Мерзейшие мира сего

      Отблески света плещутся в бокале красного, но сегодня это не кровь. Бледный эльф меланхолично крутит бокал, бесцветным взглядом следя, как рябь расползается по поверхности. Настроение новоявленного вампирского лорда задумчивое. Астарион размышляет: о всяком.       Высокий Холл — жемчужина Врат Балдура, главное здание, центр принятия важнейших решений и просто символ города. Вроде бы замок, но внутреннее строение располагает к общественной деятельности. То ли публичное пространство, но попасть внутрь на «поглазеть» сложно даже аристократу. По большому счету увидеть Высокий Холл можно двумя путями: либо устроиться работать на государственной должности, либо единожды попасть в качестве одного из винтиков судебного процесса.       Великие герцоги Врат своими обязанностями должны проводить все значимые судебные дела, с дотошностью справедливого владыки определяя тяжесть преступления. По факту времени у них на такие изыски нет, и эта стезя переходит доверенным судьям. Нудная, утомительная, полная бюрократии, но чрезвычайно прибыльная работа. И оттого чем ближе к герцогам слуга народа, тем сильнее взятки оттягивают карман.       При жизни Астарион таким не был. Очень бы хотел, но не хватило времени. Иронично, что именно любимая работа аристократа Анкунина и убила. Вернее гурцы. Или же очередное сдуру принятое решение? Сейчас и не вспомнить.       Все судебные магистраты, включая когда-то живого бледного эльфа, работали в Высоком Холле. И оттого ныне попивающий дрянного вина на приеме, вампир то и дело погружается в меланхолию. Странную, обрывочную, словно пытаясь уцепиться за такое далекое и близкое одновременно. Взять хотя бы вот этих горгулий, что украшают колонны зала приемов: их он помнит. Или витражи на окнах: за две сотни лет вообще не изменились! А эта блестящая от хрусталя огромная люстра? Вот ее тогда точно не было. Как и заменили мраморный пол, добавили картин на стены и… да черт знает, что еще изменилось.       Странное чувство. Вроде бы жив, а вроде бы уже давно не принадлежишь этому миру. Вроде бы все вокруг так знакомо, но это — ностальгия мертвеца, что выбрался из своей могилы. Сколько времени уйдет у бледного эльфа на то, чтобы вновь влиться в бурное течение жизни?       Вампирский лорд стряхивает меланхолию. Его новый статус не подразумевает грусти и стенаний по прошлому. Он обязан быть статным, гордым, могущественным и властным. Сладкоречивым и располагающим к себе, чтобы взаимно видеть пользу в собеседнике. Иначе зачем он здесь?       Пришедшее по адресу приглашение выглядело странно. Подписанное лично герцогами Врат, опечатанное по всем стандартам и, на удивление, адресованное именно ему. Лорду Астариону Анкунину, что проживает в бывшем имении лорда Касадора Зарра. Тревога взяла верх лишь на мгновение, но вкладыш под официальным письмом расставил все на места. Клочок бумаги, написанный рукой отдельного отправителя приглашал на мероприятие, «проходящее аккурат после официальной части и не располагающее к приглашению иных персон вне списка». Намек был более чем понятен, и ныне лорд Анкунин всеми силами старается влиться в общество мерзейших мира сего.       Острый взгляд рубиновых глаз выцепляет нужное лицо. С главным судебным магистратом точно стоит побеседовать. Как минимум почтить стезю давно ушедших лет. Как максимум — устранить проблемы с наследственным и имущественным правом.       Сделки сами себя не заключат.

***

      Под ногами вновь мерзко шлепает очередная слизь вперемешку с дерьмом, и Астарион злобно восклицает: — Боги! Да сколько же можно?! — Мне заткнуть тебе рот, чтобы ты перестал голосить? — Шаритка справа недовольно тянет вампира на себя. — Нет, ну ты посмотри: это же просто издевательство! — Вампир тыкает на промокший сапог. — В канализации есть десять, сто, тысяча сухих ходов, но нам нужен именно этот? — Может быть и не только этот, — вздыхает Шэдоухарт. — Но он хотя бы понятный. — Или же тебя просто хотели провести по унизительно дерьмовым тропам, моя дорогая. — Ни капли не удивлюсь.       Их путь вел от дальнего речного берега сквозь прутья канализационной решетки и дальше по широкому проходу. Близость к реке делала течение бурным, и оттого слизи и дерьма в этой части сточных вод кратно больше. Астарион уже тысячу раз проклял себя за то, что напросился с шариткой на встречу. Кажется, он провонял дерьмом насквозь, промочил оба сапога, надышался смрада, и по пришествии выкинет одежду к чертям. Сама шаритка, впрочем, чуть более неприхотлива к условиям: из ее рта за все время не вырвалось ни одного ругательства или брезгливой реплики. И в целом выглядит она уж слишком напряженной и сосредоточенной.       Астариону бы и самому подумать, как он собирается обосновать свое появление на важной встрече, но не наступить в чье-то дерьмо кажется более приоритетным.       На одном из поворотов Шэдоухарт останавливается. Мотает головой, сверяется с отсыревшей картой канализационных проходов и закусывает щеку. — Кажется, это там.       Нужная дверь и правда находится в указанной точке. Тяжелая, такая же холодная и местами отсыревшая, как и все в этой паршивой канализации. Шаритка тянет ручку на себя, и дверь с мерзким скрипом поддается.       Первое, что ей хочется сделать — блевануть. Второе — развернуться, скривиться и убежать куда глаза глядят. Третье — найти окно, ведь спертый, смешанный с помоями запах не дает дышать. Отмеченное место встречи оказывается то ли скотобойней, то ли очередной приблудой отбитых на всю голову: в скудно освещенном пространстве изо всех углов торчат приборы для разделки. Ножи, топоры, пилы, крюки для подвешивания и грубый дубовый разделочный стол, за которым… — Добро пожаловать.       Шэдоухарт стоит огромных трудов держать лицо, чтобы ответить практически обыденно в ответ: — Благодарю за радушие, Таврин.

***

      Леди в пестрой шляпе вновь говорит какую-то дурость, господин рядом хохочет от ее шутки, слегка подвыпивший старик вставляет что-то умное, и Астарион поддерживает настрой, ляпнув что-то невпопад. Наверное, в тему, если от его реплики вся компашка разрождается смехом. В своих мыслях вампирский лорд где-то очень далеко.       Он строит планы, к кому подойти дальше, пытается вычленить нужных лиц и понять род деятельности по одежке. Неминуемо встречается с воспоминаниями лет ушедших, погружается в пережитое недавно, и упрямо ищет глазами виновницу его нахождения на приеме. Они не разговаривают друг с другом, не обращают внимания, не пересекаются в общих диалогах и будто делают вид, что совершенно друг друга не знают. Ее часть сделки выполнена, вампир допущен ко всем сливкам общества, и остальное пусть решает уже он сам.       С бледного эльфа же станется все то же, что и всегда: трепать языком, скалиться во все тридцать два и убеждать интересных ему лиц на приеме в своей исключительности, нужности и важности. Гости проявляют к его персоне сдержанный интерес, оценивают по одежке, задают аккуратные вопросы и всячески прощупывают. Кто таков, насколько умен и хитер, чем может быть полезен, а кому потенциально встанет поперек горла.       Справедливости ради, господы не выражают агрессии или надменности в его отношении. Тут нужно сказать спасибо Касадору: ни на один из широких приемов в его имении раболеплых отродий не допускали. Как и в целом запрещали появляться на глазах у тех немногих, кого Зарр звал в свое имение. Оттого лицо бывшего отродья знакомо лишь немногим патриархам мелких вампирских ковенов, с кем Зарр был обязан вести дела, и кто знал друг друга поименно. Астарион не сомневается ни на секунду, что те всенепременно пойдут шептать остальным господам на ушко о бывшем роде деятельности бледного эльфа, и с этим придется что-то сделать.       Наведаться в гости и вырвать каждому сердце, например? С его новыми силами это вполне осуществимо. Астарион расслабленно хохочет на очередную шутку, проскользнувшую в компании господ, где он беседует, но слушает лишь вполуха.       Странная выходит ситуация: раньше он был обязан скрывать свою натуру всеми силами. Сейчас — в нынешней компании и на этом приеме — в том нет никакого смысла. Каждый в этом зале — мерзавец в той или иной степени, и это — основной критерий для приглашения. Тут и продажные судьи, и начинающие политики, и избранники злых божеств, и работорговцы, и главы гильдий черного рынка, и…       И, конечно же, убийцы. Взгляд упрямо вычленяет нужный силуэт. Сознание вновь ставит оценку «восхитительна», а глаза не хотят обращать внимания на что-либо другое. Вот Избранная Баала сверкает черными камнями на строгой, но идущей ей одежде. Вот она натягивает тонкую улыбку и кивает головой, услышав что-то от Горташа. Просто подельники, так ведь?.. А вот к их компании, слегка скрытой в тени Стального Стража, подходит несколько до боли знакомых лиц. И, выцепив конкретно баалистку, уводят в сторону от лорда.       И что же мелким патриархам вампирских ковенов от нее нужно?       За тяжестью своих дум бледный эльф не замечает, как компания аристократов отчаливает по своим делам. Где-то слева шелестят длинные одежды. — Любуетесь?       Астариону сложно сказать, что конкретно подразумевалось под этим вопросом. Секундного взгляда в сторону хватает, чтобы определить владельца слегка сипловатого голоса. — Хотите составить компанию в созерцании, леди Де Вир? — Хочу узнать, что вы тут забыли, — Астарион не видит, но слышит едва уловимое надменное презрение в голосе матери-настоятельницы. — Новые лица в нашем обществе — редкое явление. — Ах, сколько внимания к моей скромной персоне! Стало быть, мой подарок вас не впечатлил?       Короткой передышки после вознесения хватило только на то, чтобы немного собрать мозги по кускам, проводить полную вопросов Шэдоухарт из имения Зарра окольными путями и рассвирепеть. От всего: от сложившейся ситуации, от вмиг оставившей его баалистки и от того, насколько этот день был близок к провалу. Яркие эмоции, на время отошедшие на второй план, разгорелись в теперь уже гулко стучащем сердце с новой силой, и сдерживать их было невозможно. И оттого, только выйдя из теперь уже своего имения, Астарион занялся вымещением праведного гнева. И шариты, так удобно стоящие на своих постах с тех пор, как Зарр приказал не двигаться с места, попались под руку.       Мстить определенно было за что, и оттого всю небольшую группу вампир напополам растерзал или испил досуха. И, удивившись и обрадовавшись настолько возросшей силе, сгреб тела в старую винную бочку да отправил Виконии. И дабы удостовериться, что его посыл трактуют как следует, подписал на посылке такие унизительные инициалы.       Астарион сильно сомневается, что главная шаритка знает о том, что произошло в глубинах имения, но смысл послания она должна считать явно. — Одного мясника в нашей компании уже достаточно, — Викония глушит внутреннее омерзение. — Вы слишком критичны к моим методам устранения нарушителей территорий, мать-настоятельница. Будь ваши послушники чуть дальше от ограды моего имения, и наш диалог был бы куда позитивнее.       На Виконию он не смотрит — просто не видит смысла — сосредоточенный на Тав. Вот она, повернутая к Астариону спиной, говорит с вампирским патриархом настолько тихо, что даже сам бледный эльф не может услышать его речей. И продолжается сей диалог слишком долго для ее обычно отрывистых реплик.       Какого черта ему от нее надо? В сознании мелькает не самая приятная мысль. — Господин Анкунин, — Викония вновь обращает на себя внимание. — Будь вы хоть вполовину так дальновидны, как предыдущий патриарх, то понимали бы, что убивать послушников своих союзников — не самое приятное начало для знакомства. — Ах, так мы теперь лучшие друзья? Не торопите события, мать-настоятельница? — Бледный эльф старается игнорировать шпильку-сравнение с Касадором. — Все на этом приеме союзники, хотите вы того или нет. Разве что, — Викония делает небольшую паузу. — Вы заочно выбрали себе фаворита, о чем вскоре пожалеете.       Посыл ясен как божий день: дружи со всеми и ни с кем одновременно, и будет тебе счастье. Желательно — с теми, кто повлиятельнее да посильнее. В контексте избранников богов выгоднее вести дела с шаритом, чем с баалистом, ведь по меркам божественного пантеона Шар стоит на первым строчках, а вся Мертвая троица плетется далеко позади. Избитый, даже детям понятный мотив, но у матери-настоятельницы, по-видимому, цели иные: познакомиться с новоявленным вампирским лордом лично, дабы…       … Дабы подобраться поближе к главной цели. А способен ли вознесенный вампир на предательство? Не то, что рисует себе в голове оскорбленная женщина, а самое настоящее?       Взгляды патриарха ковена и вознесенного вампира пересекаются на долю секунд. На лице враждебного лорда не дрожит ни один мускул, но он тут же спешит уйти с баалисткой подальше. Еще мгновение — и они скрываются с глаз долой, оставляя Астариона наедине с Виконией и собственными думами. — В таком случае, леди Викония, — на лице Астариона расплывается веками отточенная лисья ухмылка. Впервые за весь диалог вампир поворачивается лицом к шаритке. — За новые, приятные и потенциально плодотворные знакомства. И приношу свои извинения за инцидент.       В ответ — такой же выверенный кивок. Более от вампира Виконии ничего не требуется и, чокнувшись бокалами, мать-настоятельница спешит покинуть бледного эльфа.       В голове зарождается целый хаотичный комок самых разных дум. Тряхнув головой, вампир выстраивает последовательность действий. Выпить еще половину бокала, послушать сплетен, подойти к самому Горташу — старательно не выдавая своего знания, — поболтать еще с парой посетителей, аккуратно выцепить саму Таврин и все-таки попытаться добиться от нее адекватного диалога.

***

      Энвер Горташ сверкает всеми оттенками золота на одеждах весь вечер. Дежурно раскланивается, чокается бокалами с теми, кто подходит, ведет непримечательные беседы. Словом — отыгрывает роль. С несколько часов назад прилюдно скорбящий по почившей герцогине Стелмине, ныне Горташ не похож на убитого горем ни в одном из проявлений. Оно и понятно: все похороны были не более, чем фарсом.       Сегодняшний прием необычен еще и громкими заявлениями, покрепленными не менее выдающимся делом. Чудо прогресса, ожившие доспехи, будущее города — и все это его изобретение. Его Стальной Страж. Явление груды металла ожидаемо произвело фурор. Вот и сейчас мерзейшие мира сего, шествующие по просторной приемной Высокого Холла, косятся на Стража. Интерес перевешивает страх неизведанного, и посему аристократия и подонки всех мастей и разливов вынуждены подходить к Энверу Горташу лично. Раскланиваясь и вопрошая: что, как, почему, на базе каких технологий и насколько далеко идут планы бейнита. Энвер уже сбился со счета, сколько раз промывал зудящее горло вином, проговаривая одни и те же заранее просчитанные ответы.       Общее настроение ему не нравится. Избранный Бейна ожидал от мерзейших справедливого опасения, смешанного с интересом и жаждой наживы, но теперь воочию видит: им не нравится. И выражается это в провокационных вопросах, сведенных бровях, задумчиво закусанных щеках и поздравлениях сквозь стиснутые зубы. Энверу такой расклад не по душе: на его кандидатуру в роли будущего герцога делали огромную ставку, чуть ли не в лоб заявляя о своем желании продвинуть сына сапожника как можно выше. Теперь же гости задумываются, насколько им это нужно и чем это желание может аукнуться.       Самый неприятный сценарий претворяется в реальность, и периодически бейнит и баалистка переглядываются, молчаливо соглашаясь друг с другом.       Новоявленного вампирского лорда бейнит изучает с момента начала приема. Оценивает осанку, не шаркает ли начищенными до блеска туфлями по полу, как держится и к кому подходит сам. Из списка лиц, с которыми ведет беседу тот или иной гость, тоже можно делать выводы: что интересует, где болит и какие вопросы нужно решать. Вампир завел беседу с главным судейским магистратом — очевидно, у Астариона Анкунина в данный момент проблемы с имущественным и наследственным правом; с главами нескольких гильдий — пытается прощупать, какие товары можно перевозить и сколько это будет стоить; с адептами нескольких темных божеств — видимо, ему просто это привычно. При этом старательно огибает патриархов других ковенов — вероятно, в прошлом были неприятные инциденты. Свою хозяйку также игнорирует — либо договорились заранее, либо возникли разногласия.       Сама Таврин в своем заявлении обмолвилась лишь тем, что ее занятный эксперимент приносит свои плоды, и оттого ей интересно, чем это обернется в конце. Горташ лишь пожал плечами: подписать дополнительное приглашение ему не сложно, а все последствия лягут на ее плечи. На том и порешали, и ныне лорд Энвер Горташ аккуратно наблюдает за тем, как эксперимент себя проявляет. Резюмируя: у него гора проблем, и он не знает, за какую ухватиться первой. Но для первого раза держится неплохо.       Вдоволь наболтавшись, бледный эльф все-таки наносит визит главной звезде этого вечера.       Вампир бросает дежурную вежливость и впивается в Стального Стража за спиной Горташа с практически детским интересом: наклонив голову, сверкая глазами, приподняв брови и едва сдерживаясь от усмешки. Сущее дитя на посту нового патриарха. И как Таврин вообще это допустила? — А эти вензеля на Страже, — вампирский лорд машет за спину Энвера. — Они сделаны в стиле его создателя?       Горташ может приподнять брови в легком удивлении. Впервые за все время он получает уникальный вопрос. — Разумеется, мой дорогой друг, — бейнит располагающе разводит руки в стороны. — Работа мастера своего дела должна кричать о владельце.       Произведение искусства ни с чем не спутаешь. У каждого автора шедевра должен быть свой стиль. Пусть Стальные Стражи, коих уже немало создано в закромах литейного завода, будут напоминать всему городу о самом Горташе. Убийства руки Таврин — всегда показательно жестокие и насквозь заряженные грубой чародейской магией. Похищения шаритов — скрытные и пропитанные аурой мистики и недосказанности. Вампирскому лорду, какую бы он в будущем стезю ни выбрал, придется познать эту науку, иначе он погрязнет в серой ничем не выдающейся жизни богача. — Гротескно. Вызывающе. Устрашающе, — вампир все-таки усмехается. — Мне нравится. Выражаю свои искренние поздравления, — ложь. Плевать он хотел на горташевы успехи. Его интересует прецедент. — Уже определили, чем сами займетесь, господин Анкунин? — О, планов столь много и они такие грандиозные, что боюсь сглазить.       И снова ложь. Он совершенно не знает, чего хочет от этой жизни, но старательно набивает себе цену. Ну что ж, возможно и его навыкам найдется применение. Благо спросить есть у кого.       А последствия его решений всегда лягут на хозяйку, что вылепила этот экспонат из своих амбиций.

***

— Мы можем поговорить? — Есть о чем?       Вампир посылает самый недовольный взгляд из имеющихся. Таврин остается лишь ответить презрением, нервно дернуть бровью и, вздохнув, взмахнуть рукой. По комнате тотчас проходит лиловая вспышка магии. Частицы повисают в воздухе, и бледный эльф следит за мерцанием с долей недоверия. — Нас не должны слышать.       Заклинание тишины, значит. Что ж, разумно, учитывая оставшуюся за дверями шаритку. Некоторых разговоров Шэдоухарт слышать не должна. Особенно столь личных. И вторя мыслям вампира, баалистка присаживается на край стола, наклоняет голову и выжидающе молчит.       Когда он напрашивался в компанию к Шэдоухарт, то даже не думал, как начнет диалог. Хотел узнать больше о личинках, своем состоянии, тайнах, что скрывает гениальный в своей извращенности ум баалистки, но самого главного не продумал. — В общем… Ты все не так поняла.       В ответ — издевательски выгнутая бровь. Бледный эльф начинает заново: — Я признаю, что мне стоило посвятить тебя в свои планы, но пойми правильно: ставки были слишком высоки! Все почти пошло под откос, и я был обязан ловить момент!       Астариона разрывает от противоречия. С одной стороны, он не обязан оправдываться. Негоже вампиру нового типа пресмыкаться перед кем-либо и отчитываться за свое поведение. С другой, Таврин этого все-таки заслуживает. Бледный эльф на время задвигает гордость и спесь на второй план. — По итогу все прошло в точности так, как и было мной задумано. Никто не пришел по мою душу, не стребовал оплат, и я чувствую себя великолепно. Живым. Сильным. Полноценным. Счастливым.       Практически счастливым. — Этот диалог не имеет никакого смысла, — прерывает дроу. — Ты отнимаешь мое время.       Она было уже съезжает со стола, чтобы спешно ретироваться, но бледный эльф ловит чародейку на полпути. Несильной, но цепкой хваткой сжимает запястье. Оба замирают на месте, и бровь дроу нервно дергается. Медленным, настороженным взглядом Таврин скользит от лица вампира к ладони на своем запястье. — … Теплая?       Бледный эльф нервно усмехается. Пришедшее тепло тела — лишь вершина айсберга, что дает вознесение. Мягкость кожи, вкусы еды, вновь пришедшие не искаженные вампирским проклятием запахи, усилившееся либидо — и еще десятки, сотни, тысячи нюансов! Словно его буквально воскресили, прибавив сил и оставив столь приятную вампиру вечную жизнь и молодость. Она ведь совершенно ничего не знает о том, как много поменялось!       Астарион переводит взгляд вниз, и настроение вновь меняется.       Его ладонь — бледная, теплая, по-вампирски лишенная шрамов, ссадин и надрезов. Мягкая как у аристократа и изящная, как у всех эльфов. Ее запястье — неровное, огрубевшее от десятка мелких шрамов, оставленных заклинанием сгинувшего патриарха. Царапины, укусы нетопырей — на смертном теле это оставляет слишком много следов. Со временем эти шрамы срастутся, оставляя лишь бледные, практически незаметные полосы, но сейчас все ее увечья видны как на ладони. — Теплая, — большой палец водит по запястью, проходясь по мелким шрамам. — Поле для твоих экспериментов было бы обширное. — Бессмысленно. Эти знания не пригодятся в практике.       Взгляд блуждает выше к ее лицу и останавливается на каждой отметине. Бледной, но оставившей очередную неровность на идеальном лице. Вот из-за укуса нетопыря на куске брови Таврин больше не вырастет новый волос. Вот край верхней губы расплылся из-за криво заросшего пореза. А вот шрам на щеке собирает тени, выделяя его сильнее прочих.       За его вознесение чародейка расплатилась собственным телом, и это невозможно игнорировать. — Ну не скажи. Кто знает, какие недуги могут подстерегать твоего дражайшего подопытного? — Дражайший подопытный был вампирским отродьем.       Бледный эльф морщится от напоминания. — Знаешь, дорогая, — вампир переходит в наступление. Так, будто он вообще может хоть немного ее напугать. — Вознесение не убавляет в характере. Не изменяет склад ума. Так в чем для тебя разница? — В том, что вампирское отродье было идеальным.       Конечно было. Любого встречного она оценивает с позиции силы. И уж как-то так сложилось, что Астарион с высоты своих тогда немногочисленных сил точно попал в запрос. Ручная псина на привязи, кого можно позвать, прогнать, ставить опыты и дрессировать как заблагорассудится. Псина, что всегда подчинится твоему приказу, иерархии и придет на помощь, когда возникнет потребность.       Проблема только в том, что баалистка помимо физической слабости приписывала Астариону еще и моральную. Что вновь пойдет на поводу, прогнется, примет условия, извернется и всеми силами постарается угодить своей… кем она себя считала? Уж не хозяйкой ли? — С твоей позиции да, было. Но уверяю: идеальное ты видишь здесь и сейчас.       Вознесенный вампир не сомневается, что помимо этого в их взаимоотношениях было что-то еще, но не будь он изначально слаб — и ничего бы не сложилось со старта. Потому что эта дама уж слишком любит доминировать. Да и что греха таить — может себе позволить. — Неужели так сложно принять перемены? — Перемены? — В серых глазах сверкает первородное пламя. — Ты правда думаешь, что дело в переменах?       И не только в них. По-видимому, ее обида сидит намного глубже простого непослушания. И просто так добиться адекватного, лишенного эмоций и претензий диалога не выйдет. Сложно, но можно.       Но начать нужно с простейшего. — Я прошу прощения за случившееся.

***

      Разумеется, так просто она не простит. Как и не сделает вид, что ничего не случилось. Извинение вышло кривым, а обстановка совершенно не располагала к разбору полетов. Очевидно, Тав надумала себе чуть больше, чем было по факту, но времени на полноценный диалог у них не было. И оттого весь прием вампир и баалистка огибают друг друга по дуге, принципиально не пересекаясь, не вступая в общие беседы и не выдавая своего слишком тесного знакомства.       Помимо своего недоизвинения Астарион принес еще и деловое предложение — придуманное скорее от незнания, куда идти и что делать, чем от большого ума. Ему нужны связи, знакомства, расположение элит и теплое к себе отношение. В идеале — чтобы задавали как можно меньше вопросов. Лишенный хоть какого-то плана, вампир предложил взамен единственное, что у него было: территории. Культ кровавого бога может ходить по всей земле, что когда-то принадлежала Зарру, и новый лорд препятствовать этому не будет. Гонять самого Астариона прочь с охоты никто не будет, но оба осознают: перебарщивать с жертвами не стоит.       Сделка виделась вполне честной и выгодной обеим сторонам, и Таврин исполнила свою часть. Астарион предполагал, что дроу по случаю знакомства с Горташем сможет свести бледного эльфа со своим подельником, а там закрутится-завертится, но реальность нарисовала иную картину.       Никакого инструктажа, предварительных встреч, вводных данных или наставлений — по-видимому, дроу решила, что самостоятельному бледному эльфу ее ремарки более не нужны, и ныне он должен справляться сам. И как будто у него неплохо получается.       Долго искать Тав не нужно: дроу находится на балконе зала приемов. Стоит спиной, одиноко созерцая ночные виды города. Астарион подхватывает с фуршетного стола бутылку вина. Мягкой предвкушающей походкой вампир подходит со сзади и, оценив обстановку вокруг, склоняется над ухом: — Игнорировать своих союзников — нехорошо.       Она дергает ухом от неожиданности. Ладонь сжимается вокруг бокала вина. — Кажется, я просила не мозолить мне глаза своим присутствием.       Это невозможно, и они оба это понимают. Сердце чародейки заходится в усиленном ритме, и медовая патока разливается в душе вампира. Все так же будоражит его присутствие, как и тогда, когда они оставались наедине? — О, не придавай себе так много значимости, ведь я по делу. О чем же нынче ведут беседы культистка и патриархи мелких вампирских ковенов? — О награде за твою башку, — в противовес сказанному ее голос не дрожит ни на йоту. — М, да? И сколько же я стою? — От пяти тысяч золотых. — Так дешево?! — Астарион практически оскорблен таким ценником. — Стоимость будет подниматься по мере увеличения твоей назойливости в чужих глазах, — безэмоционально отбивает баалистка. Так, словно они не говорят про его жизнь. — Но ведь они хотят мою голову здесь и сейчас, разве не так? — Астарион подливает спиртного в бокал чародейки. — Здесь и сейчас ты для них — очередное бывшее отродье, иссушившее хозяина и возомнившее себя сильнейшим мира сего. Хочешь стоить выше — делай больше.       Минутное молчание повисает между парочкой из вампира и баалистки. Диалог складывается странный. Оба говорят о прямом убийстве, и не абы кого, а его, вампира. Открыто, спокойно, не скрывая намерений. Словно торгуются за корову на базаре или перекидываются утренними новостями. Эльф решается на провокацию: — И что же ты будешь делать, когда цена станет неприлично высокой? — Посмотрю на твое поведение и приму решение.       Вампира передергивает от омерзения. — Ответное предложение: плачу вдвое больше за устранение всего поголовья. За каждого отдельно. Предпочту, чтобы пали от руки маэстро, — и ему даже интересно, сколько бы она взяла за такие заказы.       Дроу поворачивается к вампиру. И смотрит в ответ столь уничижительно-насмешливо, словно разговаривает с неразумным дитем или умственно-отсталым. — Это не вопрос не цены, вампирский лорд, а целесообразности оставлять кого-то в живых или нет, — и она хищно, предвкушающе облизывает губу. Так, словно в мыслях уже решает, каким образом расчленить его тело. Бледный эльф острым нюхом ощущает ее легкое возбуждение от таких мыслей. — Если ты станешь приносить больше вреда, чем пользы лично мне, я убью тебя и так.       Астарион ни секунды не сомневается, что на такой зверский акт душегубства она не пойдет вопреки всем кровожадным порывам, но прецедент ему не нравится. Вселять в него ужас она уже не в состоянии, но перемены во взаимоотношениях уж слишком кардинальны. И дело не в женской обиде: Таврин в роли главы культа баалистов вампиру не нравится. Слишком жесткая, резкая, хамоватая и разговаривающая ультиматумами. Та Тав, что грела его ночами, нравилась куда больше. — Боюсь-боюсь, — ответная насмешка. — В последнее время ты стала страшно драматичной, дорогая, не находишь? — Каждое сказанное тобой ласкательное лишь приближает момент твоей кончины. — Ты очаровательна в своих угрозах, знаешь об этом? Но есть нюанс: как минимум дважды у тебя не получилось. Ставлю на то, что ты снова выдохнешься и закончишь в своем мерзком, унизительно слабом положении. Или обратишься той гротескной тварью, и спасать тебя будет некому.       Он может сколько угодно восхищаться этой женщиной, но угрожать и хамить себе более не позволит. В эту игру оскорблений и угроз теперь могут играть двое. И пусть Тав опытнее на культурно-кулуарном поприще, у вампира впереди вся бесконечность. Когда-нибудь он ее продавит. Заставит уважать себя, его новую суть и восхищаться.       «Восхищаться? Ты правда этого хочешь?»       Омерзительное признание окончательно врезается в сердце. Да, хочет. Завоевать, покорить, подчинить. Склонить на свою сторону настолько, чтобы разговоры о его убийстве не возникали никогда. Просыпаться в одной постели, проводить в ней же столетия, изнемогая от экстаза, проливать реки крови простой забавы ради и ставить недругов на колени.       Эмоции и чувства от вознесения становятся лишь ярче. Соблазны и влечения — губительнее. Желания отродья были робкими. Нечеткими, лишенными красок и несмелыми, под стать его хрупкому положению. Желания вампирского лорда — яркие, помпезные и грандиозные. Астарион-отродье хотел свободы, глоток свежей крови и немного тепла. Вампирский лорд Астарион хочет власти, восхищения и любви. Как всеобщей, так и конкретной. Слепой и безоговорочной.       И чем больше времени проходит, тем навязчивее и сильнее становится желание. Ладонь вампира скользит по перилам балкона, заходит дальше и проводит по открытой спине. Едва ощутимо, одними кончиками пальцев. Россыпь мурашек ощущается под подушечками, и победная усмешка сияет на губах вознесенного вампира.       Она может отвергать, гнать прочь и зубоскалить сколько пожелает, но ее тело — ах, это смертное тело! — говорит обо всем. Астарион наклоняется к длинному серому уху: — Старайся лучше, моя радость.

***

— Итак, иллитидские личинки, троица Избранных мертвых богов и некий культ Абсолют.       Шаритка расхаживает взад-вперед по небольшой, затхлой и сырой комнатушке. Из освещения — лишь свечи, что вот-вот норовят потухнуть из-за сырости. Шэдоухарт старается не смотреть по сторонам — уж слишком велик шанс напороться на чью-нибудь полуистлевшую кость. Посему жрица держит зрительный контакт с приглашенной как может.       Кто из них на самом деле приглашенный гость, можно поспорить. Ибо та, кому назначили аудиенцию, чувствует себя хозяйкой вечера. Хотя атмосфера напряжения и явного недовольства чувствуется с первых секунд. — И что же связывает это все, Таврин? — Ты мне скажи, — Избранная Баала расслабленно закидывает ногу на ногу.       Шаритка и не надеялась, что будет просто. Приверженность определенным богам обязывает обеих хранить тайны. Посему выводить на чистую воду придется методом фактов, на которые баалистка ответит лишь положительно или отрицательно. — Полагаю, ключевой элемент с нами в одной комнате, — и жрица кивает на подпирающего стену вампира.       Сейчас бледный эльф ощущает себя пятым колесом в телеге, вынужденный ютиться где-то у стены, молчать да буравить взглядом двух девиц. Сказать ему толком нечего, и его компания лишь сгущает краски в и так непростом диалоге. — Даже не близко, — дроу отмахивается от предположения как от назойливой мухи. — Всего лишь эксперимент, давший осечку.       Вампира передергивает. Нечто похожее он уже слышал из ее уст в самом начале их знакомства. Тогда, когда он даже не знал ее имени, сидел на привязи в сырой темнице и гадал о своем будущем. Слышать это заново спустя столько времени от нее же… мерзко. — Да уж, — хмыкает Шэдоухарт, все-таки перебарывая нервозность и усаживаясь по другую сторону стола. — Вампирское отродье, гуляющее под солнечными лучами. Признаюсь, я даже поначалу не поверила в слова матери-настоятельницы.       Бровь дроу на секунду дергается. Услышала то, что ей было нужно? — В какой же магической башне создаются такие чудеса? — В трупарне баалистов, — едко вставляет Астарион.       Минутное молчание повисает в затхлой комнате. Лишь крюки на потолке слегка гремят цепями да трещат свечи. Баалистка практически вымученно вздыхает, достает из небольшой поясной сумки курительную трубку. И, затянувшись, наклоняется через стол к шаритке. — Это называется отложенным цереморфозом. Попадая в мозг жертвы, личинка запускает процесс обращения организма в иллитида, — облако крепкого табачного дыма рассеивается по и так небольшой комнате. — В то же время паразит не желает, чтобы жертва преждевременно скончалась от внешних факторов. Впрочем, от внезапного кола в сердце личинка не спасет, — и дроу стреляет злобным взглядом в Астариона.       В ответ вампир может лишь оскалиться и подметить, что за все время этот раз — всего лишь второй, когда она решила закурить. Все-таки волнуется. — Занятно. Полагаю, в Лунных Башнях таких еще много? — Шэдоухарт отмахивается от дыма. — С десяток найдется, — или с пару десятков. Или сотен. Или тысяч. Кто знает? — Иллитиды теперь дружат с мертвыми богами? — Продолжает допрос шаритка. — Последние оказались немного хитрее. — Поделишься мудростью? — Мертвая троица не подразумевает пополнений и замен. — Особенно когда существует артефакт, нивелирующий все ваши старания на этом поприще.       И впервые за все время в серых ледяных глазах напротив сверкает нечто, подобное интересу. Таврин слегка наклоняет голову вбок, стряхивает прогоревший табак из трубки. Уголок губ Избранной Баала тянется в сторону в нервной усмешке. — Закончила с прелюдией? Переходи к делу.       Шэдоухарт размышляет пару мгновений: — Я предлагаю тебе сделку. Все данные и знания об артефакте, что имеются у шаритов, в обмен на смерть Виконии Де Вир. — Неубедительно, — дроу морщит нос. — Я могу влезть в твою полупустую голову и найти все необходимое, а после убить. Викония даже обрадуется устранению крысы, что разбалтывает врагу секреты культа. — Ты так думаешь, дорогая? — Вампирский лорд встревает посреди диалога. — Нас тут двое, а ты, — он надменно хмыкает. — Без обид, но выглядишь неважно. Потянешь? — И встает рядом с шариткой.       Астарион понятия не имеет, что будет делать, если женщина, о которой он все еще грезит, столкнется с женщиной, которую он считает своим другом. Посему надеется, что до смертоубийств не дойдет, и старается придать себе важности. — Ты ничего не сделаешь, если я тебе прикажу.       Бледного эльфа пробирает до костей и поджаривает одновременно от целой бури эмоций. У него не может быть повелителя. Никто не может его заставить. Никогда. Ни за что. Так какого черта она ведет себя так, будто вознесенный вампир у нее на поводке? — Прикажешь, значит, — Шэдоухарт тоже цепляется за последнее слово. — Верно. И если я скажу ему начать лаять и высунуть язык, он будет вести себя как псина, пока я не пожелаю обратного. — А вот здесь поподробнее, дорогая, — Астарион проходит вдоль стола подобно затаившемуся хищнику. Ему стоит немалых трудов сдерживать океан разрывающих нутро эмоций. — Как ты там говорила? Расскажешь все в обмен на встречу? Ну же, начинай! — Я говорила это вампирскому отродью.       Жестко, хлестко и резко как пощечина. Величайшее для вампира оскорбление — сравнивать его с прошлой ипостасью. Мелкой, незначительной и такой слабой. Той самой, которой ныне не существует, и смерть которой Таврин бы уже стоило принять и отпустить. — Каким образом вы контролируете зараженных? — Шэдоухарт, ощущая зарождающуюся перепалку, спешит перетянуть на себя внимание. — Убеди меня в своей пользе, — Таврин на нее даже не смотрит, буравя взглядом красное зарево напротив. — Вы оба только задаете вопросы.       И сложно сказать, от кого конкретно она требует этой самой пользы. — Хорошо, — шаритка поджимает губы. — Все, что известно об артефакте хранится у матери-настоятельницы. Викония знает больше, и поверь: твоей смерти она желает страстнее всего. А с новой главой культа Госпожи Утрат тебе договориться будет всяко проще, чем с Виконией, какими бы ни были твои планы. Поэтому тебе так же выгодно ее устранение. — Какая самоуверенность в своем будущем статусе для той, кто просит помощи в убийстве, — хмыкает баалистка. — Но так уж и быть, намекну: почитай на досуге про падение Нетерила.

***

      Всего она не сказала, но полунамеков было достаточно: использовала на пару с другими божественными избранниками богами забытый Нетерийский артефакт и использует, как посчитает нужным. Что это за артефакт, как происходит контроль и где они вообще его откопали — вопросы без ответа. По итогу Астарион вынес то, что был не просто экспериментом, а лишь одним из многих подопытных. Кому, впрочем, несказанно повезло несколько раз к ряду.       Осознавать, что у кого-то есть над тобой контроль даже после снятия оков, просто омерзительно. Что делать с этим фактом Астарион не знает. Ошейника с цепью не замечено, но… а не внушают ли ему это чувство с самого начала?       И что еще она могла внушить?       Таврин находится совсем рядом. Вновь отвернувшаяся, полная молчаливых дум и ожидания. Ну вот же она, так близко, просто открой рот да задай вопрос! Астарион было решается, но инициатива прерывается тонким требовательным звоном.       Виновник вечера Энвер Горташ стучит чайной ложкой по хрустальному бокалу, привлекая внимание к своей нескромной персоне. Как правило, это значит, что сейчас последует очередная лживая, полная восхваления пришедших гостей речь, зачинщик наобещает каждому с три короба, а гости кивнут, отдадут ответные почести да начнут разбредаться по своим норам.       Прием подходит к концу, и вампиру даже интересно, что Горташ еще может сказать. Астарион приваливается к каменному борту, готовый слушать и выцеплять нужное. И даже сама Тав оборачивается, внимая словам бейнита. — Дорогие союзники, гости и друзья. Еще раз скажу, что я невероятно польщен видеть вас в этом зале, — Энвер поливает медом каждое слово. Еще немного и слипнется. — Видеть, как строятся союзы, выносятся важные решения и определяются судьбы для меня сродни празднику. Также я хочу поблагодарить за слова поддержки, что вы выразили в адрес моего последнего изобретения, — и как бы невзначай машет в сторону вибрирующего Стального Стража. — Эта задумка стоила мне немалых трудов.       Зал замирает в ожидающем молчании. — Ныне место великого герцога свободно, и нужно решать, кто же придет к власти заместо почившей Стелмины.       Великих герцогов во Вратах Балдура исконно четверо. Они делят сферы влияния, принимают сложные решения, выступают гарантами города и его защитниками. Так было с самого зарождения города, и традиция не меняется столетиями. Великих герцогов невозможно просто назначить — за них всегда нужно голосовать. Кулуарно решить, кто придет к власти. Открыто — агитировать плебеев к нужному варианту. — И смею напомнить господам, что на протяжении наших встреч в последние полгода множество из вас выступали за выдвижение моей кандидатуры. Спрошу же еще раз: неизменно ли ваше решение?       По залу проходится неприятный шепоток, и вампир слегка хмурит брови. Мерзейшие не в восторге. От явно заказной смерти герцогини. От столь громких заявлений. От уверенности Энвера Горташа в своей исключительности. И более прочих — от его последнего изобретения, которое столь же ужасающе, сколь непонятно. А все, чего мы не понимаем, любим клеймить враждебным. — Что будет, если они сейчас пошлют нашего изобретателя? — Вампир тихо вопрошает баалистку. Молчит.       Разговоры и шепотки становятся слегка громче, но никто не изъявляет воли первым дать свое добро за кандидатуру Горташа. Астарион скользит острым вампирским взглядом по гостям, напряженным и недовольным лицам, останавливается на самом бейните, и…       И видит, что выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Избранный Бейна разводит руками. Останавливается взглядом на Таврин и усмехается, вынося вердикт: — Ты была права. Начинай.       В секунду вся приемная накрывается огромным магическим куполом. Астарион даже не успевает среагировать, как блики заклинания окружают и его, и баалистку. Гости торжества в моменте начинают громко возмущаться непонятному заявлению и неизвестно откуда взявшемуся заклинанию. Столь внезапно, до вульгарного резко поглотившему всю комнату. Рассерженный гость демонстративно отставляет бокал недопитого виски и, не откланявшись, разворачивается вон из приемной. И в тот же момент оказывается грубо опрокинут наземь стоящим у дверей часовым.       Астарион поворачивается к Таврин, полный возмущения и непонимания. — Что за черт?       Молчит. — Тав?       Гости, ошарашенные выходкой часового у дверей, порываются накинуться и массово покинуть приемную залу. Горташ лишь кивает головой, и Стальной Страж — тот самый защитник покоя граждан — впервые за все время приема двигается со своего места. Гремя шестернями, вибрируя по полу, оставляя царапины на полированной поверхности, груда металла преграждает путь, пресекая на корню попытки побега.       Шум, хаос, чья-то истерика, возмущения, оскорбления, попытки наброситься на Горташа, вмиг взбодрившаяся и озверевшая стража — в одночасье кулуарная томная атмосфера превращается в вакханалию. Вампирский лорд, такой же растерянный, как и остальные члены приема, теряет терпение в попытках достучаться до баалистки. Очевидно, абсолютно точно магическое поле — ее рук дело. Плотный купол не дает вырваться наружу, буквально отталкивая от себя. Бледный эльф чертыхается и рвется было оставить чародейку, но… — Надоела политика и кулуарная грязь?       Она резко цепляет вампира за рукав дублета, останавливая от действий. Ей можно сломать руку за такую наглость, но Астарион только язвит в ответ: — Этот перформанс далек от ожиданий. Предпочту воздержаться. Может, отпустишь? — Поздно.       Губы вампира сжимаются в тонкую полоску, а тело напрягается. Гости вечера грубо завалены стражей на пол, Стальная куча металла все так же сторожит проход, пресекая попытки к отступлению. Щелчок — на шеях нескольких посетителей вечера застегиваются ошейники. Вампир нервно переводит взгляд на чародейку. — Суссуровые. Чтобы не колдовали, — и кивает обратно.       Через огороженные от побега двери и магический барьер проходит еще пара стражников. Эти двое пыхтят от напряжения и мерзко скрипят по полу какой-то… бочкой? Металлическим контейнером? И, поставив тару в середину зала, кланяются Энверу Горташу в знаке почтения. Избранный Бейна подходит к контейнеру и кладет ладонь на крышку. В зале поднимается бессвязный вой, но лорда это совершенно не волнует. — Таврин, ты уже рассказывала своему знакомому о его недуге? — Во всех красках.       Баалистка отпускает вампира и выходит с балкона на свет. Окидывает взглядом присутствующих и встает слегка поодаль Горташа. — Вы сделали не самую умную ставку, дамы и господа, давая столько полномочий мне, Избранному бога Тирании, — бейнит звучит чрезвычайно довольно. — Благодаря вашему покровительству этот город больше не станет прежним. Но свои стремления нужно доводить до конца, — Горташ медленно открывает крышку контейнера и погружает внутрь ладонь. — Посему если господы не хотят благоговеть нужным лицам добровольно, то они сделают это принудительно.       Вампира прошибает холодный пот. Потому что в руке Горташа чертова личинка иллитида. Мерзкая, маленькая отвратительная извивающаяся тварь! И у него в мозгах сидит вот такое?!       Они собрались обратить тут всех?!       Избранные богов кивают друг другу и по-дружески жмут ладони. В руке Тав сверкает что-то красное, но мгновение спустя блеск тухнет. Бейнит кивает в сторону абсолютно дезориентированного вампира и вопрошает тем тоном, которым предлагают подать обед: — Оставишь лицезреть процесс?       Тав картинно закатывает глаза. — Посмотри на него. Того гляди в обморок грохнется. — Надеюсь, от твоего решения не пострадают наши планы, — бейнит шепчет последнюю фразу дроу на ухо. — Последствия беру на себя.       И, снова дернув вампирского лорда за рукав дублета, Избранная Баала уводит того прочь из приемной залы Высокого Холла под настороженные взгляды стражей и задумчивый Энвера Горташа.