Гордиев узел

      Тав натягивает капюшон сильнее. Начало осени — на редкость жаркое, и хоть солнце уже клонится к закату, щадить оказавшегося на улице прохожего не собирается. Как обычно темное одеяние лишь делает хуже. Мысленно дав себе оплеуху за выбор неподходящей одежды, баалистка сворачивает в парк. И, сев на свою любимую лавочку в тени деревьев, погружается в мысли.       Думать ей есть над чем, ведь с каждым днем становится все больше переменных, которые нужно свести вместе и выделить наиболее благоразумный вариант.       Струны терпения лопнули с выходом нового газетного заголовка. На смену ледяному спокойствию с толикой раздражения пришел праведный гнев, и Избранная Баала явилась без приглашений прямо к Горташу. Не в ее стиле заявляться с ноги на чужие территории, но иначе встретиться с герцогом практически невозможно. — Вся пресса подчиняется тебе, герцог. Так потрудись объяснить мне, что это забыло в Балдурском Вестнике.       Ее голос отскакивает от стен огромного подземелья. Горташ не любит проводить в нем слишком много времени, но в последнее время только так и получается. Его новая задумка — искусна, сложна и требует полной секретности. Но Тав показать можно, ведь Энвер знает: она не расскажет.       Иногда Энверу кажется, что он разговаривает не с Избранной Баала, а с высокоранговой бейниткой. Убери из уравнения маниакальную жажду убийств — и практически идеальный экземпляр. Лишенная хаотичности, последовательная, строго подчиняющаяся иерархии и держащая все под контролем — еще один тиран в обличии темной эльфийки. Возможно именно поэтому они так хорошо поладили в свое время.       Бейнит и баалистка проходят по подземелью, медленно проплывая меж станков, гор металла и груды хлама, накрытого тканью. Баалистка позволяет себе лишь бегло оценить убранство подземелья. — Таврин, — любезно начинает Горташ, останавливаясь близ очередного экземпляра. — Помнишь, о чем мы с тобой так долго рассуждали? «Создание новой фальшивой религии» — не твоя ли это была идея? — Это не отвечает на мой вопрос. — Любая религия начинается с секты. Небольшого культа, если так угодно. Но в какой момент секта перерастает в течение, а затем — в полноценную религию? — Герцог поднимает ладонь с нетерийским камнем. — Когда о ней знают. Интересуются. Когда участники секты выходят в люди и вещают о прелестях нового божества. И именно поэтому, моя дорогая подруга, про Абсолют должны знать.       Бровь дроу чуть приподнимается. Ах, вот оно что. Хочет, чтобы группа зараженных с насильно промытыми мозгами пополнилась свежей кровью? Юной, наивно верующей в фальшивку и отчаянно желающей благодати, которую никогда не дадут иные боги? — Есть один нюанс, — неудовлетворительно заводит баалистка. — Чем больше о секте знают смертные, тем больше вероятность, что это не понравится богам.       Ни одно божество не имеет права открыто встревать в дела тварей дрожащих. Может слать видения, наставлять, давать подсказки, но не чинить хаос своими руками. Исключением будет разве что паучья королева Ллос, но и народ дроу слишком обособлен, и посему вмешательства сходят богине с рук.       Боги не любят конкуренции. Аберрация под громким именем «Абсолют» в пантеон не войдет никогда, но если религия будет распространяться постепенно и станет угрозой, то боги обязательно обратят на это внимание и чужими руками задушат новое течение на корню. Посему баалистка предпочла бы тихий, но эффективный вариант, что резко перерос бы в угрозу. Настоящую чуму, что захватила бы континент, не дав высшим созданиям хоть какого-то времени осознать произошедшее. А, как известно, чем меньше послушников у бога, тем слабее его влияние. — Они ничего не сделают, — обрубает Горташ. — Ты забываешь, что боги — глухи, слепы, и им невдомек, о чем молятся адепты их церквей. Они будут игнорировать проблему до тех пор, пока слишком много смертных не отвернутся от них и не уверуют в то божество, что их слышит. А это мы устроим. — Они уже не игнорируют, Энвер. — Удиви меня, Таврин. — На прошлой неделе мне пришло характерного типа сообщение. Вероятно, от шаритов.       Бейнит хмурит густые темные брови. Связываться с Шар — себе дороже, а договариваться с ее адептами чрезвычайно, чрезвычайно сложно. Неужто Торм где-то наследил или проболтался? — Ошибки быть не может? — Исключено. Но, кажется, отправитель преследует свои интересы в обход церкви, — выражение лица Избранной Баала сменяется с недовольного на задумчивое. — Я занимаюсь этим вопросом. — Хорошо, Таврин, — примирительно сдается герцог. — Жду вестей. — Расскажу, как узнаю подробности.       Она было разворачивается на каблуках, чтобы исчезнуть в очередном одном ей известном проходе, но Горташ успевает первым: — Даже не спросишь, почему мы беседуем именно здесь? — А толку? — Тав поворачивается, глядя из-за спины. — Не расскажешь, пока не сочтешь нужным.       Энвер может лишь удовлетворенно кивнуть головой. Ценность баалистки — в ее скрытности. Она не позволяет себе сказать лишнего и точно так же чувствует других. Знает, на кого можно надавить посильнее и выведать нужное, а на кого напирать не стоит. Всю информацию чародейка переваривает несколько раз, точно осознавая, что должно остаться в тайне. И, зная ее уже с десяток лет, герцог даст руку на отсечение: ни одна его тайна не вышла за пределы их с Таврин диалога.       Горташ машет рукой, подзывая баалистку к накрытой тканью горе. И, подперев ладонями бока, заводит издалека: — Удивительные создания эти иллитиды, не правда ли? — Горташ позволяет себе усмешку. — Иной план мироздания, инородная анатомия тела, но самое интересное — это их сознание.       Единый разум, больше походящий на рой. Старшие мозги как те, кто подобно владыкам отдают приказы бездумным рабам. Филигранно точно, орудуя одной им ведомой логикой и не размениваясь на лишние эмоции. Ну чем не тирания в лучшем ее проявлении? — Я решил пойти чуть дальше простого контроля над старшим мозгом. Хочу кое-что тебе показать.       Герцог срывает брезентовую ткань. Полотно падает на пол, оголяя груду полированного до блеска, украшенного гравировкой и вензелями металла. — Гномьи стражи? — В голосе Таврин слышится едва уловимая усмешка. — Почему мне это должно быть интересно? — Все куда интереснее, моя дорогая подруга, — герцог чуть отходит назад и кладет ладонь баалистке на плечо. — Открою тебе тайну: с Аверно меня связывает не только детство, но и своего рода сделка.       Тав выжидающе молчит. — Примерно за год до нашего с тобой знакомства я отдал свою подопечную одной охочей до войны архидьяволице. К слову, у тебя с ней много общего, — Горташ подмигивает чародейке. — Зариэль была нужна крепкая подопытная, что перенесет эксперименты. Меня же интересовала их суть, — герцог засовывает руку под доспехи гномьего стража, и внутри что-то щелкает. — И вот что из этого вышло.       Груда металла начинает дрожать и позвякивать. Вибрация рябью расползается по всей поверхности машины, в центре импровизированной грудины загорается голубоватый свет, и мгновение спустя железяка дергается, поднимаясь на ноги. Победная усмешка украшает губы Энвера, когда баалистка осторожно делает шаг назад. — Зариэль вживляла в своих подопытных инфернальные движители взамен сердец. — И она просто взяла и отдала тебе наработки из глубин Баатора взамен на какую-то подопечную? — Тав изгибает бровь. — Скажем так: из обители Рафаила я вынес не только жизненный опыт, — усмехается герцог.       Груда доспехов распрямляется и делает нетвердый шаг. Вибрация внутри импровизированного тела гудит так, что отскакивает от стен. Гномий страж замирает на месте, и баалистка отмечает детали: кабина для гнома убрана, размер конструкции увеличился, а поверхность металла отливает черным вперемешку с золотыми вензелями. В точности копирует образ самого Горташа? И куда вообще способно завести его самолюбие? — Стальной Страж спроектирован на основе адской и иллитидских технологий, и это — будущее этого города, Таврин.       И его будущее, что приведет Горташа на самую вершину пищевой цепочки. — А теперь поклонись моей гостье.       Баалистка не может не восхищаться Энвером. Он физически слаб, сносно умеет стрелять из арбалета, не предрасположен к магическим наукам, но компенсирует все недостатки своим живым умом. Использует уже созданное кем-то, выворачивает наизнанку и создает что-то уникальное. Потрясающее в своей комплексности. Тав едва ли может осознать, как Горташ слепил из иллитидской и инфернальной технологии нечто практически живое. Подчинил, заставил двигаться и слушаться.       Воистину, бог тирании не прогадал, выделив именно его из всех своих почитателей. И баалистка может лишь уповать на то, что с усилением своего влияния герцог не начнет лезть в ее дела. А ведь он может, и противопоставить ему что-либо будет сложно.       У Горташа Тав задержалась чуть дольше положенного, но у нее все еще есть немного времени, чтобы просто посидеть и подумать. Не более четверти часа, ведь потом придется спешить на следующую встречу. Которая должна, обязана привести к катарсису.       Приятная знакомая Астариона явно что-то знает и хочет выйти на диалог с главой культа баалистов, и в курсе про Абсолют она явно не из газетных вырезок. Связываться с адептами Шар себе дороже. Договариваться — еще сложнее. А если что-то знают шариты, то в курсе и Викония. С последней у Таврин отношения не сложились с самого начала — то ли из-за типичной для женщин дроу неприязни, то ли из-за вероисповедания — и диалога мать-настоятельница не желает. Следовательно, некая Джен — если это вообще ее настоящее имя — действует в обход приказов. Или, наоборот, загоняет в ловушку. Но ради чего?       Тав уверена, что шаритку приставили к Астариону неслучайно. Вероятно, прознали о личинке в мозгах и захотели выведать у вампира чуть больше. Баалистка копнула чуть глубже — отродье заявляет, что не говорило ни о вампирском недуге, ни о паразите. «Ну хоть тут не проболтался,» — проносится в сознании. О своих подозрениях дроу вампиру ничего не говорит: как минимум не поверит, как максимум — спугнет шаритку, и диалога не состоится.       Из неприятного — диалог точно не будет дружеским. Из откровенно мерзкого — провести его без Астариона не выйдет. Часть карт придется вскрыть обеим сторонам, и по окончании у вампира будет много, очень много вопросов. Как на них отвечать и чем отбивать его недовольство, Тав не знает.       В особенности, когда в их взаимоотношениях все настолько прекрасно. — Тав, а что такое «Абсолют»?       Гробовая тишина повисает в личных покоях Избранной Баала. Пальцы впиваются в газетные листы, а губы сжимаются. И что ей отвечать? — Тав? — Ты же умеешь читать, — язвят в ответ. — Ознакомься сам.       Вампир скользит взглядом по строчкам.

«Адепты Абсолют: секта набирает силу, но кто они на самом деле?»

Специально для «Балдурского Вестника».

Прошло несколько недель с тех пор, как мы впервые поведали читателям о странных адептах некой богини Абсолют. Напомним, эти загадочные проповедники отрицают всех известных богов и утверждают, что лишь их богиня дарует истинный покой, счастье и просветление. Тогда их было немного, но теперь их ряды растут. Кто же эти отчаявшиеся, и что за сила привлекает к ним все новых последователей?

Чем больше мы узнаем о них, тем яснее становится: почитателей невозможно подвести под одну гребенку. «Мы все разные, но нас объединяет одно — вера в то, что Абсолют дарует свободу от страданий», — объясняет один из адептов, назвавшийся братом Элиасом.

Кто же они на самом деле? Секта, основанная на лжи, клуб философов или просто чудаки? Пока ответа нет, но ясно одно: Абсолют продолжает привлекать самых разных жителей Врат Балдура, а мы будем следить за развитием событий.»

— Ну и? — Фыркает отродье. — Очередное сборище калек, что верует в божественное вмешательство. — Часто ли в газетах пишут про сборища калек? — Почему тебя вообще это волнует? — Ладонь вампира скользит под одеялом и обнимает дроу за талию.       Тав сворачивает газету, чуть сбавляя в напряжении. Обычный вопрос, заданный от простого интереса. Дроу выбирает тактику полуправды. — Потому что это про влияние и дележ. Мерзейшие этого города знают друг друга в лицо, и не сомневайся — адептов божеств среди них достаточно. И чем больше новых лиц, тем сложнее вести дела.       А еще хуже будет в случае, если на зарождающейся религии появится активный деятель, что провозгласит себя великим мессией и божественным избранником. И лишь Таврин да Энвер Горташ будут знать о лжи. — Даже для тебя? — Сверкает игривым взглядом вампир. — Ты и сам знаешь, — усмехается дроу. — Я умею убивать, угрожать и подкупать, а вот договариваться… — Она ведет плечом. — Не моя стезя. — Я знаю только то, что наши с тобой взаимоотношения построены на договоренностях и взаимовыгодных условиях, — отмахивается Астарион.       Буквально так и было. Сначала «я выпускаю тебя из камеры, а ты приходишь на обследования». Потом «я показываю твое отражение, а ты выходишь на свет». А далее негласное «я вытаскиваю тебя из лап смерти, а ты даруешь мне моменты счастья и спокойствия».       Тав обращает взгляд к задумавшемуся о чем-то своем вампире. Счастье и спокойствие — непривычный концепт, когда ты — Избранная кровавого бога. На какое-то подобие отношений чародейка не рассчитывала — ни с вампиром, ни в целом. Уж слишком много условий нужно соблюсти.       В любой паре кто-то обязан быть лидером. По силам, уму, характеру — как угодно. Баалистка не видит ни одного варианта, где встречает пассию, под которую сможет прогнуться и принять вторые роли. Это мог быть другой Избранный — как, например, Горташ, — но во главе угла сначала будут стоять догмы его бога, а уже потом — сама Тав и все остальные прихоти.       Отношения между высокими лицами — неважно, аристократы, политики или избранники богов — это не про чувства, а про сухой расчет. Чародейка давно для себя решила, что мешать личную жизнь с кулуарными договорами не хочет. И прогибаться под кого-либо тоже.       Однако если твой партнер слабее тебя, то это накладывает определенный оттенок: он должен быть готов к вторым ролям, и более того, его это должно устраивать. Не каждый согласится на столь явный разрыв по силам, но… что, если он компенсирует это личностными качествами? — Тав, — зовет отродье. — Что последует потом? — В смысле? — Когда Касадор сгинет. — Небольшой передел между остальными ковенами. Ты станешь окончательно свободен, а у меня отпадет одна проблема. — Я не об этом, — и звучит бледный эльф как-то… глухо. — Что будет с этим всем? — И проводит ладонью в воздухе.       Дроу может лишь тяжело вздохнуть в ответ. — Не знаю, Астарион. Все зависит от твоих желаний. — А если я захочу остаться?       С ней? Надолго? По своему желанию? Это даже звучит как бред. — Тогда тебе придется пройти через Трибунал Убийств и убедить лично смотрителя в своих намерениях. Но скажу сразу: даже на порог не пустит, — Тав пытается отшутиться. Выходит скверно. — Отчего же? — Вампир игриво скалится. — Потому что в рядах баалистов должны стоять фанатики. — А если говорить не о баалистах? — И намекающе сжимает ладонь на талии.       Вампир и чародейка встречаются взглядами. На недостаток у отродья сил и регалий чародейке плевать — оценивать Астариона мерилом божественных избранников не имеет смысла. Но как личность эльф ее более чем устраивает: со всеми плюсами, минусами, хаотичностью и эмоциями, которые он дарит. А еще Тав нравится, как живо он реагирует на изменения, адаптируется, нарушает правила, но раз за разом выходит сухим из воды. И пусть он грезит о неизвестных вампирских силах, со своей колокольни баалистка скажет: он идеален такой, какой есть. — Тогда меня все устраивает, — и коротко чмокает отродье в нос.       То, как вампир растерянно моргает от такого простого жеста, Таврин находит по-своему милым. Не нужно лезть к нему в голову, чтобы понять: невинного в его жизни было слишком мало. Концепт простого и искреннего Астариону знаком не сильнее, чем самой дроу, и в этом они схожи. — Но все-таки постарайся не слинять подальше слишком быстро, — и она крутит у виска. — Паразит в голове не дремлет. — Когда-нибудь ты расскажешь мне, как эта дрянь у тебя оказалась, и почему она не работает по правилам.       Тав мгновенно собирает себя по кускам. Он ходит по самому краю. Не ведая и не осознавая, насколько близок к правде, которой знать не должен. А впрочем… все равно когда-нибудь поймет. Не одним способом, так другим. Не от самой Тав, так от кого-нибудь еще. Что ж, если это и произойдет, то пусть лучше расскажет она. Но точно не сейчас. — Наш уговор в силе. Ты знакомишь меня со своей подругой, а я рассказываю все, что тебе интересно.       И оба осознают: раньше Тав говорила только про диаболистку. Теперь же «все» означает буквально «все». Лицо вампира искажается в лисьей усмешке: — Мы встретимся на следующей неделе. Погуляем по Верхнему городу, поглядим на звериные бои, а затем пойдем в Хромую Лошадь. Присоединишься? — Присоединюсь.       Баалистка выплывает из пучины мыслей и воспоминаний. Сколько времени она уже сидит на этой несчастной лавочке парка? Как будто больше, чем планировала. Пора выдвигаться и узнавать ответы на все свои вопросы.

***

      Последняя конечность с характерным треском отрывается от туши, и толпа взрывается ревом. Джен победно хлопает слегка раздраженного вампира по плечу: — А я тебе говорила не ставить на паука, — заявляет полуэльфийка.       Вообще-то он поставил на что-то подземное исключительно по зову приятных ассоциаций, но теперь жалеет о потерянных деньгах. Астарион карикатурно закатывает глаза: — Ладно-ладно, в следующий раз послушаю истинного ценителя, — и, уворачиваясь от покидающих помещение зрителей, отсчитывает проигранное. — Собака всегда будет сильнее арахнида, вот и все, — жмет плечами Джен, сгребая выигрыш в кошель. — А бои животных мне не особо интересны.       Они посетили все злачные места Верхнего города, обследовали все парки, выбирались пару раз в Нижний город, несколько раз наведывались в более культурные места. Посетив местный театр, цирк, оперу и филармонию, Астарион сделал неутешительный вывод: два века в неволе начисто отбили всякое понимание, что нынче модно у богатеев. Будто бы петь в опере стали хуже, постановка сцен в театре хромает, а циркачи — клоуны в худшем смысле. Музыка все еще неплоха, но тоже не то.       В такие моменты вампиру приходит идиотское осознание: он слишком стар. Не по меркам эльфов — и тем более вампиров — а по меркам города. Пока он из года в год ходит отработанными маршрутами и оттачивает постельные навыки, жизнь во Вратах бурлит, кипит, меняется мода, — и вот ты здесь, отставший на два века, а все остальные где-то далеко впереди.       А сможет ли он когда-нибудь снова освоиться, привыкнуть и начать находить приятное в настоящем, не живя обрывками прошлого?       Одно радует: дикарские развлечения не меняются никогда. И поэтому сегодня они пошли смотреть животные бои на аренах, попутно делая ставки, какая из тварей сдохнет первой. На животных Астарион смотрит как на корм: жаль лишь самую малость, но не более. Джен же вообще на бой не смотрела, отвернутая от зрелища и словно погруженная в свои мысли. — Помнится мне, ты говорила, что приходишь в Погреба за острыми ощущениями, — подкалывает вампир. Берет даму за плечо и резко тянет в сторону, избегая столкновения Джен с особо крупным бугаем. — Это жестоко, — необычайно твердо заявляет Джен. — Животные этого не заслуживают. Пошли отсюда.       В самих Погребах они уже перепробовали и увидели практически все: от всех видов алкоголя до всевозможных развлечений. Азартные игры, метание кинжалов, покупка контрабанды — по большей части алкоголь — и, конечно же, ставки на все подряд. Не заходили только на территорию борделей и, решив, что пресытились, погнали на поиски нового заведения. Хромая Лошадь — на другом конце Верхнего города, но им же и лучше: лишняя прогулка не повредит. Астарион ведет Джен уже выверенным маршрутом: огибая вампирские территории за милю и лишний раз не показываясь. Вот так же и сейчас парочка проходит близ высокой городской стены, просто перекидываясь шутками и болтая обо всем и ни о чем.       Астарион подхватывает поудобнее холщовую сумку, и внутри намекающе позвякивает пара бутылок. — Ты говорил, что не любишь вино, но сегодня купил аж несколько, — язвительно подмечает Джен. — Что-то поменялось? — Все так же ненавижу, — усмехается вампир. — Это презент.       В имении Касадора алкоголя было предостаточно, но три четверти из него всегда составляло вино. Обязательно красное и исключительно сладкое. Патриарх от вина как и всякий вампир не пьянел, но постоянно приговаривал: «Смертный подобен вину: букет его изыскан, сосуд изящен, но может выдохнуться, если вовремя не опустошить». И он пил, неизменно отравляя спертый воздух ароматом крови и вина. Астарион не будет упрекать других за пристрастие к истинно женскому напитку, но про себя точно скажет: ни капли в рот не возьмет. Ему нужно что-то покрепче. Чтобы жгло гортань, хоть как-то пьянило и эффектно выглядело в граненном стакане. — Презент? — Джен ловит задорный настрой. — Думаешь, Таврин оценит?       Скрывать причину приподнятого до небес настроения не было смысла: выложил как на духу. Слегка опасался, что когда-то проявлявшая знаки внимания полуэльфийка расстроится и разорвет общение, но она восприняла информацию с удивительным спокойствием. И, пожав плечами, с рвением истинной сплетницы принялась за допрос.       Обо всех нюансах Астарион ей не расскажет, но для себя сделает вывод: он действительно счастлив. С Тав уютно, тепло и спокойно. В ее постели бледному эльфу не снятся кошмары, ее голос успокаивает, а в поведении нет ни намека на звериную жестокость. Тав стабильна: она никуда не уйдет, не растворится и не пойдет на убой патриарху.       А еще, засыпая с ней в одной постели, можно быть уверенным: это не обязано закончиться сексом. Как-то раз Астарион пытался обозначить этот момент, но получил практически обыденное: «в вампирском организме слишком медленное кровообращение. Это провоцирует довольно низкое либидо». В моменте бледный эльф не понял, оскорбили его или поддержали, но баалистка тут же сжалилась, чмокнула в нос и уложила обратно со словами «спи и не думай об этом».       Оттого ему приятно просто валяться, обнимать теплое приятно пахнущее тело и вообще не думать о том, что он должен отработать свои минуты покоя. — Обязательно оценит, — подмигивает отродье.       Его приподнятое до небес настроение не может не передаваться полуэльфийке. Шэдоухарт понятия не имеет, входило ли настолько тесное общение с вампиром в замысел самой богини Утрат, но… ей действительно комфортно. И если в первые разы шаритка слегка опасалась бледного эльфа и его вампирского недуга, то сейчас скажет наверняка: не тронет ни в одном из сценариев.       Сердце слегка подпрыгивает каждый раз, когда шаритка вспоминает, что в очередной питейной их будет трое. Шэдоухарт может лишь похвалить себя в мыслях: баалистка все поняла, обнаружила тщательно скрытую меж страниц газеты уловку, и точно так же хочет диалога. Минус только один: после этого разговора назад дороги нет. И будет очень, очень хорошо, если сектантка вообще примет ее мнение во внимание, а не размажет мясным пятном по мостовой.       В переулке слева мелькает чья-то тень, и Шэдоухарт мгновенно поворачивает голову. Приглядывается получше. Момент осознания стреляет в голове, и шаритка сжимает губы.       Черт! Черт! Проклятие! Почему именно сейчас, когда она так близка?       Полуэльфийка встает как вкопанная, бешено обдумывая все возможные варианты в голове. Что, черт возьми, ей сейчас делать? Как выкрутиться? Как избежать нежеланного? Сердце бешено колотится, ладони холодеют и, крутя головой, шаритка прикидывает: насколько далека гостиница?       Нет времени думать. Нужно делать выбор. Шаритка тянет вампира за сумку на себя. И ничего не объясняя, уводит в обратную сторону от мелькнувшего в тени до одури знакомого силуэта. — Джен?..       Шэдоухарт молча кидает затравленный, практически умоляющий взгляд. И, до боли сжав запястье бледного эльфа, ведет того глубже в темные улочки между домами.       Мать-настоятельница никогда не говорила, зачем ей нужен этот вампир — ни в воспоминаниях, которые должны были быть стерты, ни после. Раньше Шэдоухарт полагала, что Астарион — всего лишь ключик к разгадке тайны Абсолют, а миссия шаритки — в том, чтобы узнать его получше. Чтобы новый донос о его поведении был проанализирован, а Викония сделала свои выводы. Но стоило лишь покопаться в архивах, сопоставить несколько имен, дат и событий, чтобы куски пазла сложились воедино.       Плевать Викония хотела на Астариона. Ей нужна баалистка. А вампирское отродье нужно его патриарху. — Дорогая, вдоль стены до гостиницы ближе! — Бледный эльф старается брыкаться, но пока что делает это нехотя.       Улочка, поворот, еще улочка — все, что угодно, чтобы затеряться в проходах, меж домами, выйти окольными путями до нужной питейной и остаться не пойманными. Самой шаритке ничего не будет, но отдавать отродье она не намерена. Кого угодно, но не его. В своих мыслях Шэдоухарт предпочитает думать так, что все, что она делает, происходит из-за планов, которые Шар одобрила самолично. И если все планы шаритки рухнут в одночасье, то она будет знать: попытаться стоило.       Терпение Астариона лопается, и вампир гневно вырывает руку из хватки: — Да что вообще происходит? Язык проглоти…       Ладонь полуэльфийки зажимает рот. Джен прижимает Астариона к стене какого-то дома и, поменявшись в лице, наклоняется к его уху: — Я пытаюсь спасти твою вампирскую шкуру.       Проблеск страха и непонимания сверкает в рубиновых глазах, когда Шэдоухарт называет его вампиром. Позже. Все вопросы позже. Шаритка отпускает руку вампира и шепчет одними губами: — Сделай непринужденный вид. Просто иди рядом.       До питейной уже недалеко, и нужно лишь молиться, чтобы сектантка была внутри. Буквально пара поворотов, и…       Все, что она видит перед тем, как сердце заходится в бешеном ритме — это тень тонкого арбалетного болта. С тихим свистом болт пролетает между домами и врезается прямо в бедро вампира, застревая в плоти. Астарион успевает лишь вскрикнуть от боли и неожиданности. Задетая нога стремительно немеет, колени подкашиваются, и отродье приникает к холодной каменной стене. Сумка с бутылками вина с характерным звоном падает на мостовую и окрашивает камень бордовым.       Из-за поворота резво выскакивает пара человек. Облаченные в обычные городские вещи, ничем не примечательные, но Шэдоухарт знает каждого в лицо. — Хорошая работа, — арбалетчик ободряюще хлопает шаритку по плечу. — Завела в самый тихий угол.       Взгляды полуэльфийки и вампира пересекаются, и в глазах напротив Шэдоухарт видит все: шок, обиду, разочарование, страх и болезненную тоску. Послушница делает шаг назад, пытаясь скрыться и отвести взгляд. Арбалетчик подходит к вампиру вместе с двумя другими шаритами. Наклоняется к осевшему на брусчатку эльфу и вырывает арбалетный болт из бедра. Астарион может лишь зашипеть в ответ и вяло брыкнуться. На острие болта вперемешку с кровью виднеются зеленоватые разводы, и шаритка понимает: отравлен.       Адепты богини Утрат хороши во всех грязных приемах. Но в ядах особенно. Капля одного яда, немного другого, разбавить третьим — и смертельное снадобье готово. Вампирское отродье таким букетом не убить — уж слишком живучий — но виртуозно обезоружить вполне реально. И видя, как сознание с каждой секундой покидает тело Астариона, Шэдоухарт лишь подтверждает свои догадки.       Полуэльфийка стоит каменным изваянием, просто наблюдая, как послушники наспех перевязывают колотую рану и поднимают тело вампира. Холодным взглядом, с безэмоциональным лицом и без мыслей в голове — ровно так, как учила мать-настоятельница. До слуха доносятся обрывки речи, из которых можно вынести лишь то, куда нужно доставить столь ценный груз. Шарит-арбалетчик поворачивает голову в сторону Шэдоухарт и машет рукой, подзывая ближе. Полуэльфийка повинуется. — Эти двое дотащат. Пошли обратно, оповестим о выполненной работе. — Я приду позже, — ложь вылетает на автомате. Врать шаритку научила лично Викония, и пора это использовать на своих. — Сегодня я закупаю провиант в Дом Скорби. — Ты? — Юноша приподнимает бровь. — Справишься хоть? — Там немного, — хихикает Шэдоухарт. — Кажется, ты сам жаловался, как много в последнее время капусты и мало картошки. — Твоя правда, — парень добродушно усмехается в ответ. — Тогда до вечера.       И, проследив таким же холодным отрешенным взглядом, как послушники утаскивают вампира из подворотни, Шэдоухарт выжидает еще пару минут. И, развернувшись, стремительным шагом направляется к питейной.

***

      Очередной посетитель местной гостиницы заинтересованным взглядом сверкает в сторону чародейки, и Тав шлет уничижительный в ответ. Мужчина, поймав намек, спешит ретироваться.       Быть дроу во Вратах Балдура — омерзительно. Терпимый, мультикультурный, лояльный ко всем расам и вероисповеданиям… баалистка агрессивно переворачивает страницу газеты. Херня. Ни в один из веков ее существования этот город — как и многие другие — не был ни терпимым, ни лояльным. Не когда ты — темный эльф и не когда твой бог поощряет резню. Таких, как она, оценивают в двух парадигмах: «как легче убить» и «как поизвращеннее трахнуть». В контексте Тав периодами всплывает третье: «вроде бы дроу, но какая-то бракованная». И оттого существование на поверхности, публичные места и питейные баалистка ненавидит сильнее с каждым разом.       Знакомая идиотская прямая челка мелькает в дверном проеме, и чародейка лишь слегка приподнимает взгляд из-за газеты. Одна? Без того, кто с таким энтузиазмом выступал за организацию встречи? Очень странно. Подозрительно странно.       Озираясь по сторонам, шаритка широким шагом следует через все заведение за дальний стол и, придвинув стул ближе к Таврин, переводит дух. — Где Астарион? — Я… он… — Полуэльфийке требуется пара секунд и глубоких вдохов. — Слушай, я знаю, что нам много чего нужно обсудить, но…       Баалистка грубо прижимает ладонь шаритки к столу, прерывая все тирады. По коже проходит неприятный обжигающий разряд. Играть в любезность и шутить дроу точно не будет. Таврин склоняется к полуэльфийке и тихим угрожающим тоном шипит: — Спрашиваю еще раз: где Астарион?       Шэдоухарт видела это совершенно не так. Не надеялась, что будет просто, но рассчитывала, что присутствие вампира сгладит обстановку. Или что баалистка не начнет с прямых угроз. В конце концов, если Астарион нашел к ней подход, то, видимо, все не так и плохо? Глубоко втянув воздух, шаритка собирается с мыслями и твердым, лишенным лишних эмоций тоном объявляет: — Его схватили и ведут обратно к патриарху. Мне нужна твоя помощь.