Пандемониум

      Первое, что чует Астарион — вонь. Засохшей, протухшей, такой привычной крови. Потом ощущает сырость, идущий мерзким сквозняком по телу холод. Слышит приглушенный лязг металла. Не нужно открывать глаз, чтобы быть уверенным: псарня.       А, может, если он откроет глаза, то все происходящее окажется очередным кошмаром? Тем самым, которые сопровождают вампирское отродье практически каждую ночь и неизменно заканчиваются утром? Астарион опасливо приоткрывает глаз.       Нет, это не кошмар. Поганая реальность, где его вновь предали, променяли и распорядились его свободой так, будто она совершенно ничего не стоит. Подруга оказалась очередной предательницей, свобода и безопасность — призрачными, и только реальность твердит: ты всегда был вещью. И будешь всегда. И хочется разрыдаться, заистерить, закатить скандал и забиться в самый темный угол, где не найдут, пройдут мимо и более не вспомнят.       Лязг металла и стук костей неподалеку очевидно принадлежат Гоуди. Очередная нежить, столь нелепо выряженная в заржавевшие, рассыпающиеся в труху доспехи, но которая создавалась с одной целью: истязать и получать от этого удовольствие. Патриарх руку на собственных отродий никогда не поднимал — то ли не считая барским делом мараться о чернь, то ли из простой лени — и все полномочия передавал Гоуди. И скелет работал со всей дотошностью и старанием. На сами пытки Касадор никогда не смотрел, ровно как и не посещал пленных в процессе, но и на состояние измученных рабов внимания не обращал.       И что же Астариону приготовили на этот раз?       На очередном громком лязге металла вампир непроизвольно дергается, выдавая пробуждение. — Дядюшка Гоуди скучал по вампирскому отродью. Ну и растолстел же ты вне родного дома.       Бледный эльф неловко переворачивается с живота на спину. Ногу простреливает вспышкой несильной боли, и вампир закусывает губу. Бедро перевязано плотной тканью, а на поверхности виднеется уже застывшее пятно крови. Мерзкое воспоминание вновь приходит на ум и протыкает сердце таким отвратительным ощущением предательства.       А как скоро Тав поймет, что произошло что-то страшное? И как скоро ринется вытаскивать из передряги? И ринется ли вообще?.. — Глаза б мои тебя не видели, — злобно сплевывает Астарион. — Это мы можем устроить, — скелет трещит сколотыми зубами. — Еще не забыл, как это ощущается, беглый крысеныш?       Не забыл. Такое не стирается из памяти: ни счастьем, ни свободой, ни другими воспоминаниями. — Милорд крайне рад твоему возвращению, — в костяных руках Гоуди уже красуется заточенный до блеска клинок. — Как рад и Гоуди! Но знаешь, сегодня у меня особое задание: резать до той степени, когда ты поймешь, какую совершил ошибку, но все еще будешь в состоянии ходить. Ведь ты так скоро пригодишься милорду!       Астарион сглатывает и чувствует, как страх парализует конечности. Бурная фантазия уже рисует все мыслимые и немыслимые сценарии, но вот шальная мысль молнией стреляет где-то на периферии. Вампир цепляется за нее. Что значит «скоро пригодишься»? — У Гоуди сегодня хорошее настроение, — скелет подходит ближе, гремя позвонками и пластинами доспехов. — Поэтому я дам тебе выбрать: что отрежем первым?       Нет уж, так просто Астарион не сдастся. Не за тем судьба уберегла его от смерти несколько раз кряду и дала вкусить дух свободы, чтобы он просто смирился и отдал себя на растерзание. Даже если будет только хуже, а его бренная душа таки отправится на заклание во имя ритуала, он будет сопротивляться до последнего. Ярость и отчаянное желание жить застилают разум, и бледный эльф резким движением набрасывается на Гоуди. Груда костей оказывается на удивление легкой и совершенно не готовой к такой нападке, и скелет с грохотом и лязгом металла заваливается на каменный пол псарни. Закрепленный за сопли шлем падает с черепа и откатывается в сторону. Астарион перехватывает клинок и, старательно игнорируя ноющую боль в бедре, наваливается сверху: — Пожалуй, начнем с шеи.       И со всей яростью загоняет клинок меж позвонков нежити. Соединение позвоночника хрустит, клинок сгибается от напора, и башка Гоуди с треском отламывается от остального тела. Астарион облизывает губы. Удовлетворение. Животное, зверское наслаждение доставлять боль тем, кто так любил издеваться над тобой. Осознание своей силы. Мизерной власти над ситуацией, но этого достаточно. И хочется злобно, истерически расхохотаться и продолжить со всем упоением. — Крысеныш! Мерзкий, подлый крысеныш! Дядюшка Гоуди тебя так любит, так зачем ты разбиваешь ему кости?!       Обычным кинжалом груду костей не раздробить, не разрезать и не покромсать, но чем-то дробящим… вампир маниакально хмыкает, приметив молоток на верстаке. Раньше им дробили коленные чашечки, теперь же… — О, в таком случае это взаимно. Мы же любовь выражаем языком боли, верно?       Раздробить, расколоть на мелкие кусочки. Чтобы не восстал, не соединился и чувствовал абсолютно все. Вампир стягивает увесистый молоток с верстака и замахивается для удара. Гоуди воет, слабо брыкается, пытается скинуть безголовым костлявым телом с себя вампира. Раньше, когда бледный эльф был слаб и не знал сытости, у него бы получилось. Сейчас же Астарион полон сил, ярости и оголтелого желания жить, мстить и биться за свою свободу.       Первый удар — трещит лобная часть черепа. Второй — хрустит дыра, где когда-то был нос. Третий — пластина доспеха на груди прогибается от удара. Удар, удар, удар — Астарион представляет себя в роли баалистки. Что с яростью, звериной жестокостью расправляется с очередной жертвой. Не размениваясь на любезности, используя все подручные материалы, воплощая в жизнь все свои мимолетные желания. Просто потому что сильнее.       Вампир отходит от захлестывающей ярости лишь тогда, когда от мучителя не остается ни одного цельного кусочка. Огромная куча раздробленных костей и промятого металла, что уже не шевелится, не воет и не пытается вырваться. Тело дрожит от пережитых эмоций, кровь бурлит в организме, и бледный эльф судорожно выдыхает, нетвердо поднимаясь на ноги. В ладони красуется связка ключей, отнятая у Гоуди. Что ж, теперь дело за малым.       Щелчок — дверь псарни открывается. Астарион прислушивается: в коридоре никого. И, выскользнув из помещения, бледной тенью крадется к выходу. Завернуть за угол, пройти по лестнице, один поворот налево — и почти свобода. Вампир бесшумно двигается вдоль стены. Не отбрасывая тени, не дыша и прислушиваясь к каждому шороху. На удивление в поместье никого нет: слуги, столь старательно пытающиеся выслужиться перед патриархом, не драят полы и не сдувают вековую пыль с выцветших картин. Словно весь замок действительно вымер. На очередном повороте бледный эльф заглядывает под оконную штору и недовольно кривит лицо: уже ночь. Сбегать при свете было бы безопаснее.       Последний отрезок от лестницы до заветного выхода вампир уже пробегает, наплевав на все. Матерится в мыслях, когда дверь не поддается, и дрожащими руками подбирает ключ из связки Гоуди. Первый, второй — мимо, на третьем еще один замок щелкает. Астарион толкает плечом тяжелую дверь и вываливается на улицу. Позволяет себе лишь секунду, чтобы, втянув носом свежий воздух, понестись наутек. Спуститься вниз по отвесной лестнице, пробежать вдоль городской стены и скрыться в любом канализационном проходе. И…       Силуэт закованной в доспех фигуры возникает неожиданно. Не готовый к такому повороту вампир отскакивает в сторону, отбивая все еще ноющее бедро о каменную стену, но темпа не сбрасывает. Над головой свистит еще один арбалетный болт, и вампир может лишь восклицать: какого черта?! Что они тут забыли? Астарион коротко оборачивается вслед, чтобы сделать вывод: у территории замка никого подобного ранее не стояло.       Внезапная подножка служит приговором, и отвлекшийся вампир спотыкается, проезжаясь лицом по брусчатке. Нос разбит, колени и локти стерты в кровь. Вампир пытается приподняться, но нога, облаченная в доспех, упирается прямо в большое бедро. — Ужель ты думал, что твой хозяин столь глуп, чтобы отпустить снова восвояси?       Сердце перехватывает, а по телу стреляет волной холода. Этот голос Астарион узнает из тысячи. Подставивший подножку стражник в необычном доспехе поднимает вампирское отродье за шкирку так легко, будто эльф вообще ничего не весит. И, встряхнув разочек, подхватывает покрепче и ставит на ноги. Астарион поднимает взгляд. И встречается с вампирским патриархом во плоти. Лицо Касадора не выражает ничего, и это говорит о слишком многом. — Благодарю за успешно выполненное поручение, — кидает вампирский патриарх стражнику, не отводя взгляда от отродья. — Сторожите все входы и выходы, покуда я не укажу вам расходиться.       Тихий лязг — стражник кивает головой. Касадор хищным ледяным движением перехватывает бледного эльфа за волосы и тянет за собой. Астарион шипит от боли: в локтях, коленях, бедре, на затылке. От такого унизительного жеста. Насколько его попытки выкрутиться и вывернуться тщедушны. Отродье перехватывает бледную костлявую ладонь патриарха в надежде вывернуть или сломать, и Касадор в одночасье звереет. Грубым, брезгливым движением патриарх сдирает прикосновение, приподнимает бледного эльфа повыше и заряжает мощную, влепленную со всей яростью пощечину. Удар настолько громкий, что у Астариона блещут звезды в глазах и кружится голова. — Решил, что позорить отца своего сейчас будет тебе сподручно? — Его скрипучий, мерзкий голос змеей шипит почти у самого уха. Лицо патриарха искажается в злобе. И еще одна пощечина наотмашь. — Не тому я тебя учил, мальчишка.       Вторая пощечина отрезвляет. Словно первой мозги наравне с личинкой иллитида смешались в кучу, а второй встали на свои места. Ощущение безнадежности, тоски и отчаяния захлестывают с головой, аура и сила патриарха обволакивают и отравляют изнутри. Вампирское отродье хрипло, истерично хохочет, обнажая клыки. Ну кто бы мог подумать! Это с самого начала было попросту невозможно! Теперь точно не спрятаться, не скрыться и не замолить свои грехи. И потому можно полностью спустить тормоза. Безумным, маниакальным взглядом загнанной в угол крысы Астариона впивается прямо в свой самый страшный кошмар. И сплевывает прямо в лицо Касадору. — Пошел. Нахуй. На лице патриарха дергается нерв. Брезгливый, не считающий своим долгом притрагиваться к отродьям, Зарр на пару секунд замирает. Словно переваривая такую дерзость и собираясь с мыслями. Узкие глаза сужаются еще сильнее, красный в радужках словно загорается в выражении искренней ненависти. Медленным движением Касадор стирает плевок с лица. — Какая уматная дерзость от такого сопляка. Вижу, компания сектантки привила тебе звериные манеры. В ином случае я бы посадил тебя на кол на полную декаду. Но на твое счастье на сии развлечения у нас времени нет.

***

      Небольшая лодка рассекает канализационные воды. Весла монотонно подгребают воду, ведомые заклинанием, и лучше смотреть на них, чем на то, что проплывает мимо. Шэдоухарт отводит взгляд от очередного разбухшего трупа, что попадается под весла и слегка бьется о борт лодки. — Тоже твой? — Возможно.       Баалистка сидит у носа лодки, полностью погруженная в процесс. Таврин держит концентрацию на заклинании, чтобы весла гребли воду, и впивается взглядом в канализационные стены, выискивая меж многочисленных дыр, разветвлений и проходов нужный. Лодка накреняется и сворачивает в один из них. Шэдоухарт вцепляется в борт, пытаясь не плюхнуться в воду.       Диалог шаритки и баалистки не задался настолько, что после оглашения проблемы Таврин более не слушала ни слова. Не стесняясь вцепилась полуэльфийке в скальп и нагло полезла в голову читать воспоминания. Грубо — даже не пытаясь быть аккуратной — копалась в ее голове, и ощущалось это почти физически. Шэдоухарт не понаслышке знает, как в сознание влезает шаритское зеркало Утрат, но присутствие дроу совершенно иное.       Как она это делает — чародейская загадка. Шаритка знает только про то заклинание, что читает мысли, но не то, что может вторгнуться в сознание и перелистывать недавние воспоминания как страницы газеты. Полуэльфийка слышала про таких магов, как чародеи, что адаптируют заклинания под себя, но лично встречает впервые. Ощущения после столь грубого копошения такие, словно Шэдоухарт во всех смыслах поимели, но баалистке на ее недовольства плевать.       Вытащив и пролистав все нужные воспоминания, Таврин соизволила прекратить пытку, помрачнела в лице еще сильнее и погнала полуэльфийку восвояси: — Встретимся в другой раз.       Шаритка цепляет дроу за рукав плаща, когда баалистка поднимается со своего стула: — Я пойду с тобой. — Тебя ждет Викония. Не будь идиоткой и не выдавай себя. — Если успеем до рассвета, то никто меня не хватится, — шаритка хмурит брови. — Я свой выбор сделала.       Муки выбора плещутся в серых глазах напротив. Таврин злобно вырывает рукав из цепкой хватки. — Сражаться умеешь? — А еще лечить, накладывать проклятия и смешивать яды. — Жрица, стало быть, — дроу лезет во внутренний карман темного плаща. Позолоченная монета с огранкой черепа баалистов ложится на стол таверны перед шариткой. — Улица Муэрта в Нижнем городе. Лавка «Охотничьи угодья». Покажешь это и скажешь, что от госпожи. Жду у центральных городских ворот через два часа.       Нужная лавка действительно нашлась по указанному адресу, а торговец в столь неприметном заведении обслужил шаритку, не задавая никаких вопросов. Склад скромной охотничьей лавки кишел оружием, доспехами и расходниками всех возможных форм и типов. Очевидно, контрабанда. Возможно, заказанная и привезенная специально для баалистов, а может Таврин просто знает, где искать и кого подкупить. Недаром все-таки водится с бейнитом, что начинал свой путь с гильдий да черного рынка. Наученная лично матерью-настоятельницей, Шэдоухарт знает: эти вопросы временному союзнику задавать не нужно. И, вытащив средний доспех, булаву и пару склянок с целебными зельями, шаритка поплелась обратно, позвякивая новой амуницией.       Хмурое как туча серое изваяние баалистки уже ждало в назначенном месте. Таврин лишь коротко окинула Шэдоухарт оценивающим взглядом, развернулась и, не говоря ни слова, повела за собой. Прямо в чертовы канализации.       Лодка снова накреняется, и шаритка может только гадать, как долго им еще плыть.       Жрица уверена, что кардинально сильно на исход не повлияет. Ее присутствие здесь больше стратегическое. Во-первых и в самых главных, для адекватного диалога недостает ключевого элемента в виде вампира. Он может присутствовать лично или шарахаться где-то по городу, но эльф должен быть в безопасности. Без этого никаких сделок, дружеских бесед и взаимовыгодных соглашений быть не может. Тем более, когда сама Шэдоухарт косвенно приложила руку к его поимке.       Во-вторых, ее вовлеченность в процесс — гарант возможного доверия и благосклонности баалистки. Короткого и полного угроз диалога хватило за глаза, чтобы понять логику Таврин: сначала докажи, на что способен, а дальше мы поговорим.       В-третьих, вампир шаритке стал слишком дорог, и его возможная участь кажется незавидной. Сидеть на месте сложа руки и гадать об исходе не хочется. Нужно увидеть самой.       В догмах госпожи Утрат нет ничего ни про дружбу, ни про любовь — лишь бы секреты культа оставались тайной, а божественное шло впереди земного. Шар не была против отношений матери-настоятельницы с почившим герцогом, а дружба в рядах самих шаритов не карается. Не воспрещаются и разной степени интимности связи. Жрица тысячу раз задавала себе вопрос, не нарушает ли столь трепетные для сердца догмы госпожи Утрат, идя наперекор планам Виконии ради дружбы, но четкого ответа так и не получила. Черная метка Шар на ладони не горит и не карает, а следовательно, богиня не против подобной своевольности со стороны своей жрицы.       Во всяком случае, Шэдоухарт хочется в это верить. — Как долго еще плыть? — Шэдоухарт прерывает молчаливую идиллию. — Недолго. — Ты говорила это три поворота назад. Ты хоть знаешь, в какой мы части канализаций? — Для шаритки ты задаешь слишком много вопросов. — Для баалистки ты слишком печешься о чужой жизни.       Два колких взгляда пересекаются. В сером сверкает сталь, и Таврин присаживается с края лодки на скамью напротив Шэдоухарт. — Хочешь поплыть по течению как те трупы? — Мне благодарить тебя за временную пощаду? — Язвит шаритка. — Ты просто слишком сильно желаешь узнать, что мне известно. — Я могу залезть в твои мозги еще раз и переворошить абсолютно все воспоминания, — голос дроу понижается до угрожающего рокота. — И скажу сразу: много времени это не займет. Ведь там практически пусто. — Это заклинание требует концентрации, — шаритка отвечает на выпад. — Тогда ты не сможешь грести и потеряешь время. Которого у тебя, к слову, критически мало.       Дроу иронично усмехается в ответ и кивает головой. — Теперь я понимаю, почему вы так спелись с Астарионом, — она снова отворачивается к носу лодки и бросает из-за спины. — Два сапога пара.       Шэдоухарт трясет головой. Они совершенно разные и похожие одновременно. Колкие на язык, язвительные, скрытные до своих секретов и охочие до сплетен и новых ощущений. Казалось, будто сама судьба подсовывает шаритку и вампира друг другу. Быть может, и правда так. Жрица едко улыбается в ответ: — А я вот не понимаю, что он в тебе нашел.       Как сектантку вообще можно выносить? Надменная, хмурая, так сильно похожая на Виконию своей властностью, такая же скрытная. Реплики — на границе с хамством, диалог ведется исключительно через язык угроз. И это не считая внешности: шаритке кажется, будто при создании дроу кровавый бог поскупился на краски. Еще и трупы разделывает с особым упоением. Пытки и убийства для Шэдоухарт не в новинку, но установки не позволяют устраивать резню ради резни. Любое убийство или истязание должно быть осуществлено с конкретной целью. — Сама задашь ему вопрос. А если спрашивать будет некого, то сначала я убью его патриарха, затем намотаю твои кишки на эту лодку, а остальное верну Виконии по кускам.       И эту угрозу уже нужно воспринимать всерьез. Жрица слегка ежится, борясь с внутренним противоречием. Фраза «враг моего врага — мой друг» здесь подходит как нельзя более уместно, и заходить за границы этих рамок не стоит. Но все-таки она попытается еще раз. Полуэльфийка вытаскивает первый козырь: — Таврин, — подзывает шаритка. — Ты знаешь, что мать-настоятельница состояла в отношениях с Абделем Адрианом?       Шэдоухарт потратила все свое свободное время, чтобы узнать о каждом лице, упомянутом в кабинете Виконии, все, что только можно. Где жил, как рос, чем запомнился, с кем спал — и так по кругу. Где-то пришлось по-оленьи похлопать глазами, где-то очаровательно улыбнуться, где-то позвенеть золотой монетой — и доступ к архивам разной степени секретности был открыт.       Про Астариона она узнала достаточно много: родился с серебряной ложкой во рту, каким-то образом выслужился до судейской робы, провел с десяток дел разной степени важности и значимости, трагически погиб в переулке Верхнего города аккурат после завершающего дела. При желании в судебных архивах можно было бы найти дотошное документирование всех проведенных господином Анкунином дел, но шаритка притронулась лишь к последнему. И, почитав да посчитав, сколько лет он уже обращен в нежить, иронично хмыкнула: удивительно, что за все эти годы он все еще сохранил то, что называют человечностью.       Про его патриарха шаритка узнала чуть меньше. Место рождения — восточные земли Кара-Тур. Доход получает с рудниковых шахт, перешедших по наследству. Семья раньше имела землю за городскими воротами. Теперь же там стоит навек проклятое кладбище, а балдурский род Зарров мистическим образом воскрес, оброс связями, непомерно огромным замком и вампирскими клыками в придачу.       Про баалистку полуэльфийка не нашла вообще ничего. То ли сектантка предусмотрительно обрубила все пути, то ли выросла не во Вратах, то ли изначально росла в настолько нищей семье, что ее существование даже не было достойно упоминания в архивах. Зато в титанически огромном количестве материала про Абделя Адриана нашлась зацепка. Почившего великого герцога, несомненно, любили, почитали, восхваляли. И точно так же писали баллады и очерки о его странствиях и деяниях, что и привели Абделя на пост герцога.       И вот, сидя над очередными очерками, Шэдоухарт нашла то, что искала. Или может даже слегка больше. Самые дотошные произведения описывали не только самого герцога, но и его приближенных. Размыто, в общих чертах, но образы кочевали из произведения в произведение. Среди прочих была описана и некая темная эльфийка, а в одном из очерков в ее адрес было вставлено некое «Ви». А далее по тексту будущий герцог обращался к ней уже как «дорогая Ви».       И тут в голове жрицы все встало на свои места. На смену удовлетворению пришло горькое разочарование, а затем — жгучее недовольство. — Что мне дает эта информация? — Таврин и ухом не ведет. — Не задумывалась о причине настолько шатких взаимоотношений?       Дроу медленно поворачивает голову. Слегка прищуривается, еще раз обдумывая и вопрос, и озвученный ранее факт. Искра осознания сверкает в серых глазах, и бровь баалистки дергается вверх. — Мать-настоятельница нарушает догмы твоей богини ради прозаичной мести?       Жрица заводится по щелчку: — Не просто нарушает! Горечь утраты — величайшее чувство, что может преследовать истинное дитя ночи — и мать-нас… Викония плюет на святые догмы госпожи!       Утрата связывает с Шар, открывает сердце и душу навстречу богине и питает изнутри. Своей утратой нужно упиваться, горечь — лелеять, стремясь к абсолютному спокойствию и пустоте. Госпожа Утрат не запрещает мстить своим обидчикам, но следовать за надеждой в попытке убить того, кто принес тебе горечь — грубейшее, уму непостижимое нарушение догм. И об этом говорила сама леди Шар, когда наставляла пока еще послушницу на верный путь.       А что сделает сама Шэдоухарт, если заместо болтливого, саркастичного и немного дурного бледного эльфа увидит его хладный труп?.. — Так, будто годы служения и высокий чин не имеют никакого смысла! — Жрица отбрасывает ненужные мысли, все сильнее погружаясь в праведный гнев. — И это — Избранная моей госпожи?! — Ясно. — Она недостойна этого статуса, — цедит жрица. — Недостойна милости Шар. Недостойна… — Заткнись.       Таврин прерывает полный ярости монолог шаритки. Весла перестают грести, лодка замедляется, и в канализационном сумраке повисает тишина. Одинокая, дальняя и непомерно огромная дверь отблескивает металлом вдали, и Шэдоухарт понимает: приплыли.

***

      Вампирский патриарх пребывает в приподнятом расположении духа. Его слегка колотит от предстоящего торжества, но это волнение приятно. Словно сила, еще не вошедшая в мертвецки холодное тело, уже искрится на кончиках пальцев. Беглый раб, закованный в кандалы за спиной и предусмотрительно раздетый по пояс, понуро семенит следом.       Сначала Астарион пытался рваться, хамить и выкручиваться, но у отродья не было ни единого шанса. Касадор вновь окидывает взглядом бледного эльфа и надменно морщится: какой позор. Блудный отрок не просто ослушался хозяйского зова, но еще и нарушил все его правила. Отродье явно хорошо питалось — и не животной кровью — содержалось в условиях, которых не достойно, да еще и обучилось строптивости. В ином случае это означало бы долгие годы переобучения, но сейчас у Зарра иные приоритеты.       Пейзаж зала приемов сменяется на кабинет патриарха. Отточенным движением Зарр вычерчивает знак, и иллюзорная стена сменяется дверным проемом. Вампирский лорд иллюзии любит во всех проявлениях, от самых слабых до тех, что практически невозможно увидеть или почувствовать. На самое сокровенное он наложил иллюзию столь искусную, что ее бы не заметил ни один маг. Патриарх заводит отродье внутрь и встает на ведущую вниз платформу. Бледный эльф непонимающе трясет головой: что тут делает проход с платформой? Задавать вопросов хозяину он не осмелится, но Касадор точно знает: очень хочется.       В свою очередь, умудренному годами жизни Зарру уж очень хочется показать Астариону, ради чего раб пахал все эти годы, и ради какого торжества сослужит в последний раз.       Платформа плавно опускается вниз, и в нос бьет уже практически родным для патриарха запахом сырости, холода и застоявшегося смрада. Касадор тянет на себя цепь, и бледный эльф послушно семенит следом. Интересно, что сейчас происходит в неумной голове отрока? О чем думает, какие картины будущего себе рисует? Удивляется ли целому подземелью турмалинового цвета прямо под отеческим домом?       Касадора Зарра несмотря на близкую кульминацию откровенно раздражает недосказанность. Еще не так давно на правах создателя он мог с легкостью залезть в голову к любому из своих отродий. Прочитать мысли, прочувствовать эмоции, неизменно находя страх и ненависть, но никогда — уважение. Мог отдать приказ — и тело отродья слушалось вопреки всему. Мог смилостивиться или рассвирепеть — и каждому его слову внимали. Патриарх — их личный царь, бог и отец, и так было заведено у всех вампиров, где есть хозяин и его творение.       Сейчас же все иначе. Отрок не слышит отеческого зова, его тело не реагирует на приказы, а восставшая из пепла свирепость позволяет дерзить своему создателю. Воздействие лорда на Астариона — сугубо физическое по праву сильнейшего. В остальном — как будто перед ним не сын его, а просто вампир, неведомым образом оказавшийся в хозяйском имении. Что сектантка с ним сделала в своей обители? Мальчишка пойдет на убой, а все нюансы расскажет серая сука перед своей кончиной.       В том, что сектантка явится на порог имения, Касадор не сомневается. Викония не соврала и доставила блудного сына, а также выразила серьезные опасения, что по душу патриарха обязательно придут. После вознесения бояться Касадору будет некого, но посыл матери-настоятельницы читался между строк: она хочет застать кончину баалистки. Зарру нет дела до причин подобного желания, но от помощи в поимке сектантки он не откажется. И посему на каждом из внешних входов в замок стоит по несколько шаритов, точно знающих, кого искать и как обезвреживать.       А чтобы его план точно удался, церемонию нужно начинать прямо сейчас. Патриарх проплывает по коридору, натягивая цепь кандалов за своей спиной. — Эти залы кличут Турмалиновыми с сих пор, как Доннелла Зарр возвела мое имение. Никто не ведает, откуда они взялись.       Преемственность земель и регалий у вампиров сродни королевской: у правителя должен быть преемник, но на трон он взойдет только после смерти родителя. Никто не удивится, если уставший от вторых ролей сын устроит покушение на отца своего, народ побунтует, но примет реалии. Так же и тут: вампирское отродье из раза в раз убивает своего хозяина, высушивает досуха и занимает его место. Есть правда только один нюанс: побежденный хозяин должен дать добро на иссушение.       Так было с его бабкой, и так сталось с его уже несколько столетий как мертвым хозяином. Подобной слабости и нежеланию жить Касадор не удивлен: вампирский недуг тяготит слишком сильно. Ведь там, где вечная жизнь, существуют ограничения. Там, где смертные рождаются, добиваются чего-то в жизни и умирают, вампир замирает в моменте своей смерти, практически неспособный существовать наравне с другими. И Доннеллу, и сгинувшего Велиота тяготило одно и то же. И самого Касадора бы тоже мучило, но алчным Зарра прозвали не просто так.       Он не хочет своей смерти. Он хочет жизни. Настоящей, полноценной, лишенной ограничений. И ради этого он пожертвует всем, что имеет, и всеми, кто у него есть. — Я привел тебя сюда не просто так, неразумный отрок. Пора тебе увидеть результат твоих стараний.       Касадор Зарр прикладывает ладонь с именным перстнем к двери, и магический замок спадает. В нос бьет вонью разложения, а по ушам проезжается шепотом, плачем и стонами.       Клетки. Десятки их: огромных, набитых пленниками под завязку. Истощенных, несчастных, опороченных инфернальными метками. С отцовской любовью вырезанными на едва пришедших к жизни телах. Они никогда не покидали этих стен. Никогда не пробовали крови. Последнее их воспоминание — экстаз от ночи, проведенной с вампирским отродьем и пришедшая на смену агония смерти. Слабые, ничтожные, но такие нужные патриарху в ритуале.       Злобный, полный горечи рык рассекает какофонию воя и стонов, и одно из последних обращенных отродий приникает к прутьям решетки, бесцельно высовывая руку. Словно пытаясь поймать патриарха и лично отомстить за причиненные беды. Астарион позади хозяина вздрагивает и сжимается. — Узнаешь эти лица, блудный сын? — Нараспев молвит лорд.       Бледный эльф сглатывает. Не помнит. Ни единого лица, искаженного горем и злобой. Но чувствует, что… — Это… отродья? — Верно. И часть из них — твоих рук дело. Не хватает десятка дюжин до семи тысяч.       Сколько?! Семь. Мать его. Тысяч?! Голодных одичавших отродий? Годами томившихся взаперти?! И которых Астарион наравне со всеми братьями и сестрами водил патриарху якобы просто на убой? Тело прошибает холодным потом. В договоре, что читал Астарион, было написано о принесении в жертву некоторого числа душ, но нигде — совершенно нигде! — не было ни слова о точном количестве. — Ты создавался с определенной целью, Астарион. И ты ей послужишь.

***

      Шэдоухарт недовольно дергает стопой, пока баалистка копается с магическим замком. Ну право дело: сколько можно?! — Долго еще?       В ответ Таврин тихо шикает. Открыть замки магией стоит немалых трудов. В особенности когда дело касается Зарра, что уже несколько столетий увлекается магией не как чародей, а как волшебник. И оттого знающей не самый большой спектр заклинаний чародейке не так просто, как хотелось бы.       По дверному проему проходит свечение, магия рассеивается, и дроу победно хмыкает: все-таки одолела защиту. Комплексную, сложную, под стать самому Касадору. В миг ободрившаяся шаритка толкает плечом тяжелую дверь, и она с тихим скрипом приоткрываются. Дамы бесшумно проскальзывают внутрь, во тьму, сырость и бескрайние просторы подвалов имения Зарра.       Можно ядовито называть баалистку королевой канализаций, но одного у нее не отнять: Таврин точно знает строение подземных тоннелей, и если хоть один путь из здания ведет к сточным водам, она его найдет. Так же и тут: сопоставив вручную дополненную карту подземных тоннелей с картой города, дроу нашла лазейку. Замок Касадора — будь он хоть тысячу раз вампирским — просто обязан иметь подвал, где должны храниться вина, припасы, а также содержаться возможные пленники. А где подвалы, там и выходы к сточным водам. Логика в который раз не подвела. Строение подвальных помещений дроу не знает, поэтому готовится буквально ко всему.       Но увиденная картина скорее удивляет. Полуэльфийка тяжело вздыхает, ведь совершенно точно ничего не видит во всепоглощающей темноте, и уже тянется зажечь крошечным заклинанием свет, но дроу прерывает. Нехотя берет за руку и тихо ведет за собой. Зрение темной эльфийки сейчас сыграет на руку, и шаритке придется довериться.       Подвальная часть на таковую совершенно не похожа. Заброшена, оставлена, ничем не забита и подозрительно похожа на дварфские строения. Облицовка стен, разрушенных колонн, орнамент на полу — все указывает на архитектуру Подземья. Причем довольно старого, времен войн дроу с дуэргарами. Странно: как на одном уровне с канализацией может существовать такое? Тихим шагом дроу и полуэльфийка шествуют дальше, высматривая хотя бы намек на вход в камеры для пленных.       Тав чертыхается в мыслях: она не могла ошибиться. Это точно под замком Зарра, но строения настолько ветхие и заброшенные, будто о них никто не знает, или же они имению патриарха и вовсе не принадлежат. Астариона тут точно нет, и нужно двигаться дальше, выше и в самую глубь.       И вот через несколько лестниц, один полуразрушенный коридор и несколько таких же обвалившихся залов, дроу видит отблеск света вдали. Затем — слышит легкое копошение где-то сверху. И, пройдя до конца, задирает голову вверх. Парочка из шаритки и баалистки — в самом низу огромного зала, высеченного в камне. По краям — непроглядная пропасть, откуда в лицо дует ветер и развевает волосы. И лишь сверху под гигантским каменным сводом виднеется слабо освещенный мост. Стало быть, вход в имение на том уровне, а про запечатанный вход в канализации Касадор мог и не знать. Кто-то другой зачаровал? Тот, кто строил это имение до него?.. — Заклинание телепортации знаешь? — «Туманный шаг» читаю по свитку, — тихо отвечает полуэльфийка.       Кивнув, дроу кастует заклинание полета: простое, практически базовое, но тратить драгоценный ресурс неприятно. Черт знает, чем обернется встреча с вампиром, еще и довольно сильным на магическом поприще. И, коснувшись пола верхнего этажа, стремительным шагом направляется по мосту к единственной двери. Шаритка едва поспевает следом.       Брови чародейки сдвигаются к носу, когда за дверью она находит не выход к верхним этажам имения или вампирскому лорду лично, а лишь еще один проход. В нос бьет застоялым, омерзительным смрадом нежити, и Таврин брезгливо закрывает нос рукавом. Шум, на который шла парочка из дроу и полуэльфийки, усиливается. Где-то позади нервно вопрошает Шэдоухарт: — Зачем ему пленники?..       И правда. Весь коридор состоит из камер, несчетного их количества. За прочными, вибрирующими от магии прутьями заключены… сколько тут голов? Невозможно подсчитать. Один из пленных опасливо придвигается ближе к прутьям решетки и буравит баалистку взглядом. Тав впивается своим в ответ. И узнает на изувеченном болезненном лице нечто, отдаленно похожее на инфернальные руны.       Что за черт? Этого определенно точно не было в договоре, что она читала. Чародейка подходит ближе. В ответ пленник шарахается прочь и неминуемо впечатывается спиной в другого заключенного. — Молю! Не трогай! Мы ничего не сделали!       Тав замечает клыки. Кирпичики наслаиваются друг на друга, и некоторые вопросы отпадают сами собой. Очевидно отродья. И тоже отмеченные. Сознание уже рисует самые худшие сценарии, и баалистка нервно сжимает губы. — Где Зарр?       Не нужно быть особо зорким, чтобы углядеть, как он трясется от одного имени патриарха. Некогда перешептывающийся тюремный блок мигом затыкается и погружается в гробовую тишину. Таврин закатывает глаза и меняет тактику: — Я пришла убить вашего патриарха. Где он?       Вампирские отродья беззвучно кивают в сторону дальней двери. Судя по размерам, этот вход парадный. Значит, вдоль стены должны быть и другие двери, поменьше и менее приметные. Баалистка принимает ответ и продолжает допрос: — С ним был белокурый эльф? — Обманщик! — Куртизан! — Совратитель заодно с мучителем!       Видимо, увидев в баалистке чудесную спасительницу, отродья начинают галдеть. Буквально орать, выкрикивая самые грязные, мерзкие, нецензурные и просторечные оскорбления. Наперебой и кто во что горазд. Шэдоухарт дергается в сторону, не ожидав такой реакции, а Тав требуется пара секунд. Вдохнуть, выдохнуть, успокоиться и пытаться не думать, что, вероятнее всего, по крайней мере часть этого сброда была притащена сюда Астарионом лично.       Не получается. Разозленная дроу разворачивается и стремительным шагом пересекает коридор. — Спаси нас! Пожалуйста! — Помоги!       Избранная Баала усмехается в ответ. Никакого спасения вы не получите. Как минимум потому что баалистке не нужна орава изголодавшихся до крови ртов в ее городе. Как максимум — потому что в одном из сценарием спасать будет уже некого. — О чем они орут? — Шаритка наклоняется ближе, чтобы ее вопрос точно слышали за гвалтом и истерией. — Это не моя история, — морщит нос чародейка. — Заходи через дальний вход и лови момент.       И кладет ладонь на ручку огромной двери.

***

      Тело больше не слушается, и обессиленный бледный эльф может лишь водить взглядом по сторонам и пытаться понять, что происходит. Как он умрет, при каких обстоятельствах и насколько это будет больно? Покажет лишь время.       Огромный турмалиновый зал словно был создан для подобных ритуалов. Высеченный в камне, не пропускающий солнечного света, уходящий куда-то глубоко под землю по краям. В центре огромной арены по-идиотски стоит многовековой гроб, такой же древний, как и хозяин имения. Астарион смотрит по бокам. Вот они слева направо: родные и любимые братья и сестры. Вампирское отродье задерживается подольше лишь на одном, узнавая в седьмом и заключительном пленнике камердинера. Хозяин не вынес потери Петраса и обратил своего слугу в отродье? Что ж, рушить чужие судьбы — в его стиле.       Вампирский патриарх чинно ходит по каменной арене, накладывая одному ему ведомые заклинания. Непомерно высокий для эльфа, жуткий и такой довольный. Огромный посох с латунной летучей мышью на навершии чуть сверкает каждый раз, как Зарр выговаривает очередное заклинание. Касадор не считает нужным рассказывать своим рабам об уготованной им участи: а зачем? Лишь время тянуть.       Патриарх становится в центр турмалинового зала, втягивает носом воздух, прикрывает глаза и начинает: — Ecce domi…       Лорда Касадора Зарра бесцеремонно прерывает скрежещущий звук открывшейся двери. Желваки играют на скулах, а хищные глаза сужаются еще сильнее. Явилась все-таки. Обошла всю охрану. Нарушила великолепный в своей инфернальности ритуал. Добралась до самих турмалиновых залов, о которых патриарх никому не говорил. Каким образом?       Походка чародейки — тяжелая, взгляд одновременно обжигает и заковывает в айсберги. Ей требуется секунда увидеть картину ритуала целиком, чтобы рассвирепеть еще сильнее и спешно спуститься с длинной лестницы прямо на арену. Словно не простая сектантка, а хозяйка этого чертового мира, что может позволять себе такие вольности. — Миледи Избранная изволила почтить церемонию своим присутствием? Она закрыта для чужих очей. — И я вижу, почему, — шаг вперед и сведенные брови. — Ты знаешь, зачем я здесь, Зарр, — и кивает в сторону бледного эльфа. — Заявляешься в мою обитель за моим рабом и смеешь молвить условия? — Молнии сверкают в хищных узких глазах. — Ты всегда была омерзительной.       Касадор ненавидит баалистку всей своей неживой сущностью. Если бы можно было присвоить каждому смертному греху телесную ипостась, то серая сука определенно была бы гордыней. Надменная, ослепшая от регалий и статусов, постоянно ставящая условия и несговорчивая — и даже сейчас, находясь в чужой обители, на чужой территории, она ведет себя как дома. — Взаимно. Я даю тебе десять секунд обдумать свой дальнейший шаг, иначе ты отправишься к праотцам, так и не завершив ритуал. И даже Мефистофель тебе не поможет.       На секунду в багровых узких глазах плещется страх. Зацепила, задела за самое больное. Заставила усомниться в надежности тайн, о которых Касадор не говорил буквально никому. Выведала значение шрамов? Но как докопалась до сути? — И откуда же у баалистских блудниц такие глубокие познания? — Не один ты умеешь искать нужное. Время заканчивается.       Касадор планировал, что успеет завершить ритуал до прибытия гостей. Рассчитывал, что сектантка пойдет через один из наземных известных ей ходов и неминуемо попадется. А если и расправится со всей охраной — истратит весь свой немногочисленный и скупой на заклинания магический ресурс. Но неведомым патриарху образом она пробралась через все препятствия и смеет стоять напротив, открыто бросая вызов.       Она портит абсолютно все, но так даже интереснее.       Время заканчивается, а вслед за ним и терпение дроу. Таврин резко взводит ладонь в магическом пассе и высекает искру. Метнуть шар света прямо над сводом каменных стен, заставить Касадора и всех его отродий гореть от одного заклинания, чтобы с жестоким упоением наблюдать, как кожа тлеющими шматами слезает с вампирского тела. Дымясь, слепя глаза и забиваясь в нос тухлым горелым смрадом нежити. И…       Вспышка заклинания рассеивается на ходу. Дроу моргает в непонимании. — Ужель ты думала, сектантское отродье, что о твоих трюках я не ведаю? Что не могу узреть, какими заклинаниями ты думаешь одолеть вампира? — Лицо вампирского лорда искажается в презрении. — Как предсказуемо и слабо.       И стреляет заклинанием в ответ. Тав едва ли успевает ответить контрзаклинанием, лишь наобум определяя его уровень. Некромантия, шестой уровень. Кажется, какое-то проклятие. Дуэлям среди магов ее никогда не учили — как и в целом не обучали магии. Все особенности чародейского таланта дроу изучала самостоятельно, методом проб и ошибок. Она не умеет лечить и колдовать иллюзии по щелчку, ей неведома магия льда или природы. Все ее заклинания обжигают, расщепляют и стирают в пыль. Убийственные, мощные, точные, эффективные… и такие предсказуемые.       Вспышка дезинтеграции также с легкостью отбивается патриархом. Ответная молниевая вибрирует на кончиках пальцев. Тав встряхивает головой, чувствуя, как закипает. Касадор едко, практически победно хохочет. — Неужто боги нынче настолько мелочны, что выбирают в Избранных всякую чернь? Именно поэтому сильнейшим благоволят дьяволы! — Латунная летучая мышь сверкает на навершии вампирского посоха. — А теперь позволь таинству случиться. И патриарх бьет посохом о каменный пол. — Почувствуй, узри, как рождается новый, совершенный вампир!       Каменные своды турмалинового зала вмиг чернеют. Сначала Тав просто видит, как пространство заволакивает мраком. Потом — слышит оглушительный треск и свист. Черная вспышка пролетает мимо и задевает щеку, оставляя мерзкий, длинный порез. Вторая проезжается по уху. А затем черное месиво из десятков, сотен, тысяч летучих мышей резко пикирует вниз. Оглушительно рокоча, хлопая крыльями, задевая, царапая, кусая и прорезая кожу. Они везде: в ушах, перед глазами, спереди и сзади. Забивают собой все пространство, не дают продохнуть, сконцентрироваться и вырваться. И это больно, до ужаса больно.       Касадор практически победно хмыкает, поворачиваясь обратно к заключенным отродьям. Рой кровососов — редкое, мощное заклинание. Такое не встретишь в магических книгах и не отобьешь контрзаклинанием — ведь для этого его нужно знать. Баалистку это не убьет — ведь на данный момент у лорда такой цели нет, — но рой нетопырей оставит ее истерзанное, обезображенное тело в тот момент, когда жизнь будет утекать из тела ее дражайшего отродья. Чтобы серая сука своими глазами видела, как умирает то, что она по чудовищной ошибке посчитала своим. А вместе с беглым отроком пропадет и ее омерзительная, слепая гордость и вера в себя и свою исключительность.       Закованный на своем постаменте бледный эльф чувствует, как сердце падает в пятки. Сюжет будто замедляется. Вот рой нетопырей пикирует вниз. Вот он сквозь визг и рокот летучих мышей слышит болезненный хрип Таврин. А вот хозяин медленно оборачивается и пересекается взглядом с Астарионом. — Ecce dominus!       Слова, обозначенные на последнем листе пергамента, что остался у Астариона, но так и не попал в руки к баалистке. Прочитанные тысячу раз, застрявшие в сознании и боголепно произносимые бледным эльфом в голове каждый чертов день. — Has animas offero in sacrifisio.       Пространство вокруг патриарха загорается ярким красным светом. Весь его силуэт утопает в кровавом, а шрамы на спине с неистовой силой начинают болеть. Гореть. Пылать, сжигая все тело. Астарион сжимает зубы и напрягается от боли, чувствуя, как собственное тело горит изнутри.       Неужели все закончится вот так?! — Nunc volo potestatem qu…       Резкая вспышка света загорается прямо над головой патриарха. Касадор сбивается, красные всполохи отступают, а вместе с ней и невероятная боль. Патриарх болезненно воет и закрывается одеждами, явно обескураженный вмешательством. Короткий взгляд за спину — рой нетопырей все еще кружит вокруг сектантки, не оставляя шанс на концентрацию на очередном заклинании.       Астарион чувствует, как ослабевает удерживающее заклинание. Кто-то с силой тянет его на себя, и заклинание поддается, освобождая отродье. Бледный эльф мешком падает на холодный пол. — Джен?..       Вместо ответа она тянет вампира на себя. Требовательно, сильно, кивая головой в сторону выхода. Бежать! И пинает от себя, уже стремясь освободить Далирию слева. Вампир гневно останавливает шаритку: нет времени на это! У них пара мгновений, прежде чем патриарх очухается! И…       Оглушительный рев заполняет стены турмалинового зала. Сотрясая каменные своды, закладывая уши и вселяя в нутро жутчайший страх. Парочка оседает на пол, не в силах пошевелиться. И может лишь наблюдать как из огромного роя кровососов на свет появляется силуэт неведомой твари. — Что. Это. Такое?! — Истерично лепечет отродье. — Это… — Дрожащим голосом подхватывает шаритка. — Форма Убийцы, полагаю.       Она не может знать наверняка, права ли в своих утверждениях, но о подобном трюке Шэдоухарт уже читала. Заметки о жизни Абделя Адриана упоминали Убийцу в нескольких периодах жизни почившего героя. Кто-то даже выносил описание этого явления в отдельную главу, с легкой руки расписывая, что такое Убийца, кому дарована настолько жуткая форма и…       И как ее получить. — Оно на нашей стороне? — Это твоя суженая, — ядовито цедит Шэдоухарт. — И она в ярости.       Баалистка разозлилась. Нет, вышла из себя настолько, что отпустила все тормоза. Убийца — чистое воплощение кровожадности, ненависти и хаоса. Форма огромной твари даруется самим кровавым папашей своему любимому порождению: достойному, сильному — тому, кто лучше всех с ней совладает. Ведомый искренней, разрывающей нутро яростью, потомок бога Убийств способен обернуться самой жуткой своей ипостасью, полностью вверяя свое сознание, тело и душу Отцу. И вечно сдержанная и контролирующая свои эмоции, сектантка сорвалась.       Огромная тварь, покрытая багровыми кровавыми разводами, скидывает с себя рой нетопырей, размазывая летучих мышей по каменному полу. И, вновь оглушительно рыча, набрасывается на патриарха. Шэдоухарт дергается, заклинание света спадает, но теперь оно и не требуется, ведь тварь буквально разрывает вампира. Раздирает мощными лапами одежды Зарра, отрывает руку и валяет вампирского лорда по полу, пачкая все пространство кровью. Своей, его, нетопырей — и продолжает с остервенелой яростью. Визги Касадора и попытки отбиться перемешиваются с рыком и скрежетом когтей Убийцы.       И Астарион бы рад возликовать, но…       Что, мать его?! Это Тав? Вот эта — та самая — Тав? В образе этой твари?! Да к ней же даже подойти страшно!       Вампирский лорд наобум стреляет вспышкой заклинания некромантии, и тварь теряется. Лишь на мгновение, но ему достаточно, чтобы обернуться черным облаком и улизнуть в приоткрытый гроб, покоящийся практически в центре турмалинового зала. Астарион закусывает губу: идиот. Касадору бы сорваться куда-нибудь далеко-далеко да зализывать раны, а он спешит в свой гроб! Бледный эльф порывисто бросается к гробу и задвигает крышку просто на всякий случай. И медленно, опасливо озирается обратно на чудовище.       Оправившаяся от заклинания тварь смотрит прямо на парочку из вампира и шаритки. Кровожадно. Совершенно не осмысленно. Израненная от роя нетопырей темная кожа блестит от крови, когда чудовище медленно наклоняется голову и хищно приближается. Как затаившийся перед броском зверь, что почуял кровь и не намерен оставлять в живых кого-либо. — Она не обернется собой обратно. Ее нужно вывести из этого состояния, — дрожащим голосом командует шаритка. — Помоги ей. — Кого? Это?! — Истерично заводит вампир, отходя за гроб подальше от твари. — Это — не Таврин! — Что, только красивую любишь? — Шэдоухарт подхватывает настрой. — А к обратной стороне своей пассии готов не был?       Бледный эльф сглатывает, переводя взгляд с шаритки на гроб, с гроба на чудовище. Тварь замирает в одном положении и приседает на задние лапы. Как затаившийся зверь. Тупой, сильный и кровожадный. Поверить в то, что этот монстр и есть дроу, вампир не может, но… — Тав?       Не отвечает. Только тяжело дышит и прожигает отродье ненавидящим взглядом. — Поговори с ней.       Легко сказать! Особенно когда делать это нужно не ей. Перебарывая страх и внутреннее отвращение, бледный эльф опасливо высовывается. — Тав, — и мягко, аккуратно делает первый шаг. — Это же ты, да?       Клыкастая пасть щелкает зубами в ответ. На острых клыках слюна перемешивается с кровью Касадора. — Тав, — второй несмелый шажок. — Успокойся.       Урчание. Утробное, злое и громкое. Когти Убийцы скребут по камню. Чудовище не двигается с места, словно замерев в одной позиции. Тяжело дышит, буравит вампира взглядом, рычит, но более ничего не делает. Вампир делает еще один шаг в сторону. — Ну же, радость моя! Посмотри: все закончилось. Все живы и здоровы.       Страшно, безумно страшно. За себя, за Джен, за неизвестность. За саму Тав. В нос бьет такой родной, привычной нюху кровью, и Астарион сглатывает: сейчас этот запах ощущать мерзко. Туша монстра испещрена порезами: от огромной зубастой башки до кончика длинного хвоста. Кровь стекает по телу вниз, блестит, окропляет пол, и отродье даже не хочет думать, как дроу выглядит сейчас.       Наверняка ужасно: вся в порезах, ссадинах и укусах. Наверное ей дико, просто невозможно больно. И за маской зубастой твари она скрывает все те эмоции и ощущения, что разрывают изнутри. — Тав, — голос вампира дрожит. — Ты же меня слышишь? Узнаешь же, правда?       Ему виделось, как они с широкой ноги заваливаются в поместье Касадора, легко его побеждают, а потом, совершив акт вознесения, отмечают событие выпивкой, смехом, облегчением и ночью страсти. Реальность преподносит совершенно иную картину.       Не хочется признаваться самому себе, но ему больно. За то, что он видит. За то, чем это обернулось. И за то, что сейчас происходит. В ее спасении вампир ограничился одним арбалетным болтом. Ее акт помощи обернулся увечьями и болью. Не кривя душой, Астарион скажет: он бы точно, абсолютно точно не хотел такого исхода.       А если она не вернется? Останется вот этим тупым, диким созданием? Не узнает ни Астариона, не заговорит с ним, не процедит что-то едкое в ответ? Не задаст очередной сбивающий с толку и неуместный вопрос? Не впадет в ступор с его выверенного флирта? Не прочитает очередную историю на ночь? — Прошу тебя, радость моя, — вампир закусывает губу и подходит совсем близко. — Вернись обратно. Ты нужна мне.       А ведь его приняли таким, какой он есть: слабым, немощным, с ног до головы провонявшим смрадом нежити и чужими телами. Все свои худшие стороны вампир показал без прикрас в самые первые дни знакомства. И если обратная сторона — худшая сторона — его пассии выражается в форме гротескного, огромного чудовища, то он может лишь принять это в ответ. Принять, но не оставить в таком состоянии.       Астарион тяжело, горестно вздыхает: — Очень нужна.       И робко притрагивается к башке твари ладонью. Чудовище вздрагивает, резко отскакивает в сторону, скребя когтями по камню пола, и болезненно, оглушительно рычит. В лицо бьет всполохами ветра, в воздухе мерцает отблеск магии, что-то лопается — и мгновение спустя тварь словно разрывает на куски, обнажая серый силуэт. Полностью покрытый кровью, израненный и такой родной.       Дроу тяжело, прерывисто дышит, взгляд хаотично мечется исподлобья, а все тело дрожит то ли от накатывающих эмоций, то ли от количества порезов, оставленных заклинанием патриарха. Вообще ни о чем не думая, вампир подрывается к чародейке и заключает в объятия. Настолько крепкие, что дама закашливается и легонько стучит по плечу вампира. Хватка лишь ненамного ослабевает, и Астарион уже привычным для него жестом зарывается носом в волосы баалистки. — Ты меня сейчас задушишь, — хрипит Тав. — Терпи, радость моя.       И плевать на все остальное: патриарха, улизнувшего в закрытый гроб, кому еще предстоит испытать гнев бледного эльфа; полуэльфийку, к которой у вампира слишком много вопросов; остальных отродий, так и висящих в одном положении. Секунды идиллии у него не отнимет никто. — Где Зарр? — Слинял в свой гроб зализывать раны, — усмехается вампир. — Добивай его и пойдем отсюда. Я очень устала. — Я освобожу остальных, — голос шаритки звучит из-за спины. Полуэльфийка проскальзывает к ближайшему отродью и уже было тянет на себя, пытаясь вызволить из заточения подобно бледному эльфу.       По спине Астариона проходит мерзкий холодок. Все теплые эмоции резко испаряются, освобождая место иным. Страху, безумному страху не успеть. — Стой!       Вампир отстраняется от обессиленной чародейки и подскакивает к каменному гробу Касадора. — Не трогай их. Ничего не трогай!       Полуэльфийка непонимающе хлопает зелеными глазами и переводит взгляд с Астариона на отродье и обратно. Темные брови сводятся к переносице, когда она понимает: что-то тут не так. — Дамы, прекрасные дамы, — неловко заводит вампир, размахивая руками. — Давайте мы сделаем так: вы поможете мне в осуществлении одной ма-а-а-аленькой авантюры, а взамен… — Отродье криво усмехается, пытаясь выглядеть обворожительно. — Увидите сами. — Астарион, — цедит баалистка хриплым голосом. — Нет.       Видят боги, ему стоит огромных трудов не скривиться от очередного запрета. Кто она вообще такая, чтобы ему что-то воспрещать? Ну да, желанная дама сердца, спасительница его шкуры, но разве он давал ей разрешения копаться в его теле? Подсаживать чертову личинку в его мозги?       Так с какой стати он должен слушаться, когда решается его судьба? — А тебя, моя дорогая, я попрошу просто не мешать, — и это звучит ядовито. — Джен, подсобишь? — Что, черт возьми, происходит? — Вскидывается полуэльфийка. — Вампирское отродье хочет сменить один поводок на другой, — хмыкает чародейка. — Совершенно не зная, как это сделать по уму. — А вот тут, радость моя, ты совершенно не права, — искры азарта плещутся в практически горящих рубиновых глазах. — Ладно, — сдается шаритка. — Что нужно делать? — Держи этого ублюдка.       И, приложив немного усилий, отродье вновь сдвигает крышку гроба. С грохотом та падает на пол и раскалывается по центру. Шэдоухарт вздрагивает и заглядывает внутрь. Лорд Касадор Зарр, влиятельнейший деятель и патриарх самого значимого вампирского ковена, выглядит просто омерзительно. Его одежды подраны когтями сектантского чудовища, сквозь лохмотья проглядывают едва покрывшиеся коркой раны, хищное лицо напоминает месиво из синяков, ссадин и порезов. Патриарх тяжело дышит, замерев в гробу и впав в вампирский целительный транс. Непозволительная роскошь в данной ситуации. На что он вообще рассчитывал? Что его побега не заметят? Не заглянут внутрь нелепо стоящего по центру зала гроба?       Астарион сплевывает рядом и, абсолютно не церемонясь, вытаскивает бывшего хозяина за волосы. — О, нет, не будет тебе целебного сна. Подъем!       Касадор на ходу выплывает из транса и грубо падает, оббивая коленями каменную кладку. Из-за пояса выпадает кинжал и, звеня металлом, отскакивает от камня. — Убери от меня свои руки, червь! — Ха! Это не я по уши в дерьме и крови. Держи его.       Сосредоточенная шаритка наседает сверху на Зарра, придавливая весом. Касадор дергается, пытаясь вырваться или цапнуть острыми клыками, но физические силы подводят патриарха. Астарион хищно прищуривается и прожигает Зарра взглядом.       Вот, значит, как. Великий, могучий, вселяющий ужас и трепет лорд Касадор Зарр. Потрепанный настолько, что можно спутать с избитым нищим. Жалкий, прямо как…       Прямо как сам Астарион когда-то. Побитая псина, стоящая на коленях и лишенная сил. Вампирское отродье подхватывает выпавший клинок и болезненно хмыкает, рассматривая трофей. Касадор называл это по-разному: когда-то иглой, когда-то пером, когда-то Рапсодией — и высекал чертовы шрамы на спине каждого раба этим клинком. Бледный эльф вскидывает подбородок: — Знаешь, хозяин, а ведь я знаю о твоем ритуале. В мельчайших деталях и подробностях. Настолько, — лезвие Рапсодии сверкает в ладонях. — Что могу провести его сам. — Безмозглый пес так и не научился трезво мыслить? — Скалится патриарх. И даже в согнутом положении он остается чертовски опасным. — В договоре нет ни единой лазейки. Проведешь ритуал — пойдешь на убой, как тебе и было уготовано.       Ах, если бы. Ненависть сверкает в глазах Астариона, и он отдает следующую команду: — Джен, дорогая, разорви эти лохмотья. Мне нужна спина, — и, присев на корточки рядом с бывшим хозяином, едко заводит, — Я хочу, чтобы ты страдал. Чтобы прочувствовал на своей шкуре, как это больно. И чтобы осознавал, что с тобой произойдет.       И, завалив патриарха на живот, садится сверху и втыкает кинжал в спину. Громкий, оглушительный вопль Касадора звенит на весь турмалиновый зал. Мелодия, амброзия для ушей! Омерзительная стылая кровь нежити заливает спину, тонкими струйками стекает на пол, но бледному эльфу этого мало. Стряхнув кровь с клинка, Астарион продолжает мучительно медленно.       Он зазубрил рисунок собственных шрамов так дотошно, что видел его в кошмарах, выводил пальцем в воздухе и испещрял листы пергамента каждый чертов день. Всматривался в каждую черточку, выведенную Скелеритасом в момент просьбы. Дворецкий клялся жизнью своей госпожи, что набросок полностью, детально повторяет шрамы, и Астарион верил. Разбуди его ночью — и он вслепую нарисует эти руны, значение которых знает, но не может прочесть. Воображал, как высечет их на спине патриарха, и вот момент торжества настал. Кровавый, сопровождаемый воплями и такой приятный.       Что думают другие отродья, не способные ни двигаться, ни кричать? А Джен? А Тав?       А что до остальных пленников, которых милостивый хозяин познакомил со своим рабом? Сколько их? Кажется, почти семь тысяч? Вампир хмыкает себе под нос: плевать. Они давно мертвы. Все до единого. Ни один из них ничего и никогда не значил для вампира, и отпускать из клеток их никто не будет. Им уготовано пойти на убой, так пусть послужат благой цели.       И, мучительно медленно выводя последнюю дьявольскую закорючку, вампирское отродье встает на ноги. Вытаскивает из гроба любимый посох патриарха с латунной летучей мышью. И, взмахнув так, как делал это сам Зарр, приковывает вампира к постаменту. Тому самому, где не так давно был заключен сам.       Астарион бросает последний взгляд себе за спину: выражение лица полуэльфийки напряженное. Она определенно точно не понимает ни сути ритуала, ни действа, совершенного бывшим рабом над своим хозяином. Не понимает, но не вмешивается, и на том спасибо. Таврин… все так же недвижимо сидит на холодном каменном полу. И ее эмоции прочитать невозможно. Взгляд, выражение лица, язык тела — дроу словно замерла мраморным изваянием и превратилась в тот самый могильный серый камень надгробия. Астарион отворачивается.       Плевать на всех. — Ecce dominus! Has animas offero in sacrifisio Nunc volo potestatem quam polliticus es mihi.       Тело обволакивает красное свечение, воронка воздуха и искрящейся мощи закручивается вокруг вампирского отродья, и тело, — ах, это бренное немощное тело! — впервые за столь долгое количество времени ощущается сильным. По-настоящему сильным. Бурлящим от мощи. Проходящая сквозь само естество вампира сила окутывает, впитывается, пылает в костях и мышцах. Сквозь ворох эмоций и ощущений Астарион видит, как один за другим лопаются тела отродий. Легко, словно состоят из жидкости. Не оставляя ни целых кусков тела, ни костей, ни органов. Встретившись в последний раз взглядом Касадора, Астарион с болезненным удовольствием смакует те секунды, когда тело Зарра надувается подобно бурдюку для воды и взрывается кроваво-мясным пятном. Капли крови падают на лицо бледного эльфа.       Кровавая воронка исчезает, впитавшись в вампирскую суть, и Астарион тяжело выдыхает, прикрыв глаза. И чувствует жар. Бледная ладонь стирает попавшую на лицо кровь… и эльф осекается. Потому что чувствует, что жар исходит от него. Притрагивается к левому боку и ощущает биение сердца. Не то замедленное, присущее вампирам, а по-смертному быстрое. До тонкого слуха доносится тихий выдох, и эльф оборачивается, награждая шаритку победным взглядом.       Получилось! Сработало! И сила — эта чертова сила! — плещется внутри, рвется наружу и взывает к себе! Астарион истерически, злобно и несдержанно хохочет, не в силах сдерживать эмоции. Как же это все приятно! — Вы не представляете, как велика моя благодарность, милые дамы, — благоговейно выдыхает вознесшийся вампир, скалясь во все тридцать два. — Это было сложно, бесспорно, но мы справились. — Что это вообще было?.. — Сконфуженно выдает шаритка. — Рождение вампира нового вида.       И летящей походкой Астарион подплывает к баалистке. Склоняется над Таврин и заглядывает в глаза: — А ты переживала. Смотри, радость моя: все просто прекрасно, — вампир брезгливо снимает с волос чародейки кусок плоти нетопыря. — Пошли: отмоемся и залижем твои раны, — и игриво облизывается.       Но в ответ получает совершенно не то, что ожидал. Астарион думал, что она будет злиться. Примерно с минуту после вознесения. Будет переживать, оценивать риски, стрелять недовольным взглядом — словом: осуждать за неповиновение. Предполагал, что по завершении она выдохнет, обнимет новообращенного вампира покрепче и промурлычет на ушко что-то наподобие «Теперь ты идеален» да забудет о своих словах. Но реакция баалистки сбивает с толку. — Откуда ты знал такие подробности о ритуале? — Скажем так: ты видела только то, что тебе следовало знать. Взаимовыгодные сделки, помнишь?       Тав отстраняется и впивается в вампира уязвленным, оскорбленным взглядом. Секунда, другая — и ледяная сталь сверкает в сером. — Сделки, значит, — баалистка выплевывает фразу. — Катись ко всем чертям. — Не строй драму на пустом месте, Тав. — Таврин. Меня зовут Таврин. Для тебя — Избранная Баала.       Вампир тянет было ладонь к чародейке, но та резко отбивает прикосновение. И, ощетинившись, цедит: — Время сделок закончилось.       Дроу отстраняется и неловко поднимается на ноги. И, оставляя кровавые следы на каменном полу турмалинового зала, хромающей походкой уходит прочь.