Альфа и Омега

      Высокий Холл кажется бесконечным в количестве своих пролетов, переходов, коридоров и лестниц. Астарион просто плетется вслед за Избранной Баала, безмолвно позволяя себя вести… куда? И почему такими длинными и путаными тропами? Когда-то работавший в Высоком Холле, бледный эльф точно знает: главный вход точно располагается не там, куда его тащат.       На очередном переходе терпение лопается, и вампир, упрямо встав на месте, вырывает несчастный рукав дублета из хватки: — Может хоть скажешь, куда направляешься? — Тебе нужно покинуть Высокий Холл как можно скорее, — чародейка потирает виски, активно о чем-то размышляя. — И не через главный вход. — Прямо-таки покинуть? Ни о чем не хочешь поговорить?       Тав переходит на нервный шепот, чтобы эхо, отскакивающее от просторных переходов Высокого Холла, не было таким громким: — Нечего обсуждать. Ты и так все правильно понял. Чем быстрее тебя здесь не окажется, тем лучше для твоей шкуры. — Какой трогательный акт заботы. Я почти расчувствовался, моя дорогая. Но нет, — и теперь уже его очередь применять силу. Ладонь сжимается на предплечье баалистки не больной, но крепкой хваткой. — Без адекватного диалога я отсюда не уйду.       Что-то недоброе сверкает в серых глазах напротив. Опасное, притягательное, как метафорически, так и буквально. Словно блеклый красный всполох, что секунду спустя тухнет. Чародейка вымученно вздыхает. — Не то место, чтобы вести беседы. Давай в другой раз. — О, напротив. Я знаю Высокий Холл слишком хорошо, — как и то, что если пойти у нее на поводу, то другого раза не будет. — Пару укромных и тихих мест мы обязательно найдем.

***

      Практически могильная тишина нарушается лишь шелестом длинного платья чародейки, глухим стуком каблуков и тихим дребезжанием цепочек, запонок и пуговиц на одеянии вампирского лорда. Он ведет баалистку путями, до тупой ностальгии известными и привычными. Попутно пытается скинуть меланхолию, но та настойчиво лезет в голову. Когда-то привычные бывшему магистрату коридоры ныне темны, пустынны и холодны. В другое время суток тут обязательно бы кипела жизнь: сновали туда-сюда работники, магистраты с кипой бумаг наперевес перемещались из одного кабинета в другой, чинно расхаживали герцоги, а господы нервно отсчитывали время до начала заседания. Когда-то таким же резвым и вечно занятым был и сам Астарион. Слишком давно, чтобы помнить все детали, но не настолько, чтобы эти обрывки начисто стерлись из памяти.       Ему нужно одно конкретное место, и он уже прикинул, как это будет. Дверная ручка поддается на удивление просто, и бледный эльф галантно впускает даму внутрь. — Зал заседаний?.. — Скептицизм в ее голосе можно черпать ложками. — Из всех мест ты выбрал то, где речи слышны лучше всего? — Со стороны коридора ничего не слышно, — Астарион невозмутимо проплывает мимо, попутно закрыв замок с внутренней стороны.       И снова как будто ничего не поменялось. То же огромное пространство, сделанное на манер арены. Те же скамьи, идущие рядами сверху вниз, где в период громких, публичных дел набиваются толпы зевак. Такие же выделенные для подсудимых места в самом низу и все то же огромное мраморное изваяние Тира, молчаливо взирающее на акт правосудия в стенах зала заседаний.       Астарион сдерживается, чтобы не плюнуть в статую бога Правосудия. В жизни вампира Тир был первым богом, кого тогда еще отродье молило о спасении. Но его не услышали. Или же решили, что обращение в раба — та самая кара, которую бывший аристократ и продажный судья Анкунин заслужил. А следом за Тиром не услышали и остальные. И только тот, чьей волей нужно лишать жизни, прислушался и вытащил из кромешного ада. А может быть и Баал тут ни при чем, и та знаменательная встреча — ни что иное как идиотское стечение обстоятельств.       Все работники судебной стези обязуются просить благословения Тира перед началом очередного заседания. «Даруй милость», «направь на путь правосудия» — и еще множество ничего не имеющих с реальностью молитв. Говорят, что Искалеченный бог был таким не всегда, но отдал свои глаза и правую руку за чужие грехи, и этой жертвой призывает стремиться к жесткой, но справедливой каре. Что ж, теперь его отсутствующая длань не карает, а глаза не видят чужих грехов ровно так же, как и страданий. И, будь бог Правосудия хоть немного участлив, покарал бы самолично вознесенного вампира хотя бы за то, что убийца почти семи тысяч душ вообще переступил порог зала заседаний.       Бывший судебный магистрат пересекает все пространство зала и направляется в конкретную комнату в другой стороне. Перед вынесением решения магистрат обязан удалиться в комнату, вновь перебрать все бумаги, собраться с мыслями и огласить вердикт. Впрочем, не всегда решение дается так просто, и посему…       На двери висит простенький, совсем хлипкий замок, и вознесенный вампир срывает его, приложив лишь каплю сил.       … И посему в комнате всегда есть стеллаж с алкоголем. Как и заваленный бумагами стол и шкаф с робами по размеру магистрата. Недолго думая, бледный эльф цепляет бутылку по вкусу и первое попавшееся одеяние.       Баалистка молчаливо ожидает на одной из скамеек зала заседаний. Лунный свет пробивается сквозь окна в тихий пустынный зал, бликует, и она выделяется на общем фоне, словно сияя от своей мертвецкой, ослепительной серости. Астарион хмыкает, откупоривает бутылку и, сделав глоток прямо из горла, небрежно командует: — Это места для зрителей, моя дорогая. Твое — внизу.       Там, где располагаются обвиняемые. И никак иначе. — А судьи кто? — Таврин не двигается с места, следя, как вампир расслабленно подходит к судейской трибуне. — Считаешь себя безгрешной?       Нахальная усмешка сияет на губах баалистки. Тав все-таки решает подыграть вампиру и аккуратно присаживается на скамью для грешников. Их тут побывало немало: растлители, насильники, работорговцы, но данная персона уделывает всех по количеству и масштабу прегрешений. Происходящее прямо сейчас в другом крыле Высокого Холла — лишь вершина айсберга по имени Таврин, и здесь — внизу, на грубой скамье, в положении оправдывающегося — ей самое место. Астарион вальяжно нацепляет просторную судейскую робу поверх парадного дублета и пригубляет спиртного. Без градуса тут не обойтись. — Итак, начнем процесс. Напоминаю подсудимой, что ложь и умышленное сокрытие важных деталей в зале заседаний преследуется по закону.       Астарион словно погружается в бурную, столь далекую юность. Вспоминает, как сидел на этом самом месте, начинал каждое заседание с одной и той же фразы и отдавал одни и те же почести богу Правосудия. Сейчас он делать сего не будет принципиально: после пережитого ни один бог не заслуживает вампирских молитв. — Что же происходит в противоположном крыле Высокого Холла? — Очевидно, массовое заражение, — отбивает баалистка. — Господин магистрат намеревается задавать идиотские вопросы? — Судебную комиссию интересуют подробности, которые досточтимая обвиняемая задолжала еще очень давно, — вампир загибает пальцы, игнорируя хамство. — Как, почему, для чего, каким образом и далее по списку.       Сегодня он намеревается вытянуть из нее абсолютно все. Всеми правдами и неправдами, манипуляциями, скандалами, угрозами — как угодно. Астариону надоело, просто осточертело жить в неведении, получая лишь крохи информации, которые дроу соизволит рассказать. Ее настроение прямо противоположно: она явно воспринимает диалог как очередной фарс. Откинувшись на скамью для подсудимых как на удобный диван, баалистка начинает рассказ. — Помнишь, ты спрашивал, откуда я знаю диаболистку? — Ах, да, припоминаю. Ты так и не потрудилась ответить. — Корона в огранке из драгоценных камней — тот самый артефакт, который мне был нужен. Внешний вид и эксклюзивность тут ни при чем: ею управляется процесс заражения, контроля и отложенного цереморфоза. К слову, выкрана из сокровищницы Мефистофеля. — Едва ли вижу, как столь хрупкое смертное создание было способно на такую авантюру. — Я была не одна. Господину магистрату правда нужны подробности? — М-м-м, пожалуй, хищение ценного имущества лишь добавит к списку обвинений еще одно, но никак не повлияет на вердикт, — фыркает вознесенный вампир, старательно делая вид, что его совершенно не интригует рассказ. — Ты никогда не искала легких путей. — Ради глобальной цели можно и постараться. А вот это… — В ее ладони сверкает непонятный красный камень странной формы. Кристалл на мгновение загорается, но тут же тухнет. — Это мой личный рычаг давления и контроля на все, что происходит. Предвещая возможные мысли: в твоих руках он бесполезнее стекляшки на базаре.       И Астарион будто нутром чует исходящую от камня энергию. Словно она окутывает все пространство, заползает в самый мозг, и… Бледный эльф скидывает мерзкое липкое чувство и продолжает допрос. — Занятная побрякушка. И что же до ваших с Горташем планов? — Больше зараженных — больше беспорядков. Больше лояльности к создателю Стальных Стражей. Больше воздействия на массы. Больше власти, войн и крови.       В моменте ее глаза сверкают хищным удовлетворенным блеском. Астарион чувствует, как по спине проходит скоп мурашек. Непонятных: то ли от едва копошащегося, притупленного ужаса, то ли от восхищения. Далеко не каждый мог продвинуться в своих исключительно недобрых замыслах так далеко. Да еще и преуспеть. Он определенно понимает дроу в ее стремлении к власти. Может ли поддержать? Целиком зависит от того, чем закончится допрос с пристрастием.       Вампир вновь отпивает из горла. С таким количеством новостей за раз не поможет справиться даже алкоголь. — В конечном итоге все сводится к власти и силе, господин магистрат. Кому как не тебе об этом знать.       Астарион закатывает глаза. Ну, конечно же, баалистке не нравится роль осужденной. Грехов за ней невероятно много, но вины хоть за что-либо она точно не ощущает. И поэтому Тав будет куда удобнее увести тему к наиболее болезненной да осудить кого-нибудь другого.       Однако не повестись он не может. Уж слишком много недосказанности. — Обвиняемая только что заявила, что готовит массовое заражение, узурпацию власти и кровопролитие, но продолжает вспоминать о чужом акте вознесения? — Елейно тянет вампир. — К слову о нем: те в клетках — твои любовники? — Ревнуешь, дорогая? — Едко хохочет Анкунин. И чуть наклоняется с судейской трибуны. — Частично мои. Но, видишь ли, оказалось, что вместо бесславной смерти от клыков Зарра им была уготована куда более трагическая участь. Что стало далее, ты видела и сама.       Просто огромная тухлая гора мяса, выпотрошенная ритуалом на куски. Когда-нибудь Астарион найдет в себе силы вновь спуститься в подземелья, дабы вычистить эти помои. А пока… пусть гниют и дальше. — И сколько их там было? — Немногим менее семи тысяч.       Они не скребут в душе, не снятся в ночных кошмарах и не оставляют мерзкий отпечаток в душе. Все эти создания — им приведенные или же другими отродьями — были обречены со старта. С той секунды, когда повелись на сладкие речи и размякли от выверенного вампирского поцелуя. От бледного эльфа им всем было нужно одно и то же. Поэтому никого из них Астариону совершенно не жаль. — Я почти оскорблена, — и это явно комплимент. — За всю мою жизнь и близко не наберется такого количества. Тебе ли сидеть за судейской трибуной, слуга народа?       «Ты хищник, а не проститутка», «Ты должен научиться убивать», «Тебе стоит принять свою натуру и наслаждаться ей» — и еще десятки кровавых, показательно жестоких сцен, уничтожающих хоть какую-то ценность жизни. Быть может, бледный эльф решился на такой шаг именно из-за влияния дроу? — Не ожидала, что слабое вампирское отродье на это способно, дорогая? — Не ожидала, — черти восхищения меркнут в одно мгновение. Лицо дроу вновь приобретает хмурые, сложные черты. — Мне плевать на количество жертв, Астарион.       Ха! Еще бы ей было не плевать. Если Тав когда-нибудь начнет попрекать вампира за акты жестокости, то это не его Тав. Все куда проще и сложнее одновременно: ее интересует прецедент. Оскорбляет, ставит под сомнение все произошедшее ранее. И, конечно же, заставляет додумывать. Слишком логичное, но далекое от реальности. — Не думаешь, что это ты рисовала в своей голове того, кем вампирское отродье не являлось?       Он никогда не был послушным. Никогда не являлся псиной на привязи. И уж точно никогда не воспринимал баалистку как хозяйку. Теперь же не будет и подавно — даже с личинкой в мозгах. — Но спешу тебя заверить: наше свидание и последующий акт страсти произошли по исключительно обоюдному желанию, и ничего общего с вознесением не имеют. И…       Вампир осекается. Нечеткая, все это время копошащаяся где-то на периферии, мысль впервые преобразовывается в цельную. Астарион настороженно хмурится. — На что способен твой контроль?       Бровь дроу дергается вверх. Упрекать вампира во всех грехах ей нравилось куда больше, чем снова возвращаться к роли обвиняемой. Таврин отвечает медленно, уж слишком нехотя: — На разное. Подчинение, выполнение любых команд, подмена понятий и вероисповедания, ментальные муки — все, что захочется. Подонки в другом крыле Высокого Холла проголосуют за Энвера Горташа на посту герцога, не испытывая никакого противоречия, — тон речи баалистки с каждым предложением приобретает все более зловещие нотки. — Они даже не вспомнят процесса заражения. Будут и дальше вести дела, заключать сделки в привычной манере, сплетничать и ставить друг другу палки в колеса. Но в нужный момент сделают то, что требуется.       Вампир напрягается. Худший, просто худший сценарий с каждой секундой все сильнее подтверждается и обрастает слоями. — А знаешь, почему мы так откровенно ведем беседы, Астарион? Потому что ты точно так же можешь забыть этот диалог, как и все произошедшее на приеме. И играем в подсудимую и магистрата мы исключительно, потому что это позволяю я.       И снова это липкое, мерзкое ощущение удавки на шее. Оценивать массовое подчинение и глобальные планы вампиру импонировало ровно до того момента, пока не пришла пора примерять то же самое уже на себе. Анкунин решается озвучить последний, сильнее всех терзающий душу вопрос: — А что до чувств? — Чувств? — Да-да, дорогая. Мои чувства к тебе тоже ложные?       Судебный магистрат готов закрыть глаза на слишком многое. Где-то даже может похлопать в ладоши от удовлетворения, а где-то — восхититься. Но не с ним в главной роли. Словно от одного едко брошенного «да» сейчас обрушится потолок, изваяние Тира расколется на мелкие куски, а почва уйдет из-под ног. И, пожалуй, именно это признание будет губительнее и смертельнее прочих.       Баалистка сощуривается и, впившись в глаза вампиру, чеканит стальным тоном: — Я никогда и ничего тебе не внушала.       И бледный эльф видит по глазам: не врет. Тав можно обвинять во многом, но точно не во лжи. Увиливает, молчит, меняет тему, говорит полуправду — но никогда не врет. Не умеет или не любит? Вопрос без ответа. — Если бы я использовала контроль разума, то ты бы никогда не нарушил ни единого правила, не вознесся и не оказался здесь. Все эмоции, идиотские поступки и чувства принадлежат только тебе.       Она всегда позволяла слишком многое для той, у кого в крови заложено доминировать, контролировать и истязать. Иди куда хочешь, делай что хочешь, общайся с кем угодно. Нарушь с десяток правил и не понеси за это никакого наказания. Подконтрольным рабам не дают наставлений и не просят — ими повелевают. И если бы дроу плотно покопалась у вампира в мозгах, то ныне ее бы не терзала столь сильная обида.       Дернув плечом, баалистка дожимает: — Однако контроль может и убрать лишнее, — Таврин делает паузу. — Если тебя так мучают ненужные чувства, то я могу их стереть.       Секундное облегчение сменяется непонятным ворохом чувств. То есть… вот так просто? Будто не было ничего и никогда? Ни перепалок, ни флирта, ни ночи страсти — единственной, но такой приятной — ни идиотских извинений? И останется лишь гордое одиночество и абсолютное безразличие?       Признание вырывается легко. Идущее от сердца, возмутительно искреннее и оттого такое ядовитое: — Ну что за щедрость с твоей стороны! Изволь оставить мои чувства со мной. Потому что мне уж очень нравится их испытывать.       И сначала замедлившееся, а затем резко ускорившееся сердцебиение подсудимой говорит само за себя. Тав колется, хамит, отталкивает. Пытается отделить отродье от вознесенного вампира, разделить на «до» и «после», отказываясь признавать, что это — всего лишь две стороны одной монеты. Но чувствовать не перестает. На лице баалистки проявляется болезненная, уставшая усмешка, и она первой отводит взгляд в сторону. Прямо на изваяние Искалеченного Бога.       Вампирский лорд встает из-за судейской трибуны. Практически летящей походкой сходит со ступеней в самый низ зала заседаний, шелестя судебной робой, и присаживается рядом. Могильная тишина вновь повисает в зале судебных заседаний.       Странная выходит ситуация: Астарион намеревался разоблачить чародейку, но по итогу сознались оба. И… что дальше? — Выносите приговор, господин магистрат.       Астарион нехотя выплывает из своих мыслей. — Дай-ка подумать: массовые убийства, вивисекции, пытки, узурпация власти, — вампир перечисляет все, что придет в голову. — Оскорбление прекраснейших мира сего, хищение имущества, массовое заражение… М-м-м, намекни: каннибализм в список входит? — Эльфийское мясо мерзкое, — фыркают в ответ. Атмосфера слегка сбавляет в мрачности. — Очаровательно, — вампир откидывается на спинку скамьи для подсудимых и поворачивается к баалистке. — Наберется на несколько казней.       Тень иронии скользит в сером взгляде напротив. Дроу копирует позу эльфа и закидывает ногу на ногу. — И как нынче карают судебные магистраты? — Весьма однообразно и безыдейно, — вознесенный вампир картинно закатывает глаза. — Отправляют на гильотину. Я же чрезвычайно широк душой и открыт к предложениям! Ножи, яды, повешение, обезглавливание, дыба — выбирай все, что пожелаешь. — Тогда предпочту суицид, — хмыкает дроу. — Никому нельзя доверить собственную смерть. — М-м-м, слишком скучно и не будет никакого эффекта казни. Ну же, дорогая! Ты можешь лучше, — вампир обнажает клыки. — Как смотришь на вариант, где тебя высасывают досуха?       Два взгляда пересекаются. Астарион безошибочно ловит легкое напряжение в сером и спешит исправиться. — Разумеется, наш разговор теоретический, — и придвигается чуть ближе. Понижает голос. — И все же?       И уже сама Таврин наклоняется близко-близко. Так, словно хочет заглянуть не в глаза, а в самую душу. Неприятно улыбается и, хмыкнув, дергает плечом, разрушая едва зарождающуюся томительность момента. — Я обломаю тебе клыки на полпути к моей шее. Высосешь кого-нибудь другого.       Взбодрившийся, увидевший слишком много за сегодняшний вечер и слегка захмелевший вампир заливается громким, истеричным хохотом. Ну ничего не поменялось! — Ты просто невозможна! Самой не надоело?       Вообще ни о чем не думая, бледный эльф по-хозяйски сгребает леди в охапку. Абсолютно потерянная чародейка пытается вырваться или разорвать дистанцию, но выходит паршиво. То ли у вознесенного вампира настолько прибавилось сил, то ли сама баалистка делает это неохотно. — Ты ведь не успокоишься? — Хмыкает дама, но больше устало, чем раздраженно или угрюмо. — Покуда твое нежное сердечко не перестанет биться чаще в моем присутствии — даже не надейся.       И словно в подтверждение дроу укладывает голову на плече вампира. Точно скучала. Хоть и вслух не скажет. Астарион замирает в одном положении, не смея нарушать едва зарождающуюся интимность момента. Ладонь чародейки аккуратно проводит по груди вампира. Забираясь под распахнутую судейскую робу, нащупывая левый бок и останавливаясь четко там, где… — К слову о сердце, — и снова леди выбирает тактику перевода темы. Значит точно зацепил за личное. — Твое бьется по-нормальному.       Вампирский лорд может лишь самодовольно хохотнуть: ну, действительно. Кто о чем, а она все об опытах да сравнениях! Было бы глупо думать, что баалистке не будет интересен новый вид вампира, даже если дама озлоблена лично на эльфа. И с каждой секундой ее собственное сердцебиение лишь усиливается — Астарион это прекрасно слышит. И неизменно наслаждается тем, как постепенно трескается лед.       «Что, Тав, уже не так обидно?» — Вознесение — это не только о температуре тела и сердцебиении, моя дорогая, — вампир не дергается и ждет ответной реакции. И откровенно получает удовольствие от того, как изучающе его трогают. — Я отражаюсь в зеркалах. Вкушаю смертную пищу. Вижу вещие сны и умею превращаться в созданий ночи. Меня практически невозможно убить. И я крайне советую тебе не разбрасываться такими знакомствами, а насладиться всеми плюсами моего состояния.       Еще немного. Буквально один раз ударить — и ледники расколются на мелкие кусочки. — Твое тело говорит все за тебя, радость моя, — Астарион чуть сжимает ее плечо. — Я слышу, как бьется твое сердце. Чувствую, как от тебя пахнет. Ощущаю, как бурлит кровь. И тебе нравятся эти прикосновения. Как и нравится моя компания.       Ладонь с плеча перемещается вниз, к открытому запястью баалистки. Как и ожидалось, она дергается от непривычно теплого прикосновения, а сердце дроу лишь сильнее заходится в ритме. — Хватит, — она не отстраняется, но в голосе одновременно соседствуют неуверенность, раздражение и едва ощутимое возбуждение. — Просто скажи прямо, что тебе нужно.       Самый идиотский вопрос, который она могла задать. Ответ на него знают оба, но дама ужасно хочет его услышать самолично. — Мне нужна ты. Полностью и без остатка. И вот в этом, — вампир притягивает дамскую ладонь и оставляет легкий теплый поцелуй. — Мы с вампирским отродьем солидарны.       Никто из них не знает, что такое настоящие чувства. Как не знает и том, как правильно их выражать. Оба всегда были просто кому-то и для чего-то полезны. Концепт важности и ценности просто по факту своего существования? Астарион познал это еще вампирским отродьем в обители бога Убийств.       Пора бы и баалистке принять это как само собой разумеющееся и… просто наслаждаться.       И Таврин, ни капли не смущенная, лишь изгибает бровь в одной ей присущей манере, хищно ухмыляется и тихо шепчет: — Докажи.       Вампира срывает. Не терпящим возражений властным движением эльф притягивает леди еще ближе к себе и впивается в губы поцелуем. Слишком долгожданным, желанным и таким ярким. Вкусным, страстным, тягучим. Бледный эльф тянет губу чародейки на себя, задевает кожу клыками, и пара капель крови падают на язык. И даже вкус такой желанной и яркой крови с вознесением ощущается еще богаче. И это просто восхитительно. Его незамедлительно обхватывают за шею и погружают ладони в светлые кудри. Кожа покрывается приятными мурашками, и вампиру стоит немалых трудов оторваться от желанных губ, чтобы процедить перед продолжением: — Начну прямо сейчас.       Один раз получилось, значит получится и сейчас.       Вампир заваливает баалистку на скамью для подсудимых. История повторяется вновь. Первый контакт — когда-то с отродьем, а теперь с вознесенным вампиром, — и снова на скамье. Посреди места, что считается публичным. С той же голодной страстью. Со столь же нагло прокушенной губой. Спустя такое же огромное количество времени ожидания. Но перемены все равно ощущаются ярко. Для них обоих.       И Астариону видится, что сегодня они убивают вдвоем: те самые остатки слабого, вечно дрожащего и трусливого вампирского отродья. И это нужно им обоим. Похоронить прошлое. Смириться с ушедшим. Чтобы, испытав всю прелесть перемен, с легким сердцем вступить в настоящее.       Бледная теплая ладонь уже блуждает по бедру чародейки, забираясь под платье — боги, ну почему такое длинное! — пока вторая упирается в деревянную скамью. Они точно, абсолютно точно величайшие грешники. Заняться самым порочным деянием в священном месте, где отправляют за решетку, вскрывают нутро и приговаривают к смерти? Идея просто отличная. — Стой, — Таврин, словно что-то почувствовав, перехватывает запястье вознесенного вампира на полпути. — Ты хочешь… — Да, дорогая, наша маленькая индульгенция пройдет здесь.       А может и где-то еще. Например, на судейской трибуне. Или на диване в кабинете магистратов. Или… — У нас свидетель. — Ах, ты про Тира? Брось: он ничего не видит. Пусть слушает и завидует.       Черти одобрения сверкают в серых, слегка замутненных похотью глазах. Баалистка двигает бедром, прижимая к себе вампира. Вновь жадно целует. Проводит пальцем по губе бледного эльфа. И, содрав несчастную судейскую робу вместе с дублетом, недобро шепчет: — Надеюсь, ты понимаешь, что это ничего не значит.       Вампирский лорд лишь снисходительно ухмыляется, оставляя реплику без ответа. Кого Тав пытается обмануть? Даже себя не может. Не знай он свою спутницу так хорошо, то мог бы с натяжкой поверить. Или будь она чуть более умелой на поприще лжи. И, ощущая сводящий с ума аромат тела в момент очередного поцелуя, бледный эльф думает:       «Нет, дорогая, еще как значит. А для тебя — особенно много».

***

      Шэдоухарт безыдейно ковыряет обед, скребя вилкой по глиняной тарелке. Настроение — если не упадническое, то близкое к тому. Приказов от матери-настоятельницы не поступало, новостей никаких нет, в городе ничего не происходит, и это как минимум странно. Как максимум — жрица ощущает себя, будто оказалась в огромном пузыре, и все вокруг ставят своей целью оградить ее лично от любых новостей.       Расклад шаритке не по душе: ценность послушника госпожи Утрат — в знании и умении его использовать, и ныне полуэльфийка ощущает себя бесполезной. — Хватит, — другая послушница шикает с другого края обеденного стола. — От этого скрежета уши вянут.       Шэдоухарт может лишь закатить глаза и отставить недоеденный обед. Быть может, чуть позже все наладится: будут и свежие сплетни, и новые поручения, и хоть что-то прояснится. Нужно лишь…       Подождать.       Да, все дело в ожидании: непонятно чего и непонятно сколько по времени. Ждать шаритка умеет, но когда знает, чего конкретно. Тут же сплошные загадки.       Когда баалистка обещала небезвоздмездно помочь, она не уточняла сроков и методов расправы. Ограничилась сухим «жди сигнала» и упорхнула обратно в свое кровавое логово. Пытаться хоть как-то с ней связаться бесполезно: если сектантка не хочет, чтобы ее беспокоили, то сделать это не получится никак.       На приеме «мерзейших мира сего» Шэдоухарт оказаться не могла даже проездом, — хотя очень бы хотелось из чистого интереса — и посему была вынуждена в который раз ждать. И надеяться, что длинный язык вампира что-то да сболтнет. Однако Астарион остался на удивление сдержан: рассказывал скупо, ярких эмоций не проявлял. И это странно. Если даже болтливый и вечно хорохорившийся эльф не позволяет себе рассказывать хоть чего-то интересного, значит на приеме произошло нечто настолько вопиющее, что даже он решил оставить это в тайне. Либо его настойчиво об этом попросили.       Мать-настоятельница — будь она неладна — тоже необычайно тиха: с того момента, как закончился прием, Викония сидит в своем кабинете практически безвылазно. Для Виконии это непривычно: глава культа практически всегда выходит на общую трапезу и устраивает проповеди для послушников хотя раз в неделю. Шэдоухарт ее не видела все это время: то ли работает, то ли что-то обдумывает, то ли просчитывает дальнейшие шаги.       Сегодня по расписанию аккурат после обеда должна быть очередная проповедь, и Виконии придется выйти к другим почитателям. Все так же безыдейно Шэдоухарт встает из-за стола и направляется в главный зал. Ничего нового она уже не услышит, но посещение обязательно.       Главный зал — огромен, мрачен и красив. Статуи Госпожи Утрат занимают каждый угол, обрамляют каждую колонну и глядят отовсюду. Словно пожирают и наблюдают денно и нощно. Периодами, сидя на скамье во время очередной проповеди, Шэдоухарт просто таращится на одно из изваяний Шар: любовно, обожающе и почитающе. Госпожа прекрасна в любой своей ипостаси, в любом виде. Интересно, а какая она на самом деле? Похожа ли на тех живых созданий, что населяют Фаэрун, или же Шар буквально олицетворяет ее сущность: сгусток тьмы и абсолютного ничего? Есть ли у нее тело? А голос, которым она разговаривала с жрицей: он реален или это бурное сознание Шэдоухарт обрамляет зов богини в своеобразную, удобную для понимания оболочку?       О, богиня, ну почему твоя милость дарована не тем!..       Шаритка выплывает из своих мыслей лишь тогда, когда зал заполняется шаритами, а сама мать-настоятельница выходит на публику. Мрачной, задумчивой тенью Викония Де Вир выплывает в центр зала. Она никогда не спешит ни с началом, ни с концом. Ее речи всегда спокойны, умиротворяющи и неторопливы, будто Викония рассказывает дивную историю давно ушедших лет. Возможно, так она видит то самое «спокойствие и абсолютное ничто», что значится в догмах Шар, а может быть так было заведено испокон веков. Вот и сейчас ничего не меняется. Практически пустым взглядом Викония окидывает пространство главного зала. Пересчитывает присутствующих, еще немного медлит и, разводя руки в стороны, начинает с уже заученных догм: — Открывайте секреты только воистину преданным друзьям. Никогда не следуйте за надеждой и не обращайтесь к обещаниям успеха.       Если бы смертные грехи можно было отобразить в живом создании, то Шэдоухарт определенно была бы завистью. Признать это не так и сложно, ведь все слишком очевидно. Викония нарушает догмы Шар — и все еще стоит на своем месте. Астарион свои силы — а вместе с тем растущее как на дрожжах самомнение — получил практически по щелчку. А от того, насколько сильно кровавый бог обожает баалистку и сколь многое готов спустить с рук, у Шэдоухарт скрипят зубы.       Да, это точно была бы зависть. И на месте Виконии должна быть она. — Не объединяйтесь с послушниками светлых божеств — ведь свет их не должен застилать мрак Госпожи Утрат.       Шэдоухарт повиновалась догмам настолько, насколько это возможно. Объединилась с самым темным, мрачным и злым божеством, что только может быть — и что же? — Темнота — время действовать, а не ждать. Нельзя бороться за лучшую долю в жизни или строить планы, если за этим не наблюдает лично Госпожа Утрат.       От вида Виконии, стоящей посреди зала и ведущей очередную проповедь, у полуэльфийки повышается пульс и пылает душа. Недостойная. Нарушившая догмы. И все еще главная. Просто отвратительно. — Благость Шар — это умиротворение, спокойствие и безупречная пустота. Служение Госпоже Утрат — это хранение ее тайн, непоколебимость духа и гармония внутри. Так нам обещано, и такую мысль мы несем тем, кто желает получить успокоение в объятиях нашей госпожи.       Заостренное ухо полуэльфийки настороженно дергается. Мать-настоятельница слегка свернула от произнесения догм. Что-то тут не так. — Но что же делать тем, чья душа так и не нашла покоя?       Шэдоухарт ловит такой же настороженный взгляд другой послушницы. Могильная тишина остается в стенах зала проповедей. Весь культ ожидает продолжения речи матери-настоятельницы. — Горечь утраты и предательства привела всех нас в стены культа госпожи. Она же сподвигла остаться и посвятить жизнь вечному служению в ее объятиях. Но скажите же мне без утайки: помогла ли святая в своей мрачности вера обрести столь долгожданный покой? Нашли ли вы в своей горечи силу?       Не нужно пытаться смотреть по сторонам и выискивать напряженные лица среди мрака: тягучая атмосфера ощущается всем телом. Догмы Шар — сложные, практически неосязаемые для понимания простого смертного. К ним нужно прийти — с горьким опытом, с тяжелой ношей на сердце, с разрываемым утратой нутром. Госпожа не избавляет от мирских тягостей, не дарует целебное избавление — она наставляет на верный путь. Дарует силу, что исходит из горя и обращает это во благо тайн, сокрытых мраком.       Учение Шар — о том, как свою горечь нужно лелеять, упиваться и помнить. И о том, как тьма всегда поглощает свет. И Викония — та самая Викония, что десятилетиями наставляла всех послушников балдурской ячейки Шар — прямо сейчас подходит к той самой юной, сопливой ереси.       Та самая Викония, что настолько буквально восприняла догму Шар о мести, что поддалась искушению разрушить весь выстроенный порядок, лишь бы получить столь желанное избавление от мук душевных. Потянулась к свету заместо тьмы. И это просто непростительно. — Госпожа Утрат оставляет трактование своих догм на послушников ее церкви, — мать-настоятельница продолжает как ни в чем не бывало, будто погруженная в транс. — И в свете этого мне пришло озарение: а что, если мы все это время понимали их не так? Что если… — И Шэдоухарт будто ловит проблеск осознания в глазах Виконии. И… Страха? — Что если наш путь — это путь мести во имя погружения во тьму? — Ересь!       Нервный, злобный выкрик из противоположного края зала словно песчинка на чаше весов перевешивает терпение культа. В одночасье послушники взрываются в пока еще не слишком громком, но явно недовольном обсуждении. И это «Ересь! ересь! Ересь!» звучит из каждого уголка. — Повинуйтесь ранговому духовенству! — Викония выкрикивает выученные догмы, пытаясь утихомирить несвойственно громкий зал.       В ответ помещение лишь взрывается еще более громким обсуждением. Мать настоятельница! Несет полную чушь! Неслыханно! Невиданно! И Шэдоухарт бы поддержала общий настрой, полная обожания и послушания лично Госпоже Утрат, если бы не…       Ждать сигнала?       Тяжелый арбалетный болт пронзает грудь Виконии Де Вир. Мать-настоятельница тяжело, глухо оседает на каменный пол, заливая мрачную поверхность сочащейся из грудины кровью. Так карают тех, кто не повинуется Шар. Быстро, стремительно уничтожают, невзирая на ранги, привязанности и личное отношение. Товарищ и верный брат в одночасье становится врагом. А с врагами по вере разговоров не ведут — их убивают.       И никто не придет к ним на помощь.       Весь зал проповедей недвижимо смотрит, как мать-настоятельница тяжело дышит и заливает багровым пол в центре зала проповедей. Шэдоухарт поджимает губы и ощущает… что? Она думала, что испытает удовлетворение, чувство выполненного долга и восстановления святого статуса своей госпожи, но сейчас чувствует, как из-под ног уходит земля. Смерть матери-настоятельницы — это серьезно. Это изменения, борьба за ее место и ожидание кинжала в спину от своих же. Ведь Шар не обещала лично ей место во главе культа?       И… что теперь? — Эй, — шаритку неловко тыкают в плечо, и жрица отмирает, оглядываясь за спину. — Осмотри ее.       Жрецов, что умеют и лечить, и умертвлять, в стенах культа мало, и Шэдоухарт — лучшая из них, поэтому первым делом трогают именно ее. На негнущихся ногах полуэльфийка соскакивает со ступенек своего места и подходит к телу Виконии.       Госпожа Де Вир тяжело, прерывисто дышит, на лбу проявляется испарина, и она всеми силами борется за то, чтобы не умереть прямо сейчас, в эту самую секунду. Совсем слабый, едва проглядывающий через потолок конус света делает ее серое, с краплениями голубого лицо еще более мертвецким. Шэдоухарт наклоняется к Виконии и загораживает свет. Арбалетный болт так и остается в теле — мешать смерти матери-настоятельницы шаритка не намерена. — Зачем?.. — Только и вырывается тихий, сиплый вопрос. На большее Шэдоухарт не способна.       Настолько глупая, безыдейная и постыдная смерть. Словно она была достойна лучшего, чем быть пристреленной как собака. Викония должна была погибнуть в бою: с высоко поднятой головой, показав все, на что способна, и пасть от руки полуэльфийки. Но точно не так.       И она могла ожидать чего угодно: что Викония промолчит, потребует умертвить окончательно, раскается в своем грехе или потащит в бездну за собой. Но та лишь маниакально, совершенно не присуще самой себе усмехается в оскале агонии, вцепляется дрожащей хваткой в плечо жрицы и цедит: — Во имя Абсолют.       Глаза стекленеют, хватка расслабляется, и мать-настоятельница Викония Де Вир уходит на тот свет. Без милости богини Шар, без веры и без прозаичной мести, ради которой была готова на все.       Шэдоухарт криво, неловко усмехается: вот же черт. Во имя Абсолют! Подумать только! Насколько… элегантно обходятся с теми, кто переходит дорогу.       Первая часть сделки выполнена — на своих собственных правах, но выполнена. Что будет дальше — ведомо одной богине, а пока…       Шаритка оборачивается ко всему залу: — Мертва.