центру, а гигантский поднос уже водружен посередине. Взмах ладони — и откуда-то с полки одного из шкафов подплывает пустующий графин. Кажется, это называется заклинанием телекинеза. Еще одно движение, и кувшин наполняется водой. Дроу забирает цветы у подошедшего вампира и со всей аккуратностью укладывает букет в настолько не подходящую тару. Короткий ироничный взгляд — Тав лишь жмет плечами в ответ. Чем богаты, тем и рады, а вазы в ее покоях не водится.       Принимая условия, Астарион по-хозяйки заваливается в предложенное кресло по ту сторону стола. Нет, она очевидно слишком старательно подошла к реализации их несвидания. Драила свои покои до блеска, — или же гоняла дворецкого, пока ни единой пылинки не будет витать в воздухе — продумывала ужин, собиралась с мыслями, но… на себя времени не нашла. Шутить на эту тему вампир, пожалуй, не будет, иначе леди абсолютно точно психанет, и культурный вечер пойдет на смарку.       А у бледного эльфа на него большие планы. — В общем, — дроу обхватывает ладонью крышку подноса. — Мои вопросы по поводу работы вампирского организма не закончились. Проверить методом вивисекции я не могу, и посему предлагаю тебе добровольный эксперимент.       Астарион нервно ведет плечом. Что на этот раз? — Кровь — основной двигатель вампирского организма, — поясняет баалистка. — Создания твоего типа переваривают кровь подобно живым организмам, которые насыщаются едой, — крышка приподнимается. — Но что до обычной еды? Ты же говорил, что чувствуешь запахи. — По-своему, — уклончиво отвечает отродье, пока что не понимая, как ему лучше отреагировать. — Кровь и запахи тела ощущаются сильнее. Остальные — искажаются. Хочешь попросить меня отведать смертной еды? — Практически. — Это идиотизм, радость моя. — Но алкоголь же ты пьешь. — Я уже говорил тебе, что ты чокнутая? — И не раз, — отмахивается баалистка. — Так вот. Как насчет сырого мяса с кровью?       И откладывает крышку подноса. На нем — очередная бутылка, полная крови, — на этот раз с непонятным терпким ароматом — бутыль дровского сухого вина и два шмата слегка прожаренного кровящего мяса. Бледный эльф скептически изгибает бровь. — Я не заставляю. Просто предлагаю провести эксперимент. — Если я не проснусь наутро, то знай, что это была твоя вина, — вампир закатывает глаза, но скорее для виду. Его не перестает удивлять ее исключительная, граничащая с безумием тяга к познанию. — Но будь по-твоему.       И придвигает к себе тарелку, явно предназначенную ему. Берет в ладони вилку и нож. И понимает, что совершенно не помнит, как ими пользоваться. Отродье в моменте ощущает себя полнейшим идиотом. — Нож в правой, вилку в левой, — Тав это, видимо, не смущает. Дроу разрезает свой шмат. — Вот так.       Вампир придирчиво обнюхивает свое блюдо. Прикидывает, оценивает риски, стреляет недоверчивым и полным иронии взглядом в застывшую в ожидании Таврин и, криво разрезав волокнистое мясо, погружает маленький кусок в рот. Вкус крови приходит первым — терпкий, островатый, насыщенный, полностью перебивающий подобие вкуса мяса. Сама плоть — пресная, непривычно стоящая комом в горле, и едва ли бледный эльф способен ее прожевать. То ли с непривычки, то ли от того, насколько мясо само по себе паршивое. Но леди напротив сидит не шелохнувшись и внимательно отслеживает все изменения в лице и поведении вампира, и поэтому хотя бы этот маленький кусочек нужно проглотить. — Будем считать, что эксперимент провалился, — резюмирует дроу прежде, чем Астарион вынесет вердикт. — Это твое, — и придвигает к вампиру бутыль с кровью. — Кого убили на этот раз? — Отродье заходит издалека, откупоривая бутылку и наливая крови в стоящий рядом бокал. По запаху та же самая, что и была в плоти. — Виверну, — кусок слегка прожаренного мяса погружается в рот баалистки. И ей этот вкус явно нравится.       Стало быть, деликатес, какой еще нужно поискать? Неужто она настолько заморочилась с подготовкой? Даже как-то… слишком сильно. Вампир отпивает из бокала, и острота крови слегка царапает кончик языка. Как терпкий бренди, что хранился годами, дожидаясь своего гурмана. Вкус богатый, насыщенный и такой опасный, словно теперь уже мертвое создание вдруг воскресло и прямо сейчас сидит на расстоянии вытянутой руки, обволакивая своей непомерно огромной и мощной тушей.       Вкус и запах крови виверны перемешивается с ароматом тела леди напротив. Ее запах охарактеризовать невозможно: он просто приятен, прекрасен, и эта комбинация заставляет сдерживаться, чтобы не прикрыть глаза и не втягивать носом аромат, с потрохами выдавая свое вожделение. Она и так знает, что привлекает, но просто не подозревает, на скольких уровнях одновременно.       А что будет, если к этому букету прибавится вкус ее крови? — Амброзия, — словно вторит его мыслям баалистка, расправившись со своим ужином. — Не то слово, — и это выходит слишком хрипло.       Мгновение — и два взгляда пересекаются в слишком вызывающем ключе. Слегка замутненный, охмелевший от переполняющих мыслей его, и оценивающий, изучающий ее. Поняла или нет? — Допустим, что с этим вопросом мы разобрались, — Астарион отставляет пустой бокал. — Что еще тебе интересно о вампирах? — Быстрее узнает, быстрее они перейдут к его вопросам. — Тебе не понравится, — хмыкает Таврин, откупоривая бутылку дровского вина для себя. Слегка наклоняет, предлагая разделить, но вампир отмахивается. — Например, чуют ли вампиры болезни. — И очень хорошо. — А определяют ли конкретные? — Жаль, что вместо Петраса тебе не попалась Далирия, — усмехается Астарион, чокаясь бокалами. — При жизни она была доктором. Имела занятную теорию о том, какие ароматы сопровождают каждую болезнь. В частности заражения или венерические болезни. — К слову о них: вампиры болеют? — Что? — Венерическими болезнями. — Адова сера! — Взрывается отродье. — Ты действительно хочешь об этом поговорить? — Но дама напротив и бровью не ведет, полная очевидно научного интереса. — Нет, дорогая, не болеют.       Пожалуй, ему уже стоит вести учет самых странных, стыдных и провокационных вопросов ее авторства. Куда вообще может привести ее тяга к изучению, если ее не останавливать? Или… вампир подозрительно косится. Или она прощупывает почву на основе его былых заслуг? В таком случае, на слой медицинского интереса наслаивается еще один, не самый приятный. — И вообще, — вампир резко сворачивает в другое русло. — На свиданиях принято говорить о приятном и интересном. Не об опытах и вивисекции, дорогая!       А еще на свиданиях принято флиртовать, целоваться и заканчивать в постели, теряя себя от экстаза, но с настолько специфическими вопросами дело, видимо, не дойдет даже до первого. Тав не врала, и концепт свиданий ей действительно не знаком. Дело нужно брать в свои руки. В данном случае — буквально. Вампир поднимается с кресла, проходит к стеллажу у окна и бесцеремонно вытаскивает книгу, которую заприметил еще в первый свой визит. — Итак, «Легенды народов Фаэруна», — бледный эльф вальяжно заваливается обратно в кресло и трясет талмудом. — Книжка, которую читают маленьким детям. Как же так вышло, что на одной полке с медицинскими трактатами и магическим чтивом соседствуют столь легкие произведения?       Ведь в прошлый раз она так и не ответила на этот вопрос. — А как так вышло, что вампирское отродье зачитывается историями о дровском следопыте? — Ответный укол. Дроу подпирает ладонями подбородок, опираясь о стол. — Кстати об этом: что последний том делал у тебя? — Допустим, что мне интересно не только копаться в чужих кишках, — тянет Таврин. — Ты когда-нибудь покидал этот город? — Куда мне! — Хмыкает Астарион. Хозяин ни за что бы не выпустил. А что было до обращения, он уже и не помнит. — А вот я была в десятке городов и нескольких странах Фаэруна. И знаешь, — она наклоняет голову, припоминая пережитое. — Полезно для кругозора. И детские книжки сразу обрастают смыслом, когда видишь своими глазами, на чем они основаны.       Она наклоняется над столом и перехватывает талмуд из рук вампира, открывая книжку на первой попавшейся странице. — Взять, например, Калимшан. Восточные народы, песок, работорговля и горы золота — это первое, что придет тебе на ум. Одна из калишитских детских сказок повествует о правителе, что пожелал у джинна так много золота, что утонул в нем, а сокровища превратились в камни. О чем повествует эта сказка? — Она стреляет во внимательно слушающего ее монолог вампира. — Кажется, что о жадности, верно?       И теперь уже Таврин прохаживается по пространству покоев, полностью погруженная в лекцию. — Но только посетив Калимшан, ты узнаешь, что история переписана для понимания северянами, а основной посыл в другом. Калишиты стремятся к богатству, но не из-за скупого желания сидеть на золотой горе, а для тех благ, что оно дает. А зачем правителю еще больше? — Статусность, — хмыкает Астарион, отвечая невпопад. — Владыке прыгать выше уже некуда. А знаешь ли ты, что джинн из детской сказки — такой же отрицательный герой для калишитов? Ведь в сознании жителей страны, созданной джиннами, эти твари — высшее зло, которое нужно либо порабощать, либо изгонять.       Баалистка откладывает книгу на стол, возвышаясь над вампиром. — И именно поэтому эти книжки всегда будут стоять в одном ряду с более взрослыми талмудами, Астарион.       Настолько логично, что даже и добавить нечего. Вампирское отродье дает себе время на размышления. Все-таки фраза о книге, говорящей о своем владельце, точна как никогда. На любой его вопрос она наверняка найдет до одури логичный, содержательный ответ, неизменно ставя в тупик и заставляя переваривать и размышлять. — И какая же твоя любимая история? — О детях, что забрели в пряничный домик и закончили в печи у ведьмы.       Не все истории заканчиваются хорошо. Далеко не всегда добро побеждает зло — как в суровой реальности, так и в рамках сказки. Да и если подумать: все-таки Астарион разговаривает с самой что ни на есть злодейкой. Практически архетипической злой королевой, что правит темным царством, строит козни и коварные планы, отравляет принцесс и вопрошает: «Я ль на свете всех сильней?». Да, именно что «сильней».       А еще история о детях и пряничном домике учит тому, что ничего в жизни не дается просто так. За сладким домиком прячется цена, которую придется отдать за минуты посыпанной сахаром сладости, за ведьмой — та, что возводила эту ловушку черт знает сколько времени. И ведь добилась своего? Так же и тут. — Знаешь, — задумчиво заводит вампир. — В этом что-то есть. Почитаешь вслух как-нибудь? — Что? Детские сказки — и тебе? — Мне просто интересно, как бы это звучало из твоих уст.       Чистейшая правда. Живое воображение уже рисует картину, едва ли возможную в реальности. Наверняка это было бы умиротворяюще. Он лежал бы в абсолютной неге, развалившись на ее коленях. Ее голос бы перекатывался низкими, довольными нотками, особенно в моменты, где злодей берет верх. Одна ладонь чародейки тихо водила бы по строчкам, иногда разрезая идиллическую тишину шелестом страниц, а вторая гладила его по волосам. Обязательно со столь приятной сердцу магией. Согревала бы, заставляла тело вибрировать от удовольствия, а кожу — покрываться мурашками. Вампир бы обязательно замурлыкал в ответ подобно самому довольному коту и, совсем по-хозяйски вытянувшись, попросил бы продолжать.       Слишком нереалистично, учитывая с кем он ведет беседы. И поэтому лучше не воображать столь радужных картин, отдавая предпочтение чему-то более приземленному. Скажем… — А еще мне интересно, как ты играешь, — и кивает в сторону фортепиано.       Огромный инструмент не замечать просто невозможно. Он может быть придвинут к стене и закрыт, но все равно будет выделяться на общем фоне: своими размерами, гранями, блеском залаченного дерева и вычурностью, что так контрастирует с остальным убранством. И очевидно, что оно все-таки дорого баалистке, что бы она ни говорила о своем прошлом.       И Таврин будто ловит этот меланхоличный посыл, молчаливо вперившись взглядом на инструмент. — Я очень редко играю. Практически ничего не сочиняю — просто не получается. И в последнее время путаюсь в клавишах и октавах. Бесит неимоверно, если быть откровенной, — и она усиленно пытается звучать непосредственно. Словно «бесит» сказанное как бы невпопад, не имеет с настоящими эмоциями ничего общего.       Астарион бы поспорил. Ее просто не может не бесить не уметь чего-то. Такова уж ничем не скрытая натура: педантичная, сдержанная, с маниакальным усердием докапывающаяся до мелочей. И все же она ругается, раздражается, но фортепиано не выкидывает. Значит оно ей отчего-то важно. — И все же?       Молчание. Секунда, две — скорее размышляет, как согласиться, нежели думает, как отказать. Как минимум потому что обещала. — Ладно. Что предпочитаешь? — Без избитой классики. Два века как бесит. — Ты про зарровский клавикорд? — Усмехается дроу из-за спины, усаживаясь на банкетку и приподнимая крышку. — Слишком устаревший инструмент в плохом смысле этого слова. Его давно пора выкинуть.       Астарион в типах клавишных не разбирается, но звуки все-таки различает. Опостылевший кла-ви-корд — небольшой, чрезвычайно старый инструмент, что слишком тих для игр в приемной и не менее скуп на глубину звучания. В поместье бывшего хозяина зачарованный клавикорд всегда играл на фоне, неизменно проезжаясь по ушам одними и теми же опостылевшими произведениями, что въелись в нутро до тошноты. Словно через чертов инструмент можно описать самого Касадора — реликт ушедшей эпохи, скорее скрипящий, чем играющий. Старый, потрепанный, скупой и нелепый на фоне того, чем хочет казаться.       Дроу нажимает на несколько клавиш, проверяя настройку фортепиано, и Астарион мгновенно ощущает разницу.       Фортепиано — другое дело. Если нужно — может звучать тихо и плоско, а в важные моменты — торжественно и громко. Фортепиано сложно в освоении. Оно не прощает ошибок, а любая заминка вычеркивает тебя из списка умелых исполнителей. А если сломается, то его не починить так легко, как, например, бардовскую лютню. И своей громоздкостью, глубиной звучания и комплексностью фортепиано так прекрасно характеризует саму Таврин.       И снова чертовы параллели, которые волен отделять друг от друга лишь сам Астарион. Ведомый странным ворохом эмоций, вампир поднимается с кресла, чтобы аккуратно присесть рядом на широкую банкетку. Практически вплотную, но все-таки пытаясь держать дистанцию. Хотя очень бы хотелось ее нарушить. — Могу показать трюк, — усмехается дроу, заводя мешающиеся волосы за длинное серое ухо. — Называется «как сделать вид, что умеешь играть на фортепиано». — Трюк или пособие к действию? — Беззлобно подкалывает бледный эльф. — Все посетители захудалой гостиницы будут в восторге, — леди улыбается краешком рта. — Дай свою ладонь.       Касание на запястье отправляет разряд мурашек по всему телу. Вечно прохладная его, и по-живому теплая ее создают слишком приятный контраст. В моменте парочка вновь пересекается взглядами, и баалистка отводит свой первой, делая вид, что слишком увлечена музыкальным инструментом. — Левую ставишь вот так, — дроу накрывает ладонь отродья своей и растопыривает пальцы. — Четко на эти клавиши. Отсчитывай ровно семь клавиш слева для ориентира. Правую на эти, — повторяет трюк, зажимая две светлые клавиши и одну темную. — Перебираешь пальцами правой поочередно, раз в половинную прожимаешь остальные левой. И не забывай держать ногу на педали.       И, показывая на практике, вновь накрывает ладони своими, выполняя «простой трюк под названием «как сделать вид, что умеешь играть на фортепиано». Звучит как вступление к торжественной мелодии, и бледный эльф одобрительно кивает головой. — А говорила, что не помнишь, как играть, — и это звучит слишком сыто. — С этим и ребенок справится, — она неловко отмахивается, снимая ладони с рук Астариона. — А вот в чем-то посложнее уже пойдут ошибки.       И клавикорд, и фортепиано требуют от исполнителя примерно одного и того же: терпения, усидчивости и концентрации. Но одно кардинальное отличие все же есть: клавикорд в поместье Касадора был зачарован магией и звучал по-плоскому идеально. А те ноты, что сейчас перебирает Таврин на фортепиано, неидеальны, но нажаты ее рукой. И это по-своему ценно. — Не тянет играть? — Меня учили, что музыка не должна звучать просто так, — Тав задумчиво поглаживает клавиши фортепиано. — Иначе это будет искусственно, и слушатель обязательно это почувствует. Любой музыкант должен выражать свои эмоции и чувства, даже если играет уже сто раз заученное произведение, — ладонь съезжает с клавиш. — А у меня с этим, как ты знаешь, не задалось.       Спорный момент. Ее эмоциональный ряд — скупой, максимально сдержанный и однообразный. Но это все снаружи. А что внутри? Единственный способ узнать — вывести. Выбить из колеи может только что-то, к чему она не будет готова. Скажем, покушение на убийство посреди аудиенции с ее богом. Внезапный комплимент или, например, флирт. Грязное посягательство на ее зону комфорта или очередной неудобный, вскрывающий нутро вопрос, на который она едва ли ответит, но определенно что-то почувствует.       И выплеснет наружу что-то, что не похоже на маниакальное кровожадное удовлетворение. Чего она определенно боится и всеми силами не хочет впускать глубже. — Эмоции и чувства есть у всех, Таврин, — ласково заводит бледный эльф. Ладонь перемещается с клавиш вниз, проводит по обивке банкетки и замирает в сантиметре от бедра дроу. — Но кто-то уж очень не хочет их показывать.       Тав закусывает губу. Долго-долго о чем-то размышляет, словно взвешивая на чаше весов все возможные варианты. Вдумчиво, томительно, невероятно скрупулезно. И, тяжело вздохнув, все-таки решается на очередное откровение: — Я практически ничего не чувствую, Астарион. Уж не знаю, было ли мне это дано при создании или такова моя натура, но, — она проводит ладонью в воздухе. — В мире слишком мало вещей, которые могут вызвать хоть какой-то отклик. Убийства, опыты, научный интерес — исключения. Но, что странно, — тон речи перекатывается непривычной меланхоличностью. — Именно с твоим появлением в моей жизни появилось слишком много хаоса и эмоций.       Астарион ловит каждый из таких моментов. Как удивляется, как хохочет, как саркастично фыркает, как расширяются зрачки глаз. Как делает присущее только ей сложное выражение лица. И как старательно пытается латать дыры в стремительно разрушающихся стенах. Нужно всего лишь ударить еще разочек — и стена сломается окончательно.       И Тав снова молчит. Отродье сидит не шелохнувшись, не смея сбивать настрой. — Их слишком много, и они такие разные. Как чертов калейдоскоп. И я не знаю, что с этим делать.       И она словно вопрошает: «наверное, со мной что-то не так?».       С ней не так абсолютно все, и это ему нравится. — Что ж, — бледный эльф наклоняется к даме, вновь возвращая к себе все внимание. — Давай проверим, что ты чувствуешь сейчас.       И, проведя кончиком носа по теплой щеке, склоняется над губами. Прикрыв глаза, задержав дыхание и выжидая. Отстранится или нет? Оттолкнет, прогонит, начнет ругаться? Или?..       Самый желанный сценарий воплощается в реальность. Чародейка подается вперед в ответ, встречаясь с вампиром губами. Странная выходит оказия: их первый раз был жадным, голодным, словно два зверя тогда сцепились в схватке и страстно желали друг друга сожрать. А сейчас поцелуй выходит нежным, практически невинным. Во всех бульварных романах происходит ровно наоборот, но когда этот дуэт играл по правилам?       Бледный эльф умиротворенно прикрывает глаза и аккуратно притягивает к себе даму за талию. Вторая ладонь прикрывает крышку фортепиано, ведь ей абсолютно точно, на все сто не понравилось бы, зацепи они клавиши неосторожным действием. Горячее прикосновение — и дроу зарывается ладонью в светлые кудри вампира. Проводя по шее, слегка задевая острое ухо и останавливаясь где-то на затылке. И она отрывается ненадолго, чтобы, смотря прямо в глаза, твердо прошептать: — Я чувствую, что горю. И мне это нравится.       И приникает обратно. Тело вампира пронзает уже знакомой вспышкой тепла, и Астарион усмехается сквозь поцелуй: решила выразить свое удовлетворение таким заклинанием? Это приятно. И прижимает к себе ближе. Крепче. Чтобы чувствовать тепло не заклинанием, а ее живым телом. Ощущать аромат кожи, биение сердца, бурлящую кровь и теплое дыхание. Быть может, она холодна как могильное надгробие, но точно не сейчас. И от настолько интимного в своей нежности и тягучести поцелуя уже самому отродью впору сгореть до углей.       Поцелуи Тав сквозят недостатком опыта. Или же это сказывается его избыток у Астариона? Черт его знает, но леди явно не избалована чужими касаниями. Не искусна, потому что ей это не нужно. Потому что нет отклика. Эмоций. Чувств. Доверия. И только сейчас она выражает весь этот спектр, словно заявляя: «Верю, чувствую, испытываю эмоции и хочу, чтобы ты это знал». Концепт эксклюзивности, стабильности и чего-то, что позволено только ему — за личные заслуги, а не смазливое лицо или сладкие речи — невероятно странный, и оттого лишь ценнее.       Горячая от заклинания ладонь перемещается ниже от затылка, проводит по шее и слегка залезает под свободный воротник рубашки, очерчивая границу плеча. Ответное движение — прохладное касание от талии скользит до бедра и призывно сжимает. Проверяют границы дозволенного, словно уточняя, правильно ли поняли друг друга. В прошлый раз им помешало только место действия, а что же сейчас?       Вот ладонь проводит по бедру, собирая складки на подоле платья. А вот вампир прерывает поцелуй, но лишь для того, чтобы переместиться на шею. Астарион вдыхает уже практически родной и слишком приятный аромат, проводит носом по ужасно соблазнительной бьющейся венке на шее, чтобы в очередной раз усмехнуться. Насколько же велико желание ее прокусить… Но делать этого он не будет. Только если попросит. И зацеловывает шею, ловя первый тяжелый вздох.       Вампир понятия не имеет, что у дроу может быть на уме и как она видит идеальное соитие. Все самые изощренные практики, описанные в Кварте Сунэ, приписывали дроу. Порки, связывание, обездвиживание, — и еще с десяток других. А к чему может тяготеть глава культа баалистов? К полной доминации? Садизму, мазохизму, анальному сексу? Астарион знает Кварту Сунэ и все эти практики наизусть, но в своей картине мира приемлет максимум связывание.       «А ты уверен, что сможешь отказать, если тебе это не понравится? А что сам получишь удовольствие? Ты ведь так привык отстраняться от процесса».       Ни в чем он не уверен. И, видимо, это чувствуется, ведь дроу, тяжело дышащая от таких приятных касаний губ на шее, в моменте отстраняется и вопрошает: — Все нормально? — Все прекрасно. Думаю, что нам нужно переместиться.       И, подхватывая леди под бедра, уволакивает в сторону кровати. Покрывало приятно пахнет, ладони практически тонут в мягком матрасе, а каркас не дрожит и не скрипит, когда два тела падают на постель. Астарион старательно выжигает из головы все мерзкие мысли и старается просто концентрироваться на процессе. Получается середина на половину: с одной стороны, ему нравится вдыхать, целовать и чувствовать тепло и чужие касания. С другой — воспоминания все еще скребут где-то на периферии сознания. Несильно, но дают о себе знать, неизменно мешая и тормозя.       И вот он уже думает о том, что, быть может, поспешил, и не так уж оно ему и нужно. Что не получит никакого удовольствия и вновь ощутит уже привычное омерзение. И что, вероятно, лучшим вариантом будет довести до блаженства саму дроу, а он… натянув очаровательную улыбку, заверит, что все в порядке.       Рубашка вампира стремительным движением откидывается куда-то в сторону, а следом за ним расстегиваются пуговицы платья чародейки. Еще движение — обувка со стуком падает на пол. Астарион слегка отстраняется, оценивая вид. И может только щелкнуть языком от одобрения. — Не перестаешь меня радовать, дорогая.       Нижнее белье — черное, строгое, состоящее из множества полосок на манер бондажей, что прикрывают самое сокровенное, но не могут не привлекать внимания и не возбуждать. Потеряла счет времени, потому что выбирала белье? Мерила, красовалась перед зеркалом и оценивала, учитывая тот исход, где несвидание заканчивается сексом? Что ж, ей удалось. Прохладная ладонь прикасается к груди чародейки и аккуратно очерчивает каждый ремешок. Оттянуть здесь, расслабить там — и… — Рада, что тебе нравится.       …«И ты хоть понимаешь, что это сделано ради тебя? Чтобы угодить именно тебе?»       Вампира вновь переклинивает. Неужто за все дерьмовые моменты его жизни наконец-то воздалось возлежать с кем-то действительно стоящим того?       Вместо ответа бледный эльф приникает губами к груди. Пока что не оттягивает нижнего белья, оставляя себе чуть больше места для фантазии. Тепло во всем теле слегка отступает, когда баалистка несдержанно выдыхает, и первый стон вырывается наружу. — Астарион, — она хрипло зовет вампира. — Как ты любишь?       Вампир замирает от неожиданности. Какое-то время переваривает вопрос, прокручивает в голове и… совершенно не знает, что ему ответить.       Несвойственный ему ступор и молчание говорят сами за себя. Взгляды пересекаются, и Тав сверкает своим, определенно что-то решившим. Внезапным резким движением баалистка выскальзывает из объятий вампира и слезает с кровати. Отворачивается, отстраняется и подходит к столу, опершись о край ладонями. Длинные волосы скрывают лицо, и невозможно предположить, что пошло не так на этот раз. — Тав?..       Молчит. — Дорогая, — неловко заводит Астарион, пытаясь вывести ее на диалог. — Кровать все-таки в противоположной стороне.       Дроу поворачивает голову, и выражение лица ее снова приобретает настороженные, хмурые черты. Окинув критическим взглядом вампира, чародейка заводит чеканным тоном: — Я предлагаю тебе два варианта. Первый: мы заканчиваем прямо сейчас и больше никогда не поднимаем эту тему. Второй… — Издеваешься? — Недовольство выскакивает само собой, и вампир перебивает баалистку. — Посмотри на меня! — И тыкает в район паха. — Какое «закончить»? — Ты нервничаешь, и это заметно. Не можешь расслабиться и даже сказать, что тебе нравится в сексе. И я думаю, что понимаю причину, — палец слегка барабанит по поверхности стола. — Поэтому я даю тебе выбор. Второй вариант: ты попытаешься расслабиться и получить удовольствие.       В голове вампира — полная мешанина. Вот прямо так? Женщина, которую он отчаянно хочет, предлагает ему закончить? Он настолько плох? Укол слишком больно бьет по самооценке. Немощный, жалкий, а теперь еще и настолько неполноценный, что его видят насквозь и предлагают отказ от единственного, в чем бледный эльф хотя бы хорош? Или… Вместо ответа Астарион продолжает буравить взглядом женский силуэт у стола. И лишь безмолвно кивает обратно на кровать, подзывая все-таки вернуться. — В таком случае переворачивайся на спину и ничего не делай. Больно не будет.       Бледный эльф слушается, отчаянно пытаясь прикинуть, что она вообще задумала. В голове десятки, тысячи, миллионы самых разных практик, и Астарион не знает, за какую ухватиться первой. Но все-таки лежит на покрывале недвижимо. И дроу проходит обратно практически хищной походкой. Легонько отталкивает вампира за торс, прижимая к покрывалу. Леди садится эльфу на бедра и наклоняется сверху. Ладони уже рвутся обхватить за бедра. Очертить изгибы, оценить мягкость кожи, аккуратно оттянуть резинку белья, чтобы увидеть, как следы от ремешков отпечатываются на коже… но попытка пресекается на корню. Не болезненным, но властным движением дроу прижимает обе ладони к постели и наклоняет голову. На губах Тав сверкает новая эмоция. — Я же просила ничего не делать. Справишься? — Смотря, чем это обернется, — тянет эльф, полный одновременно предвкушения, интереса и едва уловимой тревоги. — Что ты задумала?       Тав наклоняется ближе, приникая к торсу бледного эльфа. И, заглядывая в глаза, заводит вкрадчивым, практически мурлыкающим тоном: — Я не думаю, что кровь возбуждает вампира, но удовольствие точно приносит. Посему, — ладонь баалистки ложится на губы Астариона, очерчивая контур. — Кусай.       Ему не показалось?       Повторного приглашения не требуется: клыки мягко прокусывают запястье. Аккуратно, ровно в тех местах, где не проходят вены, но там, где кровь выйдет наружу. Чертова амброзия, нет, божественная жидкость. Клыки выходят из плоти, и язык накрывает свежие раны. Слизывая, сцеловывая, не пропуская ни одной капли. Еще движение — и окровавленная ладонь ускользает от языка. Таврин накрывает рану второй ладонью. Слегка сжав губы и выдавая неприятное ощущение от прокуса, но не меняя тактику. — Думаю, я знаю, что еще тебе понравится.       И, вымазав вторую руку в своей же крови, проводит по губам вампира. Астарион жадно облизывает палец кончиком языка. Смотря прямо в глаза, улавливая перемены в лице и чувствуя, как тепло заклинания света вновь расходится по всему телу. Окровавленное запястье скользит по телу бледного эльфа. Медленно, касаясь шеи, ключиц, ведя по торсу и останавливаясь на животе. Астарион втягивает носом воздух, сжав зубы. Его тело — вечно прохладное, привыкшее к боли и унижениям. Касание — теплое, пахнущее терпкой кровью, нежное и совершенно не приносящее боли. Слишком приятное. Непривычно приятное.       Одним движением расстегивается пуговица брюк, и штаны спускаются вниз, улетая куда-то на пол. Следом всегда избавляются от белья, но баалистка отчего-то медлит. Призывно уводит ладонь, касаясь возбужденного члена через ткань. Не сжимая, не уделяя особого внимания, но словно проверяя реакцию. И хочется прижать ее ближе, стянуть лишнюю ткань, расстегнуть защелку лифа баалистки, увидеть все самое сокровенное, и…       Горячий язык приникает к шее вампира, и тот может лишь сдавленно охнуть. Мягкий поцелуй за ухом, у скулы, на шее — и она ведет ниже, следуя следам, начерченным ее же кровью. И это настолько сладко, практически приторно, что тело подрагивает от каждого касания.       Странное чувство.       В практике вампирского отродья было разное. Попытки ублажать его — тоже. Кажется, у кого-то это даже сносно получалось. Впрочем, бледный эльф вскоре понял, что такое положение получающего — слишком уязвимо, чужие касания в сокровенных местах — неприятны, прелюдии на работе не должны затягиваться надолго, а недостаточное возбуждение выдает его истинный настрой с потрохами. Посему он всегда приносил удовольствие сам. Быстро, эффективно, без лишних мыслей и прелюдий. Собираясь к Таврин и дотошно продумывая все исходы их несвидания, вампир предвидел и тот, где они заканчивают сексом, и даже прикидывал, насколько долгой должна быть прелюдия. Ставил на средне-долгое количество — но никак не ожидал того варианта, где приятно будут делать ему. Что тело будет гореть от касаний, кожа покроется мурашками, а губы захочется искусать до крови от томного напряжения. И будто… самой Тав это нравится не меньше.       Ладонь сжимает покрывало кровати, когда язык, нагло ведущий вдоль дорожки крови, останавливается на животе. Опаляет дыханием, вновь целует, слизывает кровь. Словно точно знает, где нужно надавить, на что обратить внимание и где задержаться подольше. Нога непроизвольно сгибается в колене. — На теле эльфа находится около шестнадцати эрогенных зон, — словно прочитав мысли, вторит чародейка. — И мы затронули чуть больше четверти.       Какими методами это было выяснено? И ежу понятно. — Чертова маньячка, — фраза выходит сдавленно и хрипло. — И тебе это нравится.       А затем, уведя еще ниже, доходит до самого сокровенного. Гладит возбужденный член через ткань белья, очерчивает границу, водит по краю резинки. Дразнит, откровенно наслаждаясь реакцией. Дыхание вампира — тяжелое, взгляд замутнен, все тело пылает настолько, будто его решили не согреть, а сжечь. Не чародейка — ведьма и точка, потому что невозможно делать так хорошо.       Нижнее белье вампира летит в сторону, освобождая возбужденный член. И первое, что она делает — проводит кончиком языка по всей длине. Член дергается в ответ, очередной выдох срывается с губ, и Астарион приподнимает голову, чтобы увидеть картину целиком.       Видят боги, лучше бы он этого не делал.       Его тело — в кровавых разводах и дорожках от ее языка. Ее губы вымазаны красным, а язык блестит от влаги. Взгляды пересекаются, и в сером сверкает непередаваемое удовлетворение. И, стараясь не терять зрительного контакта, Тав приоткрывает рот, обхватывая плоть языком. Смотри и наслаждайся, дорогой.       Сбивчивый, истеричный стон разрезает тишину. Это слишком хорошо. Абсолютно все: как горячо внутри рта, как язык скользит по члену, как теплая ладонь вторит движениям, и с каким старанием чертова глава культа баалистов старается сделать вампиру приятно. Ее движения не особо умелы, но какая разница? Ведь главное — желание доставить удовольствие. И она настолько старательна в этом рвении, что кончить можно от одного лишь осознания. — Та-а-ав, — практически молитвенно тянет Астарион. — Это…       Вместо ответа она лишь погружает член еще глубже. Вампир мгновенно теряет в мыслях. Что он там хотел сказать? Неважно. Дрогнувшая, покрасневшая от впившихся в кожу ногтей ладонь перемещается на голову чародейки, направляя движения. Так, чтобы было еще приятнее. Чтобы его стоны, совершенно не невинные, были еще громче. Чтобы раствориться в ощущении и потерять хоть какой-то отчет реальности. И не важно, что она требовала ничего не делать.       Когда ему кажется, что ощущения слишком острые, чтобы продолжать держаться и ходить по грани, чародейка отрывается от процесса. Останавливается практически на пике. Облизывает губы, сглатывает вязкую слюну и вновь усаживается на бедра, умышленно задевая ягодицами член. Тав наклоняется к раскрасневшемуся, потерявшемуся в ощущениях вампиру и шепчет: — Теперь я вижу тебя настоящего, — довольная, победная улыбка украшает ее порозовевшие губы. — И мне это нравится. — Ведьма, — низкое мурчание перекатывается в голосе вампира, когда он, обхватив ее за шею, коротко и жадно целует. — Но я знаю, что меня не устраивает, — вторая ладонь нащупывает застежку лифа на спине. — На тебе слишком много одежды. — А говорил, что нравится, — дроу закусывает губу, когда ремешки спадают с плеч, обнажая грудь. — Вкусы меняются, — две боковые застежки трусов щелкают с характерным звоном.       Обхватив баалистку за талию, вампир прикладывается спиной к изголовью кровати. Вот она сидит у него на бедрах, горячая и влажная от не менее сильного возбуждения. Вот смотрит сверху вниз, сверкая блестящим от желания взглядом. Вот серая кожа отсвечивает оранжевым от свечей, стоящих поодаль и лишь слегка освещающих комнату. Вот она опирается одной ладонью за изголовье кровати, и бледный эльф думает о том, что за все время постель так ни разу и не скрипнула.       Теперь в его ближайших планах есть три цели. Доставить удовольствие себе, довести до оргазма ее и заставить кровать взмолиться о пощаде.       Мужские ладони проводят по очертаниям фигуры. По спине, теряясь в длинных волосах, по талии, задерживаются на бедрах и снова скользят вверх. Вампир приникает языком к груди, и леди сдавленно стонет, зарываясь руками в кудрявые волосы. Ее кожа пахнет восхитительно. Телом, потом, кровью и им. Не заживший укус на запястье больше не кровит, но запах все еще бьет в нос, лишь сильнее будоража разум. И хочется вдыхать, целовать, кусать и не отрываться. Усилием воли чародейка отрывает эльфа от груди, поднимая взор к себе: — Хочешь добавки? — То есть? — Кусай, — и подставляет чертову шею.       Самое нежное, интимное, приятно пахнущее и вкусное место из всех возможных. Сама предлагает, нет, практически просит ее укусить. И кто он такой, чтобы отказываться? Несколько раз поцеловав нежную кожу, вампир погружает клыки в плоть. Ладонь дроу обхватывает плечо и сжимает, явно показывая, что для нее это не так уж и приятно. Держит, но не ломает, не впивается ногтями и не раздирает кожу. Баалистка замирает в одном положении, мелко дышит и словно ждет: остановится или нет?       Амброзия бьет в мозг и разливается по телу теплом, силой и практически детским счастьем. Да, Тав права: кровь не возбуждает, ведь это всего лишь пища. Приятная, но пища: как сочный шмат мяса для собаки или деликатес для смертного. Можно чувствовать удовлетворение, счастье и насыщение, но точно не возбуждение. Впрочем, конкретно в процессе испития крови есть один момент: акт доверия. Ведь это не зверское нападение хищника на жертву, а добровольное согласие той, кто на жертву совершенно не тянет.       Кровь, может, и не удовлетворяет, но контекст — еще как.       Астарион отрывается от шеи чародейки. Нехотя, едва отдавая себе отчет и сдерживаясь, чтобы не высосать все до последней капли. Из открытой раны вниз по шее стекает струйка крови, и вампир следит за ней как завороженный. Как очерчивает шею, слегка тормозит у ключицы, чуть съезжает в сторону, скользя вниз к груди. И, задержавшись на соске, жидкой каплей падает вниз на тело вампира. Бледный эльф выдыхает через плотно сжатые зубы и приникает к груди баалистки. Поцеловать, слизать, еще раз укусить, смешать вкус крови с ее телом, полностью погрузившись во вкусы, запахи и ощущения. И, чуть приподняв бедра дамы, аккуратно войти.       Тяжелый, низкий и сдавленный стон. Ритмичные толчки. Жар внизу живота. Кровавые разводы на блестящей от пота серой коже. Впившиеся в плечо вампира ногти и подрагивающая от напряжения рука баалистки, что держится за изголовье кровати. Астарион тянется за еще одним поцелуем, неминуемо получая желаемое, и продолжает. Блуждает ладонями по ее телу, кусает губы, цепляя клыками, стонет — и ощущает себя просто восхитительно.       От Тав можно было ожидать чего угодно — от дровских приблуд до самых болезненных практик — но она предпочла тот вариант, который иные назвали бы скучным. Бледный эльф, как повидавший и прочувствовавший на себе, кажется, все, с запозданием скажет: ему нравится этот серый, посредственный и лишенный фантазии акт. Словно двое возлюбленных просто наслаждаются друг другом. — Знаешь, — хрипло выдыхает Астарион сквозь собственные стоны. — Кое-что я все-таки люблю в сексе. — Поздновато спохватился, — Тав облизывает пересохшие губы. — В самый раз.       Ему не нравится ничего не делать. Хочется быть активным. Тоже доставить удовольствие так, как это сделала она. Руки сжимаются вокруг талии, и спустя мгновение вампир заваливает даму на спину и набрасывается сверху. Зализывает раны от укуса, целует везде, где дотянется, тянется к ответным прикосновениям и постепенно наращивает темп. Все более громкие, рваные стоны лишь служат подтверждением, что вампир все делает правильно. Теплая ладонь обхватывает спину бледного эльфа, дрожащие бедра сжимают бока, и вампир с удовольствием отмечает, что ему нравится. Нравится, как его трогают, обнимают, дышат горячим дыханием в лицо и выражают удовольствие в стонах, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть его имя.       Такая Тав ему нравится еще больше. С блестящей от пота кожей, сверкающими глазами, кровоточащими от его укусов ранами и влажными от поцелуев губами. Настоящая, не скрытая под тысячей масок, регалий и слоев одежды. Доступная только ему. И это невероятно, чертовски возбуждает, подводя к пику. Бледный эльф обхватывает баалистку за шею сзади и, притянув к себе, хрипит самым возбуждающим тоном, на который способен: — Кончай.       И она кончает: с громким протяжным стоном, сведенными бровями, выгибаясь дугой и сжимаясь внутри. Ногти баалистки проводят по спине, оставляя красные полосы на бледной коже, но это не имеет никакого значения. Еще раз поцеловав Тав жадным, голодным поцелуем, вампир взрывается следом. Не припоминая, когда в последний раз возбуждался, испытывал оргазм, желал так страстно кого-то целовать и чьи прикосновения были бы настолько приятны.       Слишком. Много. Ощущений. И переварить их стоит слишком больших трудов.       Вампир двигается только тогда, когда звезды в глазах перестают плясать, а дыхание более-менее выравнивается. И еще раз чмокнув взмокшую от пота даму в шею, падает рядом. В голове — ни единой мысли. Сплошной поток ощущений, среди которых на гордом первом месте стоит всепоглощающее счастье. Дурацкая детская улыбка так и лезет на лицо, и, пожалуй, сдерживаться в выражении своего благостного настроения Астарион не будет. — Просвети меня, — первой подает голос Тав, лениво скользя взглядом по эльфу. — У отродий могут быть дети? — Не рушь момент, дорогая, прошу тебя. — Просто ответь на вопрос. — Нет, Таврин, не могут. Только у полноценных вампиров, — или вознесенных. — Можешь не волноваться.       Вместо ответа дама приподнимается на локтях. Встряхивает головой, задумчиво закусывает щеку и, что-то решив у себя в мыслях, подрывается с кровати. Астарион чувствует, как под спиной скользит ткань покрывала, и недовольно стреляет взглядом на баалистку. — Покрывало нужно снять. И помыться. И… — Боги всемогущие! Почему нельзя просто полежать в спокойствии, не думая о всякой чуши?       На лице баалистки вновь проявляется недовольство. — Хоть кто-то же в этой комнате должен быть чистым. И к слову, — она старается звучать грозно, но выходит скверно. — Свиньям в моих покоях не место. Посему — марш в банную из моей кровати.       Бледный эльф довольно ухмыляется, безошибочно выцепляя смысл. Не против его непримечательной персоны в своей обители? Что ж, пусть будет как она хочет. Астарион элегантно, по-кошачьи поднимается с постели, жадно наблюдая, как дроу разглядывает его силуэт. Да-да, дорогая, теперь ты будешь видеть это совершенство постоянно. Если захочешь. Не можешь не захотеть. И, подкрадываясь к баалистке, Астарион мурлычет Тав на ушко: — Жду тебя в банной. Помоемся вместе. А потом, — ладонь аккуратно убирает прядь длинных серых волос с плеча баалистки. — Ты почитаешь мне свою любимую историю о ведьме из пряничного домика.

***

      Бледный эльф просыпается в самом приятном расположении духа. Дневной свет пробивается через окно в опочивальне баалистки и щекочет кончик носа, воздух отдает речными нотками, и делать не хочется ничего. Абсолютно. Даже шевелиться.       Единственной подушкой Таврин делиться отказалась, поэтому вампир поступил самым честным образом: просто устроился у нее на плече, повернулся на бок, обнял и был таков. Любимую сказку о детях, сожранных злой ведьмой из пряничного домика, Астарион слушал вполуха, полностью погруженный в ощущения. Умиротворение, тепло, приятная нега и чувство абсолютного счастья. Так, словно дальше — только лучше. Вряд ли, конечно, но сейчас вампиру хочется думать только таким образом. Как бледный эльф отрубился, погрузившись в транс, он уже и не помнит.       Знает только, что впервые за долгое время по-настоящему отдохнул. Не открывая глаз и не шевелясь, Астарион оценивает обстановку: чужая кровать — тепла, уютна и комфортна. Голова его уже не покоится на плече баалистки, но определенно точно занимает какую-то часть подушки и дышит Тав в плечо — вампир и чует, и ощущает щекой ее кожу. Иногда плечо чуть подрагивает, а затем следует тихий шелест. Читает что-то? Занимается рабочими процессами, не вылезая из кровати? — Доброе утро.       Вампир приоткрывает глаз, щурясь от бьющего в лицо солнечного света, и слегка изгибает бровь. — Ты не дышишь, когда погружаешься в транс, — монотонно поясняет баалистка, не отрываясь от какой-то газеты. — Все-то ты подмечаешь, — это выходит хрипловато, но все-таки довольно. Астарион приподнимается с места, обнимая даму и целуя в щеку. — Доброе утро, радость моя. — А еще очень долго и тихо спишь. Наконец-то не мучают кошмары? — Дроу отрывается от газеты и заглядывает в глаза вампиру.       Бледный эльф несколько раз моргает. Во-первых, она проснулась раньше. Выглядит свежей, умытой, и волосы уже расчесаны. По-видимому, проснулась многим раньше, получила свежую прессу, сделала пару дел и улеглась обратно. Значит, Астарион действительно отдыхал больше нормы, принятой у эльфов — и тем более у вампиров. Во-вторых… мужчина задумывается: а ведь действительно, он не может припомнить, чтобы сегодня снова видел кошмары. Ему просто не снилось ничего. И это прекрасно. А в-третьих… — Откуда знаешь про кошмары? — Ты правда думаешь, что я хоть чего-то о тебе не знаю? — Тав откидывается на подушку. — Или что мой дворецкий не расскажет о своих наблюдениях?       Действительно. Она могла говорить что угодно — да и подразумевать тоже. «Мне плевать», «мне безразлично», «делай что хочешь», — но никогда не ослаблять наблюдений. Не спускать невидимого поводка, всегда уделяя внимание и следя, чтобы подопечный не учинил какую-то дурость. Впрочем, этот поводок не ощущается удушающим. Скорее своеобразной… заботой? Да, лучше думать именно так.       Мерзкий смешок вырывается наружу: интересно, а что думает ее дворецкий насчет их вечернего рандеву? А насчет их совместной ночи? Абсолютно точно именно Гнус принес госпоже свежую прессу, унес испачканное покрывало, и наверняка и слова не сказал. Но спящего Астариона в ее кровати определенно видел. А что ее кровавый папаша думает?       Вместо ответа Астарион лишь жмет плечами и уваливается обратно к Тав. Ленивым взглядом водит по строчкам газеты, отмеченной сегодняшней датой. По заголовкам статей. По лицу самой баалистки. И замечает, что она не шевелится, не перелистывает страницу и не читает уже слишком долго. Взгляд чародейки не блуждает по строчкам, устремленный на конкретный кусок газеты. Астарион следит в направлении взгляда и сталкивается с одним-единственным заголовком. — Тав, а что такое «Абсолют»?