Прелюдия

      Тяжелая бутылка вина с громким звуком ставится на стол. — Корабли лавировали-лавировали, да не вылавировали.       Новоявленный вознесенный вампир закатывает глаза от четко произнесенной скороговорки. И когда она уже опьянеет?       Суть проста: проиграет тот, у кого первым начнет заплетаться язык. Выговорил скороговорку — поздравляем, ты заслужил право задать вопрос. В отношениях полуэльфийки и вампира иначе быть не может: события последних недель породили уж слишком большую пропасть из недосказанностей. Тем не менее, интерес слегка перевешивает недоверие, и это взаимно. Посему помолчав да побуравив друг друга взглядами, вампир и шаритка приняли самое взрослое и обдуманное решение из всех возможных: пить на вопросы.       Они пересекаются раз в несколько дней — и полуэльфийка тщательно выбирает время для вылазок, чтобы никто не заподозрил неладного и не отследил ее перемещений, — и каждый раз их общение начинается с неловкого молчания, перетекающего в алкогольно-вопрошающую негу. Уходит Шэдоухарт захмелевшая, но в той степени, чтобы протрезветь по пути до ее логова. Вопросов при таком раскладе много быть не может, и это устраивает обоих. — То есть я правильно понимаю: ты получил свободу, защиту, крышу над головой и пищу в неограниченном количестве, — шаритка загибает пальцы. — Узнал секрет бывшего хозяина, научился ходить при свете дня, развлекался в постели со своей протеже, чтобы… в конце просто ее использовать?       Астарион морщит нос. Ну да, примерно так и было. Исключая кучу ма-а-аленьких фактов навроде все еще сидящего в мозгах паразита или, например, того, что он и сам спасал баалистку из лап смерти. Вместо ответа вознесенный вампир мычит что-то неопределенное. — И теперь ты совершенно серьезно сокрушаешься и вопрошаешь, почему тебя послали к черту? — Боги милосердные, — вымученно стонет бледный эльф. — Я понимаю, почему. Но я не понимаю, отчего так драматично! — Это предательство, Астарион, — по-женски умудренно поясняет шаритка. — Будь я из секты баалистов, размозжила бы твои мозги по полу. — Мы квиты, — едко отбивает вампир. — Она копалась в моем теле без моего согласия, я сделал выбор без согласия ее величества. И чувствую себя пре-вос-ход-но. — В самом деле? — Язвит полуэльфийка. — Пьешь целыми днями, не вылезаешь на божий свет и ничем более не занимаешься. Это — твое «превосходно»?       Новоявленный вампир может лишь скривиться от ремарки. Ничерта она не понимает. Будь дело в одной обиженной женщине, все было бы куда проще. Но корень проблемы сидит намного, намного глубже.       Первые несколько суток после вознесения Астарион провел в прострации. Пелена возбуждения от притока новых вампирских сил прошла, и настало время осознания. Кто он теперь? Что может? Каково его место в жизни? Чем теперь будет заниматься? И еще тысяча прочих, наперебой орущих вопросов. Вкус сил и свободы оказался слишком непостижимым для того, кто столько лет пробыл в неволе. И, прохаживаясь по теперь уже его имению, новоявленный вампир становился лишь мрачнее.       Взять хотя бы сам замок. Старый, опротивевший и такой огромный — Астарион никогда не считал имение домом и возвращался обратно лишь по зову хозяина. Теперь же абсолютно все принадлежит ему. Можно замуровать псарню, перестроить замок до последнего кирпичика, обустроить все так, как видится идеальным, но… зачем? Это место напоминает о поганом слишком сильно, чтобы пытаться. И оттого ходит вознесенный вампир по этим холодным залам да не знает, что делать с привалившим счастьем.       Сегодня, как и всеми этими неделями ранее, имение абсолютно тихо и пусто. Ни редких слуг, ни крадущихся по коридорам отродий, ни мелодии осточертевшего клавикорда — словно и без того полуживое имение умерло окончательно. Поэтому, предоставленный сам себе, вампир пялится в одну точку целыми днями, лениво перебирает бумаги Зарра да запивает одиночество.       И спасибо Шэдоухарт, что хоть немного скрашивает серые будни своей компанией. — На дворе — трава, на траве — дрова. Не руби дрова на траве двора, — Астарион заминает тему, лишь слегка ощущая, как кончик языка немеет от очередного глотка спиртного. Пока что еще может нормально выговаривать, но еще один заход — и сегодняшний сеанс вопросов и ответов закончится. Особенно с учетом, что в отличие от шаритки вампир пьет далеко не вино.       Вместе с вновь пришедшими вкусами смертной еды появилось и такое же по-смертному быстрое опьянение. Почему это происходит, бледный эльф не ведает, и кому задать вопрос, также не знает. Точнее знает, но делать этого не будет принципиально. Шаритка же этим нюансом нагло пользуется, практически уравнивая их шансы на алкогольном поприще. — Как тебе пришло на ум такое по-плебейски идиотское имя, как Джен?       Нет, это он не забыл и не замял. Нет, от вопросов о своей истинной натуре она не отвертится. И да, вампир будет продолжать докучать шаритке раз за разом, пока она не докажет искренность своего якобы дружеского отношения. — Просто первое попавшееся имя, — жмет плечами полуэльфийка. — Короткое, легко запоминающееся, ничем не выделяющееся.       Она рассказывает о себе столь же неохотно, как это делает сам Астарион. По чайной ложке, прикрываясь догмами своей богини и потерей своих же воспоминаний. От Шэдоухарт Астарион узнал лишь основное: поручили подружиться с вампиром, узнать о нем как можно больше, чтобы… вот тут версии расходятся. Жрица уверенно заявляет, что все дело в Тав, но вампиру кажется, что здесь зарыто что-то еще.       И пора бы ему уже вскрыть и этот гнойник. — Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла, — скороговорка с легкостью отскакивает от зубов. Шэдоухарт задумывается над вопросом чисто для виду. — Что планируешь делать со своей жизнью? Когда выйдешь из запоя, разумеется. — М-м-м, дай-ка подумать: приватизировать все Зарровское наследие на новое имя, заручиться связями, разбогатеть еще больше и предаваться гедонизму всю отведенную вечность. — То есть не выйдешь, — Шэдоухарт картинно закатывает глаза. — А если серьезно?       А если серьезно, то сказанное ранее практически правдиво. Новоявленный вампир прошерстил все официальные бумаги, что причитались Касадору как гражданину города, лорду и помещику, прикинул примерный черновик заявления о передаче наследства и набросал в голове примерный план. Подделать тут, потрепать языком там, заглянуть в глаза нужным лицам — и готово. С остальным же дела идут кратно сложнее. — Понятия не имею, — признается вампир. — У меня впереди бесконечно много времени. Что-нибудь да придумаю.       Будучи слабым отродьем без гроша в кармане, бледный эльф воображал себя в самых разных профессиях: от парфюмера до совладельца игрального клуба или наемного убийцы. Став вознесенным вампиром, он абсолютно потерял мотивацию к чему-то стремиться. Какой смысл начинать с низов, когда у тебя уже есть все блага?       Со связями все еще паршивее. К нему абсолютно точно будут вопросы у аристократии местного разлива. Кто таков, откуда взялся, по какой причине сгинул Касадор Зарр, чем новоявленный лорд может быть полезен и что может предложить. И по сути… ничего? — Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет, — бросает Астарион.       И решается на провокацию. — Тав слишком сильно хотела с тобой познакомиться. Почему?       Вопрос с подвохом. Шэдоухарт не удивляется тому, что когда-то вампирское отродье спокойно разгуливало на солнце средь бела дня. Не задалась этим вопросом после вознесения. Весьма очевидно дала понять, что знает слишком много и многих. Ее вопросы про дроу всегда были заданы аккуратно, как бы между делом — но именно сейчас у вампира есть практически все необходимые куски пазла, чтобы их сложить.       Практически.       И когда вместо ответа шаритка указывает себе на висок, Астарион понимает: все-таки что-то в иллитидских паразитах будоражит не только баалистку. — Мне пора, — полуэльфийка встает из-за стола, прерывая взаимный допрос на ничьей. — Сдаешься, дорогая? — Только на этот раз. У меня важная встреча вечером.

***

      Огромная бадья, наполненная кровью вперемешку с водой, выливается в каменный бассейн, практически наполняя до краев. Какая по счету? Никто не считал. Критическим взглядом глава культа баалистов оценивает уровень жидкости. Точно потребуется еще бочка.       Ее воля — и ниша была бы полностью залита кровью. Ничем не разбавленной, густой и темной. Но реалии диктуют иные условия и приходится изворачиваться. Впрочем, уловка работает, и все новоприбывшие нечестивые убийцы впадают в экстаз, только завидев количество красного в бассейне, а значит Таврин все делает верно.       В последнее время ей хочется контролировать абсолютно все и всех. Пройтись по руинам подземного города дважды в день, — утром и вечером — заглянуть в питейную и просмотреть ассортимент, прошерстить часть канализаций по границе причитающихся территорий — и так каждый день. Разумом дроу понимает, что такими темпами скорее свихнется, чем снова наведет порядок, но изо дня в день продолжает.       Сегодня досталось Трибуналу Убийств, который глава культа по неведомым для себя причинам оставляла без внимания слишком долго. Первое, что Таврин учуяла уже на входе — невыносимую вонь. Так смердит свернувшаяся, начавшая гнить кровь да стоялая вода. Потом увидела торгаша, что услужливо предлагал новоприбывшим ассасинам свои скромные товары по совсем не скромной цене. Паршивого качества, зато «лично от культа». Приказа вести дела в Трибунале отдано не было, и башка торгаша полетела первой. В буквальном смысле и без дополнительных уточнений.       А затем пришла пора местного персонала. — Столь пристальное внимание к священному Трибуналу Убийств меня озадачивает, дитя крови, — грозная фигура Саревока Анчева возникает за спиной и закрывает главу культа тенью. — Новоприбывшие чинят беспорядки? — Просто решила навестить свою родню, — кидает дроу, полная самых разных мыслей. — И вижу, что не зря. Почему на месте Священного Трибунала хлев?       Всегда им был. Не по чистоте камня и свежести крови в бассейне, но по смыслу создания и контингенту. Таврин ставила целью навести порядок: отделить фанатика от сброда, достойного культиста от бесталанного растлителя, а преданного служителя — от предателя. И каким-то невероятным образом получилось так, что все предатели когда-то были отродьями Баала. Единожды решившие присвоить себе божественное, но прогоревшие на своей жадности и свергнутые с небес на самое дно. Воскрешенные самим богом убийств и привязанные к нему рабской цепью. Не живые, но и не мертвые — вечные слуги, не способные на предательство или обман своего Отца.       Взять хотя бы Амелиссан — бывшая правая рука Баала, что когда-то уничтожала других отродий ради воскрешения владыки, но столь отчаянно захотевшая его сил. Когда-то сильная, отчаянная и опасная — а ныне всего лишь призрак, обитающий в катакомбах Трибунала. Подальше от святыни, от настоящего культа — и все потому, что ни сам Баал, ни Таврин не терпят предателей.       А сам Саревок? Позарившийся на божественное, стравивший два государства — и все ради силы, что никогда не была ему предназначена. Реликт ушедшей эпохи, что все еще звучит на устах как страшилка, но по факту не вселяет ничего кроме омерзения.       Они могут быть хоть сто раз значимыми личностями в истории кровавого культа, но для Таврин останутся нижайшими. Недостойными нормальных ролей, условий и общения. И Смотритель Трибунала — главный среди скота, которого баалистка никогда более не допустит до святыни. — Запах крови преследует всякого адепта нашего Отца всюду, где бы они ни появится, и аромат гниющего тела служит ему амброзией от совершенного деяния. Сдается мне, Избранная, ты ищешь чистоту не там, где тебе следовало бы.       Таврин дергает бровью от такой наглости. — Участь смотрителя Трибунала заставила тебя забыть, как стоит разговаривать с Избранной твоего бога?       Чародейка разворачивается к Анчеву, состроив самое презрительное лицо из всех возможных. — Быть может, отлучение от Трибунала всколыхнет нужные воспоминания?       Но в ответ Саревок лишь позволяет себе легкую, практически меланхоличную улыбку. Как если бы он действительно был ей любящим заботливым дядюшкой, что умиляется с проказ несмышленного дитя. И это раздражает еще больше. — В тебе столько потенциала, Избранная. Ты практически совершенна. И я не удивлен, что Отец любит свое чистейшее порождение сильнее прочих. Настолько сильно, что готов прощать тебе смертные привычки, от которых иной почитатель бы был низвергнут в то же мгновение.       Смотритель Трибунала заводит руки за спину и проходится по краю почти наполненного кровью бассейна, погруженный в меланхолию. Дроу молчит, не сводя глаз с Саревока. — Скажи мне, сестра по крови: что ты чувствовала, когда умерщвляла тело Орин?       Омерзение. Ненависть. Оголтелое желание отомстить за неповиновение. И едва скребущую в глубине души боль за предательство. Целый ворох эмоций, который настоящий Избранный не должен испытывать. — Это было восхитительно. Никогда не чувствовала себя счастливее, чем в момент пересчета ее пар ребер.       Отродья Баала были созданы лишь с одной целью: убивать. Ради себя, своего создателя, ради своих соблазнов — и иного пути у них нет. Древний замысел кровавого бога должен был быть исполнен, и Баал сделал все, чтобы нечестивые дели исполняли его волю. И каждое убийство кровного родственника — святое в своем осквернении дело.       И видится Таврин, что ее отношение к убийству и такие омерзительные привязанности — не что иное, как сбой в системе. О котором не должен знать никто. — Лжешь, дитя убийств, — басит Анчев. — Иначе ты бы сделала это намного ранее, — рогатый шлем грозно блестит в свете свечей. — Получить благословение Баала… каждую ночь я лежу, не смыкая глаз, и вновь пытаясь представить, каково же это. И каждый раз чувствую, что упускаю что-то важное. Ведь вся любовь и благословение нашего Отца принадлежат той, кто не понимает его догм.       Зрачки глаз дроу сужаются, а тело напрягается. — О, теперь я понимаю, кто из раза в раз внушал своей внучке столь идиотскую идею пойти войной на Избранного, — Тав хищно усмехается. — Ты знал, что у нее не было ни шанса. — Разумеется. Воля Баала абсолютна: сильнейший из его потомков станет Избранным. И так, пока не останется один, по-настоящему достойный. Ты оказала мне огромную услугу, дитя убийств. А помнишь ли ты, как решается судьба культа? — Саревок, — Тав дергает бровью. — Уж не собираешься ли ты назначить поединок? У тебя не хватило сил даже справиться с собственной внучкой.       И в ответ Анчев лишь басовито хохочет. — И это я слышу от той, что убила знаменитого Абделя Адриана руками Виеканга? Думается мне, что у нас шансы одинаковые.       И вытаскивает из ножен тяжелый меч. — Наш поединок решит исход здесь и сейчас. А убив тебя, не внимающую догмам Отца, я вновь докажу, что достоин. Таков путь Баала. — Идиот.       И Саревок разворачивается, готовясь в один прыжок добраться до чародейки и разрубить хрупкое тело напополам. Тав едва успевает среагировать и уворачивается от замаха. Тяжелый меч врезается в колонну, и у дроу есть пара секунд на заклинание. Достав короткий кинжал, Тав делает быстрый надрез на ладони. Магия крови — опасная практика, неизменно требующая жертвы, но столь же сильно награждающая взамен. А если объединить ее с другими чародейскими навыками…       Дроу встречается с Анчевом взглядом и мерзко, нервно усмехается. Проводит короткий пасс окровавленной ладонью. Жертва принесена, и магия крови работает вместе с заклинанием обледенения. Саревок замирает на месте. Рогатый шлем покрывается коркой инея. Кровь в теле смотрителя Трибунала замедляется, загущается, и как будто Тав слышит и ощущает этот процесс. Еще один пасс ладонью — и металлический доспех изнутри пробивается кровавыми глыбами, вылезшими из тела.       Кровь — не только приятная глазам и сердцу жидкость. Это еще и ресурс, что подчиняется магии как и любая другая стихия. Кровь можно заставить бурлить в теле, вскипать, обжигая тело изнутри. А можно заставить понизиться до той температуры, когда жидкость станет тяжелой, покроется льдом и, увеличившись в объеме, пробьет кости, мышцы и кожу. От такого не выживают, и это так эффектно выглядит!       Дроу обтирает окровавленную ладонь о рукав и медленно подходит к замеревшему и пробитому Саревоку. Ну и уродище. Надменное, горделивое, не знающее, когда стоит остановиться. И вот он, грозный и огромный смотритель Трибунала, замеревший на месте и пробитый насквозь! Не выдержав, баалистка плюет на поверхность доспехов из со всей злости пинает груду металла и мышц. Ледяная статуя с замерзшей кровью грузно падает в кровавый бассейн, окатывая дроу с ног до головы.       Насквозь промокшая, провонявшая кровью и злая баалистка тяжелой поступью выходит в общий зал Трибунала. — У кого-то еще есть претензии?       Призраки предателей Баала — а ныне подневольные рабы — спокойно восседают на своих местах. Никак не отреагировав на смерть смотрителя Трибунала, и лишь едва уловимый блеск кровожадности в глазах передает их настрой. Амелиссан встает со своего места, и с видом самой насытившейся твари подплывает к Таврин. — И как всегда изысканно и кровожадно, — она почти благоговейно тянет комплимент. — Смотря на тебя, я вижу себя. Как резала, ломала, пожирала и уничтожала. Как жаль, что право отправить Саревока на тот свет досталось не мне.       Дроу отшатывается, когда Амелиссан пытается провести ладонью по прилипшим к лицу волосам. — Тронешь меня своими грязными конечностями — и они станут культями. — А ведь Саревок был прав, — почти шепчет Амелиссан. — Избранная везде видит грязь. Скажи же, Избранная: какой ты видишь свою смерть?       Долгожданной и ставящей точку в существовании. Не оставляющей вопросов после себя. Словно финальный штрих в картине мастера, что довершает шедевр и не требует дорисовок.       Смерть для адепта кровавого бога — само собой разумеющийся процесс. Истинный почитатель Баала ее не боится, но мечтает закончить самым возвышенным образом: от руки сильнейшего. Всякий раз, обрывая чью-то жизнь, баалист должен мечтать лишь об одном: что умрет лучше. Нечестивее. Возвышеннее. В этой парадигме Тав видит лишь один вариант своей смерти: быть последней на огромном пепелище. Чтобы не осталось ни недосказанностей, ни врагов, ни целей. Одна большая и жирная финишная прямая, после которой идет долгожданный покой. — Медленной и показательно кровавой. Хочу быть последней живой душой в этом мире.       Но вот так незадача: умертвить весь мир — даже один континент — невозможно, да и самолично перерезать себе горло не хочется. И оттого чародейка отчаянно, строптиво и агрессивно отказывается умирать. — Ты действительно совершенна, — довольно тянет Амелиссан. — И ты знаешь, что нет ничего живого, на что Баал не заявил бы свои права — включая твою жизнь. Досадно, что у твоего финала не будет зрителей.       Тав нервно ведет бровью. — До прибытия нового смотрителя Трибунал закрыт. И вытащите это, — дроу брезгливо машет в сторону потонувшего на дне кровавого бассейна тела Саревока. — Мне плевать, что вы сделаете с его телом. Мои приказы по чистоте Трибунала вы слышали.       И, в который раз отряхиваясь от крови и шагая по канализационному проходу до родной обители, Таврин думает только о том, что в последнее время слишком много упустила из виду.       Жить в недоверии и контроле всего и вся было прекрасно: ее боялись, уважали и подчинялись. Не смели и глянуть косо, исполняли с дотошностью все приказы и страшились гнева. Теперь же вместе с хаосом и грязью в жизнь баалистки пришло такое отвратительное на вкус предательство.       Тав никогда не могла подумать, что сможет ощутить омерзение от предательства. Не доверяешь — не привязываешься. Не привязываешься — не чувствуешь. Дроу считала Орин недалекой, не умеющей сдерживать свои порывы истеричкой, но все-таки родней — и Орин предала. Считала Саревока благоразумным и почтительным — и Саревок предал: сначала свою внучку, а затем сестру по крови. Считала дворецкого исключительно раболепным и по праву создания не способным на предательство — и он доказал обратное. Думала, что помыслы вампира эгоистичны, но правдивы — и тот втоптал все эти мысли в грязь.       И оттого желание отмыться только навязчивее.       Таврин не только злопамятна, но и мстительна. Сложить два плюс два труда не составило, и по пришествии в родную обитель дроу первым делом вызвала Скелеритаса на ковер. Сначала он помог госпоже отмыться и более менее сносно обработать раны от укусов нетопырей. Потом пришла пора вопросов, и дворецкий раскололся по щелчку: выложил всю правду как на духу. Тезис о том, что сделка между Астарионом и Гнусом была совершена ради здравия нечестивой госпожи, Таврин приняла с хмурым осознанием: в этом действительно был смысл.       Ей не за что винить Гнуса, ведь она действительно отказывалась слушать дворецкого, но версию о последовательном предательстве со стороны вампира это лишь подтвердило. И хочется открутить голову и себе, и ему: себе за наивность, а ему — в качестве мести. Оттого весь удар на себя принял дворецкий, и ныне его тело по кускам лежит в трупарне. Скелеритас все еще отказывается умирать, возрождаясь раз за разом, но сейчас его бренное тело, рассованное по мешкам, ящикам и сундукам, хотя бы не сможет срастись заново так просто.       Когда Тав отойдет и перестанет раз за разом ассоциировать Гнуса с предательством, она вытащит куски его туши и позволит существовать в привычном виде, а пока…       А пока ей нужно отмыться, собраться с мыслями и отправиться на встречу. Это нельзя пропускать.

***

      Высокий Холл Врат Балдура изнутри окрашен в черный. Отблески радуги на витражах, светлые залы и блеск начищенных золотых вензелей на стенах и резных колоннах не могут перебить обилие мрачного. Он выражается во всем: в столь малом количестве народу, в похоронно-черных одеяниях посетителей, в столь непривычной тишине и в медлительности движений. И как будто даже воздух в Высоком Холле становится удушливым и тягучим.       Облаченная в черное и укрывшая лицо глубоким капюшоном баалистка проходит по верхнему этажу и встает в самый темный угол, наблюдая за процессией с балкона. Похороны ей не нравятся: это скучно, долго, дорого и совершенно бесполезно. Мертвому нет дела до того, что станет с его телом, душа его уже давно отошла к богу, в кого веровал почивший, а большинство похоронных процессий насквозь пропитаны фальшью. Так же и тут. Список гостей настолько длинный и обширный, будто составлен на праздник, речи заготовлены заранее, а лица местного контингента подобны каменным маскам. Им всем абсолютно плевать, кого хоронят, что говорят над дубовым гробом и как будет выглядеть очередная каменная табличка мертвеца. Они пришли из-за необходимости держать лицо и подчиняться установленным нормам.       Как, собственно, и сама Таврин.       Вот гости наконец-то рассаживаются на свои места, забивая скамьи траурно-черным. Вот похоронный оркестр проигрывает первые ноты. А вот шестеро стражников несут огромный дубовый гроб. Сегодняшнего — а точнее сегодняшнюю — мертвеца хоронят в закрытом гробу. Под крышкой зрелище не из приятных, и постарался над убиением истинный маэстро своего дела. Город стоит на ушах, обсуждая столь трагичную и жестокую смерть, бурлит от негодования и страха, а остальные великие герцоги уже готовятся давать громкие заявления с трибун.       И великий герцог Ульдер Рейвенгард встает со своего места, чтобы произнести полную горечи и трагизма речь. — Скука смертная, не находишь?       Вкрадчивый голос звучит совсем близко. Серое ухо дроу дергается, и Таврин сверкает взглядом в сторону подошедшего почти вплотную гостя: — Тебя здесь никто не держит. — Боюсь, мой статус скажет обратное. Уже гонишь? — Просто надеялась, что ты не будешь лишний раз мозолить мне глаза. — Как приятно слышать, что ты ищешь мой лик среди толпы.       Мужчина облокачивается о перила и оборачивается на баалистку. На губах аристократа сверкает самодовольный оскал. — Под крышкой — очередное произведение искусства? — Не шедевральнее того, что гниет в твоем подвале.       Оба замолкают, вполуха слушая речи герцогов. В целом они говорят обо всем и ни о чем: адепты новоявленной религии Абсолют зверски расправились с несчастной герцогиней Стелминой, и теперь владыки города ставят под сомнение благочестивость догм только образовавшейся секты. О догмах Абсолют никто не знает, но в одночасье новое течение окрасилось в кровавые тона, и герцоги будут прикладывать все силы, чтобы задушить фанатиков и выйти на убийц.       Энвер Горташ отделяется от монохромно-черного и слегка шаркающей походкой подходит к гробу. Выражение лица бейнита — ровно такое, чтобы ему поверили скорбящие и не сочли за оскорбление равнодушные. Склонившись над закрытым гробом, Энвер сцепляет ладони в замок и заводит меланхоличным тоном: — Стелмина была для меня всем, господа и дамы Врат Балдура. Наставником, покровителем, примером для подражания, мотиватором, — Горташ делает драматическую паузу. — Но более всех она была мне другом. Настоящим, кто, невзирая на регалии и статусы, протянул мне руку помощи в момент нужды.       Мужчина на балконе сверху ядовито фыркает. Реплика — как и все до этого — остается неуслышанной нижними рядами: — Ну и деревенщина. Лорды нынче вообще не стригутся? — Эта деревенщина самостоятельно выгрызла себе путь из нищих в лорды. Имей уважение.       В глазах собеседника сверкает презрительный огонек. Как будто бы можно было ожидать от диалога с ней чего-то иного. Предпочтя промолчать, мужчина отворачивается, вновь уныло следя за похоронной процессией. Полная лести речь лорда Горташа подходит к концу. Вновь картинно смахнув слезинку с ресниц, Энвер поглаживает крышку гроба. — Покойся с миром, Стелмина, а мы обязательно найдем твоих убийц и защитим этот город.       После этих слов бейнит должен бы уйти и позволить процессии подойти к концу, но Энвер остается на месте. И, придав голосу громкости и эмоций, заводит заново: — Почившая великая герцогиня была охочей до научных открытий. Можно сказать, благодаря ей я свою сейчас на этом месте, — выверенный болезненный смешок. — И я хочу отплатить за ее старания не трагичными речами, а делом. И я, лорд Энвер Горташ, желаю показать господам Врат Балдура, что ее усилия не прошли даром!       По залу проходится вибрация. Не ощутимая для простого смертного люда, но более чем явная для мужчины. Огромные широкие боковые двери в главном зале Высокого Холла открываются двумя стражниками, и на свет предстает нечто. Аристократ озадаченно приподнимает бровь и нагибается над перилами. И вторя его недоумению, по залу проходится шепот.       Это похоже на какой-то странный конструкт. Напоминает человеческую анатомию наличием конечностей, но звон металла и вибрация во всем теле — если это можно так называть — выдают какую-то сложную технологию. Это… — Это — будущее Врат Балдура, — Горташ едва скрывает удовлетворение за маской показной строгости. — Герцогиня Стелмина и я работали в содружестве с Холлом Чудес над созданием совершенного конструкта, что способен защитить этот город от любого обидчика. Любой напасти. Этот конструкт — вершина технического прогресса и пик инженерной мысли. Он не ведает усталости. Он умен, но не опасен для тех, кто не пресекает черту беззакония. Он суров к тем, кто посягает на чужие жизни. Стелмина называла это творение Стальным Стражем, и я лишь волен закрепить это название в память о герцогине.       Похороны в одно мгновение превращаются в выставку достижений. И гости, настолько уставшие от показного траура, позволяют себе сбросить маски. Высокий Холл, пестрящий черным, вновь обретает яркие краски и взрывается в обсуждениях, копошении и восклицаниях.       Совершенно потерянный мужчина оборачивается на баалистку. Таврин лишь стоит в тени, все так же недвижимо оперевшись о колонну, и лицо ее не выражает ничего. Ни потрясения, ни интереса, ни ужаса или восхищения. Знала задолго до? Или просто ничему не удивлена? — Что за черт? — Вопрошает аристократ. — Будущее города, — бесцветно цитирует Горташа баалистка. И отлипает от колонны, проходя мимо мужчины вдоль стены. — Шевелись, если хочешь успеть на продолжение банкета, вампирский лорд.