АКТ VII Древо Марики: Мог Повелитель Крови и Годвин Золотой. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

Сквозь пыльное стекло окна в комнату Погасшего медленно пробивался рассвет. Он молча застёгивал кобуру на поясе, проверяя барабан револьвера. Щелчок. Полный. Меч, завернутый в плотную ткань, уже покоился у стены — верный спутник, переживший десятки битв. Скрипнула дверь. — Ты уже уходишь?.. — раздался сонный голос. В проёме стояла Мелина, зевая и потирая глаза. Её тонкая ночная рубашка спадала с плеч, а на лице отражалась усталость вперемешку с тревогой. Погасший посмотрел на неё через плечо и чуть улыбнулся. — Да. Очередная цель. Мог. Восьмой в списке. Мелина подошла ближе, села на диван и обхватила колени руками. — Мне стоит поехать с тобой? — тихо спросила она, глядя в пол. — Нет, — мягко ответил он, опускаясь на колено перед ней. — Тебе лучше остаться. Отдохни, я не хочу, чтобы ты снова рисковала. Она нахмурилась, но не возразила. Несколько секунд висело молчание, прежде чем она заговорила вновь. — Ты что-то скрываешь от меня. Я это чувствую. Погасший не сразу ответил. Его взгляд стал тяжелее, но в нём не было вины — лишь забота и нераскрытая правда. Он обнял её за талию и нежно поцеловал. — Я всё расскажу… когда придёт время. Обещаю. А сейчас — мне нужно продолжить работу. Заказ Марики всё ещё в силе. Мог в опасности. Мелина посмотрела ему в глаза, будто ища там ответ, но кивнула. — Тогда удачи, Погасший. И... береги себя. Он в последний раз сжал её руку, затем вышел из дома. Хлопок двери, шаги по гравию. Солнце уже поднималось над горизонтом, когда двигатель его чёрного седана зарычал, и Погасший отправился навстречу новой крови. Только за Погасшим закрылась дверь, как в коридоре послышались лёгкие шаги. Из спальни вышла Ренни — в своей обычной пижаме, с растрёпанными волосами, но с таким видом, будто только что выиграла спор у самой Луны. Она села рядом с Мелиной на диван и демонстративно вытянула руку вперёд, сверкая кольцом на безымянном пальце. — Знаешь, Мелина… — протянула она, едва скрывая усмешку. — Мне вот интересно: кому из нас он в конце концов сделает настоящее предложение? Мне, тебе, Реннале?.. Может, Малении? Или Мелисенте, хотя она ещё слишком зелёная. Мелина улыбнулась, не отрывая взгляда от закрытой двери. — Мне, — спокойно сказала она. — Я буду удостоена этой чести. — О, как высокомерно, — тихо произнесла Ренала, входя в гостиную с чашкой чая. Волосы её были идеально уложены, а взгляд — ледяным и усталым. — Когда-то я думала, что страсть — удел молодых. Но теперь вижу: даже Воскрешённые не свободны от желания быть единственной. — Вы обе ошибаетесь, — глухо прозвучал голос Малении. Она стояла у проёма, прислонившись к стене, с перебинтованной рукой и мечом за спиной. — Он сделает выбор сердцем. А его сердце — поле битвы. Из-за спины матери выглянула Мелисента, осторожно ступая босыми ногами по полу. — А если он не сможет выбрать?.. — тихо спросила она. — Что, если он уйдёт в смерть, так никого и не выбрав? В комнате повисла тишина. Даже Ренни сбавила тон, опуская руку с кольцом. — Тогда… — сказала Мелина с чуть дрогнувшим голосом, — пусть его последним взглядом будет небо. А в нём — мы все. Маления сжала зубы, Ренала сделала глоток чая, Мелисента потупила взгляд, а Ренни... вдруг просто вздохнула и, не глядя, протянула руку — и Мелина вложила в неё свою ладонь. — Чёртов идиот, — пробормотала Ренни. — Не мог выбрать кого-то попроще. Мотор урчал ровно, асфальт струился под колёсами, как чёрная лента судьбы. Погасший сидел в машине, держа руль одной рукой, а другой — крепко сжимая амулет на шее. Глаза его смотрели вперёд, но мысли блуждали в тени — тяжёлые, вязкие, словно дым после битвы. Серая мгла окутывала трассу, небо было низким, будто само оно оплакивало грядущую беду. Восьмая цель. Восьмой полубог. Мог, Повелитель Крови. Ещё один шаг к завершению задания Марики — но сейчас, в глубине души, не чувствовалось ни долга, ни охотничьего азарта. Лишь гнетущая тяжесть. Погасший провёл ладонью по лицу. Ему казалось, будто кто-то — или что-то — смотрит за ним сквозь стекло времени. Затылок ныл, сердце билось слишком глухо. Он знал этот сигнал. Предчувствие. Не раз оно спасало ему жизнь. Но сегодня оно было иным. Не просто тревога. Это было… сожаление? Потеря? На обочине дороги мелькнул старый, поросший мхом указатель: "Могвин. 12 км." Он выдохнул сквозь зубы, замедлив ход. Из бардачка достал сигарету, закурил. Дым заполнил салон — острый, едкий. Рядом, на сиденье, лежал меч, плотно завёрнутый, и револьвер в кобуре. — Ты меня чувствуешь, Мог? — пробормотал он себе под нос. — Ты тоже знаешь, что что-то идёт не так… Позади всё ещё теплел дом, в котором осталась Мелина. Её взгляд всё ещё жёг его спину. Её слова — как обет, которого он не мог не исполнить. “Когда придёт время.” Он нажал на педаль. Машина нырнула в туннель из деревьев. Впереди — кровь. Но не чужая. Может быть, и его собственная. Машина остановилась у самого подножия древнего поместья, полуразрушенного, но ещё хранящего величие былых времён. Над ним клубился багровый туман — густой, вязкий, будто сама кровь мира стекала сюда. Погасший вышел, шаги его отдавались глухо, и каждый — как удары сердца. Он чувствовал, как гул крови внутри будто откликался — тянуло вперёд… и одновременно отталкивало. Внутри было прохладно и влажно. Каменные стены были изнутри усеяны пульсирующими венами, будто само здание жило. И вот — он появился. Мог. Повелитель Крови. Высокий, широкоплечий, словно вырезанный из живой плоти. Его кожа — цвета тёмной, загустевшей крови, словно пропитана ритуалами. Волосы — серебристо-седые, будто пепел древних костров, стекают к плечам. Рога, вырастающие из головы, чёрные, загнутые назад, как у демона. Его глаза — бездна алого, в которых пляшет неугасающий огонь власти и безумия. На его теле — золото, украшавшее изящные элементы доспехов и обнажающее грудную клетку, на которой пульсировали кровавые символы. Он стоял, как король, который не нуждается в троне. — Погасший… — глухо произнёс он, голосом, словно вытекающим из глубин артерий. — Значит, теперь моя очередь? Погасший замер. Он чувствовал себя странно — не испуганным, но… уязвимым. Впервые за долгое время. Не из-за опасности. Из-за ощущения, что здесь кровь — не только сила Мога. Она знала о нём больше, чем он хотел бы признать. — Я пришёл не за смертью, — ответил Погасший. — А чтобы остановить следующую. Ты в списке. Кто-то хочет добраться и до тебя. Мог усмехнулся. Медленно, с нажимом. Как охотник, который знает: сеть уже сжалась. — Знаешь, кровь — она не врёт. Я чувствую… ты не только о долге думаешь, Погасший. Он сделал шаг вперёд. В комнате стало тяжелее дышать. Мог медленно подошёл, каждый шаг отдавался в груди Погасшего, будто удары сердца эхом отражались в воздухе, насыщенном кровью. — Ты… не похож ни на одного Погасшего, кого я встречал, — произнёс Повелитель, пристально вглядываясь в него. Его голос был тихим, почти интимным, как шёпот крови в вене. — Ни на воина, ни на мага, ни на тех, кто приходил ко мне с мечом и с проклятием на устах. Он наклонил голову, как зверь, принюхивающийся к добыче. — Но в тебе есть что-то… странно знакомое. — Его ноздри чуть раздулись. — Вкус… запах крови. Тепло. Я чувствую её. Она будто поёт мне, Погасший. Погасший не шелохнулся. Он знал: движение сейчас может быть воспринято как угроза. — Когда я был у Марики, на том собрании, где мы решали судьбу покушений… — продолжил Мог, его голос стал ниже, почти рычащим, — я ничего не почувствовал. Ни капли. Слишком много Лордов. Слишком много крови высших. Их сила давила. Глушила всё вокруг. Даже мои чувства. Он шагнул ближе. Между ними оставалось всего пара шагов. — Но сейчас… без их шума… — он приложил пальцы к виску, будто сдерживая боль, — я чувствую тебя. Словно ты… из прошлого. Или из меня самого. Мог на миг закрыл глаза. — И вот от этого… — прошипел он сквозь зубы, — от этого вопроса… почему — меня выворачивает наизнанку. Он распахнул глаза, полные безумной тревоги и странной боли. — Кто ты, Погасший?.. Погасший, не меняя выражения лица, сделал шаг в сторону и ответил спокойно: — Это не имеет никакого значения. Мог прищурился, но не успел сказать ничего, прежде чем Погасший добавил, чуть усмехнувшись: — В конце концов, у нас XXI век на дворе. Переливание крови — не такая уж редкость. Ты мог пить кровь кого угодно, а потом удивляться, почему я тебе знаком. Мог замер, переваривал услышанное. В словах Погасшего была… логика. Прозаичная, но крепкая. Он хмыкнул и отступил на шаг. — Ладно, допустим… — буркнул он. — Тогда к делу. Погасший кивнул, тут же меняясь. Его голос стал холодным, цепким, как лезвие, — голос сыщика, ищущего нитку. — Где произошло нападение? Мог подошёл к одному из окон и отодвинул пыльную занавесь. За ней был внутренний двор — изломанный, разрушенный, но всё ещё хранящий следы битвы. — Прямо там, — указал он. — Поздней ночью. Я почуял запах чужой крови раньше, чем он ударил. Но он… был под защитой. Что-то или кто-то закрыл его от моей силы. Я не смог пробить эту оболочку. — Сильная защита? — уточнил Погасший, направляясь во двор. — Не просто сильная. Абсолютная. Как будто он был в сердце руны. Или в утробе кого-то, кто выше нас всех. Погасший присел у места, где по камню ещё были следы засохшей крови — сгустки, будто начертанные символы. Он провёл пальцами по царапинам на плитке, вгляделся в глубокую рассечённую трещину, как хирург в рану пациента. И в этот момент он почувствовал это. Ненависть. Глубокую, всепоглощающую. Не просто желание убить. Личное. Глухое и всепроникающее. Как яд, проникающий в кости. — Он тебя ненавидит, — тихо сказал Погасший, не оборачиваясь. — Больше, чем всех остальных. Остальных он презирал, презентовал. Но тебя — он по-настоящему ненавидит. Не просто хотел убить. Хотел уничтожить. Стереть. Мог нахмурился. — Почему? — спросил он. — Я не знаю его. Не мог знать. — Вот и вопрос, — пробормотал Погасший. — Что ты сделал, чтобы заслужить такую ненависть… или что он думает, что ты сделал? Он поднялся и посмотрел на Мога. — Мы имеем дело с Палцем, который не просто убийца. Он мститель. И это личное. Погасший сидел на каменной скамье во внутреннем дворе. Ночь уже опустилась на поместье, и багровый туман растаял, оставив после себя лишь тяжёлый запах металла и сырости. Над головой висело беззвёздное небо, тяжёлое, как приговор. Он сидел молча, опустив голову, вглядываясь в потрескавшуюся плитку под ногами. В руках он вертел использованную гильзу, оставшуюся после перестрелки с одним из Пальцев. Малая деталь. Малый след. Но за ней — огромная тень. "Он собрал их. Всех десятерых. Но зачем?" "Он притворяется благородным. Меч справедливости, вырванный из грязи. Хочет ли он действительно что-то изменить?" Он сжал гильзу сильнее, пока та не врезалась в кожу. "Или… всё проще. Он понял, насколько они сломаны. Насколько ими легко управлять. Их не нужно было убеждать — только направить. Им дали врага. Цель. И они пошли." Погасший встал, не выпуская гильзу. "Они верят, что мстят за правду. А он… просто двигает фигуры на доске. Один играет в героев, другие умирают за него. Грязно. Гениально." Он шагнул к лестнице, ведущей вниз — в подземелье, где сохранились остатки магии, использованной при покушении. "Если он думает, что скрыт… он ошибается." "Я его найду. И тогда посмотрим, сколько в нём благородства, когда кровь начнёт говорить за него самого." "Я просто хочу понять." Погасший сидел у обломков древнего арочного прохода, где стены ещё хранили следы магической защиты. Он чувствовал — что-то в этой крови было не таким, как раньше. Страх? Нет. Сожаление? Возможно. Но мысль не успела сложиться в вывод — воздух за его спиной дрогнул. Щелчок. Шорох ткани. Глухой скрип кожаных сапог по камню. Погасший не спешил. Он встал и обернулся. За его спиной стоял он — Окровавленный Палец. Высокий, гибкий, весь окутанный в алую ткань, будто сотканную из самой крови. Его доспех был странной смесью восточной лёгкости и варварской жесткости: металлические вставки на груди, на бёдрах — кольчуга, а длинный плащ с капюшоном спадал, скрывая лицо. В правой руке он держал изогнутый, как клык, клинок — пугающе длинный и изогнутый, словно предназначенный не для боя, а для расчленения. — Погасший, — заговорил он, голос его был хриплый, изломанный, но… не враждебный. — Я знал, что ты придёшь. Я… хотел, чтобы ты пришёл. Погасший не ответил сразу. Он смотрел в глаза, едва видимые из-под капюшона — и видел там не жажду крови. А боль. Настоящую. — Я хочу избавиться от него, — сказал Палец. — От Мога. Он поработил меня. Проклял. Заставил творить то, что… я не хотел. Он властвует через кровь. Через боль. Через вину. Погасший поднялся в полный рост, медленно, спокойно, вытаскивая из ножен меч. Холодный металл зазвенел, словно время остановилось. — При других обстоятельствах, — сказал он тихо, глядя прямо в лицо врага, — я бы, может, и не вмешался. Он сделал шаг вперёд. Плечи расслаблены, дыхание ровное. Но в глазах — сталь. — Но у меня есть работа. А я её всегда выполняю. Молчание. И ветер, гонимый сквозь руины, как дыхание старого бога. Палец сжал рукоять меча крепче и кивнул. В его глазах больше не было просьбы — только осознание. — Тогда давай закончим это. Столкновение было стремительным. Их клинки встретились с гулким звоном — изогнутый меч Пальца скользнул по лезвию Погасшего, и тот едва успел отразить удар. Кровь, что сочилась из доспеха врага, будто жила своей жизнью — вытягивалась в воздухе, дрожала, как нити ненависти, готовые обернуться петлёй. Пальцы скользили по рукоятке, движение было хищным, точным — каждый выпад с намерением убить, не мучить. Быстро. Чисто. Погасший уклонялся, двигался резкими рывками — не как рыцарь, а как убийца. Ему приходилось драться не только телом, но и разумом — каждый удар Пальца нес в себе бешенство, и в этом бешенстве пряталась истина. Внезапно, в короткой паузе между ударами, Окровавленный Палец заговорил. Голос срывался, будто он сражался не столько с Погасшим, сколько с собой. — Разве ты их не ненавидишь?! — крикнул он, вонзая меч в камень, когда Погасший ловко отскочил. — Лордов… Всех их. Они знают, кто ты! Мы знаем. Мы — Окровавленные. И наш лидер тоже. Мы знаем, ЧТО они сделали с тобой! Погасший молча скользнул в сторону. Его глаза оставались спокойными, будто уже слышали это прежде. Он вытащил револьвер с чётким, механическим щелчком и выстрелил. Выстрел разорвал тишину. Пуля пробила плечо Пальца, бросив его на землю. Алые нити крови всплыли в воздух, клубясь и пульсируя. — Ты хочешь мести! Хочешь, чтобы они заплатили! За того, кого ты до сих пор… — голос Пальца захлебнулся, растворяясь вместе с его телом в кровавом тумане. Погасший подошёл. Его шаги были равномерны, лицо — безмолвной маской. Он посмотрел на умирающего врага с холодной ясностью. — Ненависть — это просто чувство, — сказал он негромко. — И чувства ничего не решают. Они не возвращают. Не спасают. Только жгут изнутри. Он отвернулся, плащ чуть взметнулся от ветра. — А у меня есть работа, — бросил он. — И я её выполняю. Всегда. Туман рассеивался медленно. Кровь, ещё недавно пульсировавшая в воздухе, исчезала, оставляя за собой пустоту и осадок — как после слёз, которых давно не должно было быть. Погасший стоял неподвижно, глядя в точку, где исчез Палец. Револьвер всё ещё был в руке, но рука опустилась. Меч давно в ножнах. "Ненависть?" Он чуть склонил голову, будто усмехаясь самому себе. "Ох, ненависть… Нет. В тот момент, когда я впервые умер… Когда стал Погасшим… я не чувствовал ненависти." Он закрыл глаза. "Я чувствовал надежду. Глупую, детскую надежду. Что я всё-таки приду к ним. Что они будут ждать. Как обещали." Молчание. Холод вползал в кости. Он выдохнул. "Но это было давно. Теперь… я другой. Или хотя бы пытался быть." Щелчок сапога по камню. — Всё уже? — раздался голос. Погасший обернулся. Мог стоял у арки, с мечом в одной руке, а в другой — кристалл для отслеживания кровавых следов. Лицо его выражало недоумение. — Быстро ты… управился, — произнёс он. — Я даже не почувствовал, как он подошёл. — Он не пришёл драться, — ответил Погасший спокойно, — он пришёл поговорить. Вот только пришёл без подготовки. Без защиты. Видимо, надеялся, что я встану на его сторону. Мог нахмурился. Его пальцы на миг сжались на рукояти меча. — Он правда думал, что ты предашь приказ Марики? Погасший не ответил. Просто убрал револьвер в кобуру и повернулся к выходу из развалин. — Некоторые вещи приходится заканчивать. Даже если кто-то надеется на другое. Он прошёл мимо Мога, не оборачиваясь. — Пошли. У нас осталась последняя цель. Они шли по коридору разрушенного зала, пока кровь под ногами уже не высохла, и воздух стал тише. Погасший молчал, но тишина была тяжёлой — не той, что ждёт, а той, что душит. — Остались только двое, — наконец произнёс он. — Годвин Золотой… и сама Марика. Мог кивнул. Но прежде чем он успел что-то сказать, Погасший добавил с хриплой усмешкой: — Честно? Если бы не заказ — я бы и пальцем не пошевелил, чтобы спасать задницу этого приторного красавца. Мог остановился и бросил на него быстрый, осуждающий взгляд. Погасший лишь хмыкнул, не глядя на него: — Ну давай, осуждай. Но скажи честно: слащавое лицо, пренебрежительный тон, вечное "вы все мне должны" — и эта моська, вылитая Марика. Неудивительно, что у него вечно толпы девок за спиной. Он остановился, слегка прищурился. — До того как появилась Мелина… и остальные… — его голос на миг стал тише, — я даже не мог начать нормальные отношения. Потому что все взгляды были только на него. Куда бы я ни пришёл — он уже там. С улыбкой и притворной скромностью. Погасший сжал кулак, но не от злости — скорее от старой досады. — Я не завидовал. Нет. Просто… не по-честному это. Он входит в комнату — и все влюбляются. А потом он сидит где-нибудь в углу и ноет, что его никто не понимает. Никто его, бедного золотого мальчика. Мог помолчал, а потом спокойно сказал: — А ты ведь всё ещё злишься на него. Даже спустя всё, что с тобой случилось. Погасший усмехнулся — устало, почти философски. — Злость — это хотя бы живое чувство. В отличие от разочарования. Он посмотрел на Мога, глаза его на миг стали холодными. — Спасу. Потому что мне за это платят. Но не жди от меня сочувствия. В гостиной царила тишина, нарушаемая только голосом с экрана. По телевизору шло интервью — на фоне белоснежного подиума, освещённого сотнями камер, стоял он. Годвин Золотой. Безупречная укладка, открытая улыбка, сверкающая кожа, словно в нём самом было больше света, чем в лампах вокруг. — …мы, как наследники Эрдтри, должны нести честь и ответственность… — вещал он с пафосом, расправляя плечи. Ренни зевнула демонстративно, вытянулась на диване и щёлкнула пультом, выключая телевизор. — Уф, достаточно. — Она фыркнула. — Погасший куда симпатичнее этой тряпки. Мелина, сидевшая рядом, укрытая пледом, покосилась на неё с лёгким укором. — Он не такой уж и плохой. Просто… он сын Марики. У него ответственность, статус. Он вырос среди Лордов, не среди смертных. — Да-да, — скептически протянула Ренни. — Ответственность, статус… и взгляд, как у утки перед зеркалом. Он всё время будто ждёт, когда им восхитятся. Она повернулась к Мелине, лукаво прищурившись. — Слушай, а вот чисто гипотетически: если бы Годвин вдруг начал к тебе приставать… и у тебя в руках был нож… ты бы его пырнула? Или… ну… далась? Мелину передёрнуло. — Ренни! — Ну что, чистая теория! — хмыкнула та. Мелина отвернулась, обняв себя за плечи. Мысль о прикосновении Годвина вызывала неприятную дрожь. — Ни то, ни другое, — твёрдо ответила она. — Я останусь верной Погасшему. Всегда. Ренни посмотрела на неё с уважением — редким, почти небрежным. — Знаешь, я бы и не сомневалась. Ты из тех, кто держит слово… даже если весь мир сгорит. Мелина слабо улыбнулась, глядя в темноту за окном. — Если сгорит… я сгорю с ним. Гостиная погрузилась в уютный полумрак. Мелина сидела молча, укутавшись в плед, Ренни — уже с подушкой под боком, зевала и ковыряла пультом в руках. После её последней реплики в комнате воцарилась короткая тишина… которую нарушил мягкий, рассудительный голос: — Он хороший мальчик, — произнесла Реннала, неспешно входя в комнату с чашкой горячего чая. — Годвин. Просто очень уязвимый. Он прячется за масками, как за щитами. А щиты, как ты знаешь, Ренни, не делают воина сильнее. — Ха, скажите это тем, кто всю жизнь только за ними и прятался, — фыркнула Ренни, поджав ноги под себя. Следом в дверях появилась Маления. Высокая, статная, словно сама победа, окутанная тканью и боевой тенью. Она скрестила руки на груди, наблюдая за Ренни свысока — в прямом смысле. — Микелла, бывало, подшучивал над Годвином, — сказала она спокойно. — Но никогда не проявлял к нему злобы. Жаловался, что тот слишком занят собой, чтобы услышать кого-либо. Она опустила взгляд на Мелину, а потом — на Ренни. — Но скажу одно… Погасший всегда будет лучше. Не во внешности. В истинном благородстве. В поступках. В его взгляде — честь. Даже если он её сам не замечает. Ренни вскинулась как на пружине, указывая на неё пальцем: — Эй! Только мне дозволено хвалить этого глупого Погасшего! А не какой-то там инвалидке с протезами! Мелина сдавленно закашлялась от неожиданности, а Реннала прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть лёгкую ухмылку. Маления не дрогнула. Она сделала шаг ближе, её фигура заполнила собой полкомнаты. — Инвалидке? — её голос был спокоен, почти ласков. — Девочке с ростом метр пятьдесят, четырьмя руками и грудью, как у неразвитой куклы? Ренни вскинулась, лицо её вспыхнуло. — Да хоть с грудью! По крайней мере, мои руки — не из ржавого титана! И я могу одновременно гладить, царапать, обнимать и держать за горло! А ты? Пока оденешь протез — я уже с ним трижды… — Довела до звезд? — перебила её Маления, прищурившись. — Ты? Со своими короткими ножками? Ты ему максимум — на коленки. — Зато я весёлая! — заорала Ренни. — И компактная! Мужики любят, когда можно разложить — и собрать обратно! — Он не ищет сборный шкаф, — ответила Маления, сдержанно. — Он ищет опору. — Да я есть опора! — парировала Ренни. — Четыре руки — два шанса в обнимку больше, чем у тебя! Мелина, вжавшись в подушку, выдохнула: — Великая милость Эрду, пожалуйста, прекратите… Реннала лишь отпила чай, улыбаясь уголками губ. — Молодость — это прекрасно, — сказала она тихо. — Но не забывайте: в итоге выбирает он. И в комнате воцарилась напряжённая тишина. До следующей вспышки. — Не трогайте меня, кретинские руки! — кричала Ренни, отбивая руки Малении, когда та в шутку попыталась прижать её к подушке. В этот момент кто-то — возможно, сама Ренала, немного уставшая от спора — случайно нажал кнопку на пульте. Экран телевизора ожил, вернувшись на прямую трансляцию. Годвин Золотой всё ещё был на подиуме. Его лицо сияло, улыбка — отточенная до автоматизма, взгляд полон важности. — …и потому наша цель — это мир через власть, и власть через элегантность, — вещал он, раздавая автографы и принимая комплименты от восторженных фанаток. Вдруг, словно из воздуха, к нему подошёл Погасший. — А? — Ренни села, широко раскрыв глаза. — Неужели он уже разделался с Окровавленным Пальцем? На экране Погасший подошёл вплотную к Годвину. Камеры начали настраиваться, зрители заволновались. Годвин бросил на него раздражённый взгляд, слегка отступив. — Можешь не мешать? — процедил он с брезгливостью. — Я, между прочим, даю интервью. Вокруг тут же поднялся гомон, журналистки стали отгонять Погасшего: — Уберите его! — Мы здесь ради Годвина! — Это кто вообще такой? Но Погасший не сдвинулся ни на шаг. Он резко схватил Годвина за передник с амулетом и притянул к себе, сжав его так, что позвякивали цепочки. — Слушай, ты, слюнтяй, — прорычал он сквозь сжатые зубы, — я не собираюсь терпеть твоё идиотское поведение и манеры. Нам обоим будет лучше, если ты просто скажешь мне, где на тебя напали и кто это был. Я разберусь — и больше ты не увидишь мою морду. И я не увижу твою надменную рожу. Понял?! Он резко оттолкнул Годвина. Тот, потеряв равновесие, грохнулся на подиум, цепляя микрофон и вызывая волну шока у публики. Кто-то закричал. Кто-то начал свистеть. Освистывание усилилось. Камеры навелись на Погасшего. Он, не моргнув, подошёл к микрофону, выдернул его с подставки и, глядя в объектив, резко сказал: — Я делаю свою работу. В отличие от этих малолетних истеричек, которые лелеют Годвина, будто он святой. Его чуть не убили. А вы все вцепились в него, как в идола, забыв, что он не бог, а напуганный мальчик в красивой обёртке. — Он замолчал, а потом добавил, глядя прямо в камеру: — Дальше — хуже. Так что либо он заговорит, либо следующим в могиле будете вы. По очереди. Он отбросил микрофон, тот с грохотом упал на пол. В гостиной повисла тишина. Ренни приоткрыла рот, а затем хмыкнула: — Господи, какая же это была сцена… — Харизма, — мягко сказала Ренала, отхлёбывая чай. — Суровая, но настоящая. — Он... — Мелина чуть покраснела, прижав ладони к щеке, — он так редко говорит с такой страстью… — Сила, — одобрила Маления. — Убедительная. Мне нравится. Ренни выдохнула, скрестив руки: — Хорошо, допустим. Только мне нравится он в ярости. А вам — можно только смотреть. — Ммм, — отозвалась Маления, — смотри, как бы тебя не смотрели потом с подушки в ногах. Ренни фыркнула, но на экране Погасший уже уходил прочь с подиума, и никто не решался его остановить. Вечер опустился быстро. После скандала на подиуме и волн новостных заголовков, Годвин потребовал личной встречи — без охраны, без камер, без зрителей. Погасший стоял у окна в затенённой комнате отеля, смотря вниз на оживлённый город. Свет фар и неона отражался в его глазах, но сам он был спокоен, почти неподвижен. Дверь открылась с раздражающим щелчком. — Ты превратил меня в посмешище! — резко начал Годвин, даже не поздоровавшись. — Ты… ты не имел права! Погасший не обернулся. — Я делал свою работу. — Работу?! — Годвин прошёл вперёд. — Ты бросил меня на землю перед всем городом! Перед поклонниками! Перед… всеми! Ты хоть понимаешь, как это выглядело?! — Очень честно, — буркнул Погасший. Годвин прикусил язык, затем продолжил, уже тише: — Я всё равно пришёл. Так что… слушай. Он достал небольшой амулет с выгравированными рунами — потёртый, с трещиной на одной стороне. — Покушение случилось в павильоне “Гелмир”. Во время частной аудиенции. Я чувствовал, что в комнате кто-то есть, но… его нельзя было заметить. Словно он был везде. Даже воздух был… вязкий. Он положил амулет на стол. — Я спасся чудом. Потому что... — он на миг запнулся, — потому что кто-то вошёл. Официант. Случайно. И та... тварь исчезла. Погасший смотрел на него внимательно. И в какой-то момент не выдержал. — Ты не изменился, — сказал он сухо. — Всё ещё двуличный. Годвин напрягся. — Что ты сказал? — То, что ты боишься признать. Сложно, да? Признаться, что тебе страшно? Что ты не хочешь умирать, хоть и должен быть мучеником, лицом света, голосом Марики… Он сделал шаг ближе. Их разделяло лишь дыхание. — Но в тебе нет ничего от мученика. Только страх. Ты хочешь жить. Как все. И это нормально. Годвин сжал кулаки. Губы его дрогнули. Не то от гнева, не то от сдерживаемого отчаяния. — Не смей… — выдохнул он. — Ты не знаешь, каково это — быть "Золотым". Жить с тем, чего ты не выбирал. Погасший лишь кивнул. — Я знаю. Только у меня это не выглядело как титул. Скорее — как проклятье. Он забрал амулет со стола и направился к выходу. — Спасибо за зацепку. А теперь — постарайся не умирать. Я ещё не закончил. Павильон “Гелмир” был закрыт на ремонт, якобы после "инцидента с утечкой газа". Здание, полное зеркал, мрамора и золочёных колонн, в вечернем свете выглядело почти театрально — как декорация к опере, которую никто не осмелится ставить второй раз. Погасший открыл боковую дверь отмычкой и вошёл бесшумно, будто сюда возвращался не в первый раз. Тишина. Даже пыль не двигалась. Он прошёл внутрь — в зал, где всё должно было быть торжественным. Резной стол, разбитый канделябр, следы спешно убранных скатертей. И, главное — тонкий запах. Почти незаметный, если не знать, что искать. Кровь. Застывшая в одном-единственном месте. Крошечное пятно — между двумя креслами. Погасший присел, провёл пальцем по полу. Под слоем полировки — тёмная ссадина. Не от удара, а от когтя. Или клинка, прошедшего сквозь воздух слишком близко к полу. Он встал, прищурился, провёл взглядом по потолку. Там — изогнутая тень на карнизе, почти невидимая. Он щёлкнул пальцами, активируя амулет Годвина. Руна на нём вспыхнула, искажение света дало призрачный отпечаток: фигура, стоящая за креслом. Облачённая в тени, лицо скрыто. Но рядом с ней — ещё один контур. Годвин. А затем — третья тень, которую не зафиксировал амулет. — Три фигуры… — пробормотал Погасший. — Но только одну он почувствовал. И одна ушла незамеченной. Кто из них был настоящей угрозой? Он встал, достал револьвер, и медленно обошёл павильон по кругу. В дальней нише он нашёл уцелевший фрагмент заклинания, выжженного в мраморе: символ кровавого заклятия. Но искажённого. — Это не обычная магия Пальцев, — прошептал он. — Это подделка. Или… приманка? Он достал свой блокнот, сделал быстрый набросок символа. "Почерк другой. Кто-то играет в чужую игру. А Годвин… просто пешка. Опять." Он выпрямился, глаза стали холоднее. — И если здесь было три… — пробормотал он, убирая амулет, — значит, кто-то наблюдал. И этот кто-то не хотел, чтобы убийство случилось. Пока что. Он направился к выходу, оставляя за спиной павильон, в котором даже мрамор дрожал от пережитого. Погасший как раз вышел из павильона, когда завибрировал его коммуникатор. Он посмотрел на экран — Марика. Он вздохнул, ответил, прижав устройство к уху. — Погасший, — прозвучал знакомый холодно-величественный голос, — я видела новости. Он усмехнулся, переходя на более расслабленный тон: — Да уж. Огреб не по-детски. — Он хмыкнул. — Класс! Честно, даже весело было. Хоть кто-то сказал Годвину, как есть. — Надо быть с ним помягче, — сказала она с нотками укора. — Он… ранимый человек. На него свалилась не самая лёгкая судьба. Улыбка Погасшего тут же исчезла. Он остановился, глядя в темнеющее небо. — Лучше не заводить разговор о "не лёгкой судьбе", — тихо бросил он. — Меня это слегка подбешивает. Пауза. Марика замолчала на пару секунд — редкое явление для неё. — Почему? Голос её всё ещё звучал спокойно, почти безэмоционально. Но в нём теперь чувствовалась искренность. Или хотя бы интерес. Погасший закрыл глаза. — Не задавай мне таких вопросов, — сказал он глухо. — Это… слишком болезненно. Опять пауза. Длинная. Почти неловкая. — Хорошо, — наконец ответила она. — Прости. Он кивнул, не осознавая, что она его не видит. — Просто скажи, если появятся новые следы. У нас мало времени, — добавила она уже более деловым тоном. — Как всегда. Связь оборвалась. Он убрал коммуникатор, но остался стоять, глядя в никуда. В груди пульсировало что-то тяжёлое. Старое. Неизжитое. "Ранимый человек… на которого свалилась судьба." Он горько усмехнулся. "Ну да… В этом мы с Годвином действительно похожи. Только ему дали корону. А мне — пепел." Когда Погасший вошёл в зал, Годвин уже сидел в мягком кресле, окружённый полукругом красавиц. Они прикасались к его плечам, смеялись, нежно гладили его по щеке, словно он был не наследник престола, а хрупкий цветок, требующий обожания. Погасший остановился у порога, стиснул кулак. Он собирался сказать что-то важное — нельзя расслабляться, угроза ещё рядом — но Годвин опередил его. — Я не хотел… — медленно произнёс Золотой, глядя в бокал с вином, — я не хотел рождаться сыном Богини Марики Вечной… и почившего Годфри. Пауза. — Ты не понимаешь, каково это — жить чужими ожиданиями. Быть идеалом, символом, и знать, что ты не имеешь права быть слабым… Щелчок. Это был не звук пальцев, не звук оружия. Это был срыв. Погасший шагнул вперёд. Лицо его перекосило. — Какого хрена ты несёшь?! — взорвался он. — Ты не хотел родиться в королевской семье?! Да ты жизни не нюхал, Годвин! Девушки отшатнулись. В комнате повисла гробовая тишина. Погасший задыхался от ярости, каждое слово вырывалось, будто сквозь боль и пепел. — Меня выбросили на улицу, когда мне было два года! — закричал он. — Знаешь, почему? Потому что я "дурное дитя". Потому что родителям было стыдно за меня. Три года я шлялся по помойкам, искал остатки еды, воровал корки хлеба у собак! Он сделал шаг ближе, кулаки дрожали от ярости. — А потом… один человек подобрал меня. Добрый. Назвал сыном. Любил. Любил своих детей — и меня, чужого, — одинаково. И что? Его… убрали. Просто. Списали, как ненужное. И знаешь, кем я стал потом, Годвин?! — он склонился, глядя ему прямо в глаза. — Погасшим. Самым низшим из низших. Грязью, отбросом, сломанным оружием мира! Он выпрямился, дыхание сбивалось, голос хрипел от сдерживаемой боли. — Но даже так — я выжил. Я выбился. Без имени, без силы, без благословения. Только с волей. А ты… ты — Золотой. Наследник. Символ. И ты сидишь в шелках, с бокалом вина, окружённый обожающими лицами, и жалуешься, что тебе тяжело?! Погасший сделал шаг назад. Его взгляд был стеклянным — как у человека, который не плачет только потому, что боль выжгла даже слёзы. — Ты не знаешь, что такое боль. Ты не знаешь, что такое одиночество. И ты никогда… не поймёшь. Потому что у тебя была корона. А у меня — только пепел. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью, оставив за собой тишину, в которой даже Годвин не нашёл слов. Погасший захлопнул за собой дверь и направился по коридору. Шаги тяжёлые, дыхание неровное. Он не знал, куда идёт — ему просто нужно было уйти. От лица Годвина. От глупых взглядов. От собственной боли, которую вырвал наружу, как нож из груди. Но вдруг — хлопнула дверь позади. — Погасший! — донеслось. — Погасший, подожди! Он остановился. Раздражённо, но… всё же остановился. Годвин выбежал за ним, один, без свиты, без маски наследника. В его глазах была растерянность, лицо — вспыхнувшее от пережитого. Он остановился, едва переводя дыхание, и вдруг заговорил, не дожидаясь ответа: — Всю жизнь… я думал, что Погасшие — это те, кто просто потеряли благодать. Что вы слабы… сломаны. Но ты… — он сглотнул, — ты всю жизнь страдал. И выжил. Ты стоишь. Ты идёшь дальше. А я… Он опустил глаза. — Я только прячусь. Я всё время прячусь за чужими взглядами, за улыбками. Я… никогда не был один. Но всегда чувствовал себя одиноким. — Он поднял глаза, полные растерянности. — Мы похожи. Очень. Только… ты смог встать с колен. А я — нет. Он сделал шаг ближе. Почти беззвучно. — Почему? — прошептал он. — Почему ты лучше меня? Почему у тебя получилось? Почему я… тянусь к тебе?.. Последние слова он произнёс, будто сам не до конца понимая их. Он был сбит с толку. Без брони. Без гордости. Просто мальчик, с которого впервые в жизни сорвали золото. Погасший посмотрел на него. Молча. Впервые — без ярости. Только с болью… и чем-то похожим на понимание. Погасший молча прислонился к холодной каменной стене коридора. Глаза закрыты, дыхание медленное, но тяжёлое. Он устал. Не физически — душевно. И, чёрт побери, неловко получилось. Разболтал всё. То, что держал в себе годами. Взорвался, как мальчишка. Он стиснул зубы. "Нельзя было так. Я не должен был срываться. Чёрт…" Годвин стоял рядом, не зная, что делать с руками, с голосом, с собой. Но всё же, спустя пару секунд тишины, спросил тихо, с осторожной искренностью: — Почему ты так расстроен?.. И… тот разговор… в зале у Марики, несколько недель назад… Ты тогда ушёл первым. Я ведь заметил. Погасший не ответил. Но и не отвернулся. — И вот ещё… — добавил Годвин чуть тише, — Почему у тебя не было девушки? Погасший приоткрыл один глаз. — Что? — Ну… — Годвин пожал плечами, наивно, почти по-детски. — Если не смотреть на метку Погасшего — ты ведь… привлекательный. В смысле… очень даже. И Реннала… — он замялся, — она ведь была верна только Радагону. А теперь смотрит на тебя иначе. Это же… впечатляет. Погасший медленно повернулся к нему. Его взгляд был таким, будто он не понял, из какого вообще мира сейчас вещают. Он молча, с величественной усталостью закрыл глаза ладонью и сделал эпический FacePalm. — Ты серьёзно? — выдохнул он. — Из всего, что я рассказал… из всего, что происходит… именно это тебя волнует?! — Ну… — Годвин смутился, — а что, я не имею права интересоваться?.. — Ты — Золотой Лорд! Легенда! Символ! И ты всерьёз стоишь здесь, спрашиваешь, почему у меня не было девушки и почему Реннала ко мне неровно дышит?! Он развёл руками, в голосе была смесь ярости, непонимания и какого-то странного фатализма. — Мы живём в мире, где боги погибают от ножей проклятых! Где земля сама стонет от крови! А ты — про мою личную жизнь?! Он опустил голову, тяжело выдохнул… и чуть усмехнулся. — …хотя, знаешь… это, наверное, и есть твоя суперспособность. Смотреть не туда, где боль. А туда, где можно пофантазировать, что всё нормально. Пауза. — Может, именно поэтому ты ещё жив. Погасший ещё не успел перевести дух от эмоционального выброса, как воздух в коридоре дрогнул. Тишина треснула. И из тени — словно вырезанная из багряного шелка — появилась фигура. Женская. Лёгкая, как ветер. Гибкая, как змея. Вся в тёмно-красном, с повязкой на нижней части лица, из-под которой блестели яростные, живые глаза. — Палец, — прошептал Погасший, сразу вытаскивая револьвер. Он усмехнулся, даже не подняв оружия. — Похоже, кто-то на меня очень сильно обиделся… Но девушка, видимо, не разделяла иронии. Она пронеслась мимо него, двигаясь с такой скоростью, будто была тенью, забывшей про законы физики. В её руке блеснул тонкий изогнутый нож, будто выкованный не из металла, а из чистого намерения. Она прыгнула — почти танцем — и попыталась ударить Погасшего в бок. Но он — в последний момент — перехватил её за лодыжку. Захват крепкий, точный. — Хват— Он не договорил. Её свободная нога с треском врезалась ему в лицо. Он отлетел на шаг, кровь из носа, но устоял. Она тут же сорвалась вперёд — целясь уже в Годвина, который стоял в оцепенении, только успев произнести: — Что… что происходит?! Погасший отшвырнул плащ, вытащил меч. — Стоять! — рявкнул он и метнулся вперёд, перехватывая нападавшую. Лезвие встретилось с ножом. Искры. Хлопок энергии. Девушка не отступала. Она двигалась как вода, скользя, перепрыгивая, крутясь. Каждый её удар — как шаг в безумном танце мести. Погасший держал оборону, в глазах — спокойная ярость. Он знал таких. Слишком личное. Слишком маниакальное. "Кто она?" В какой-то момент она изогнулась в воздухе, почти горизонтально, и метнула в него второй клинок. Он едва уклонился, клинок рассёк кожу на щеке. — Ты бы хотя бы представилась, — буркнул он, вытирая кровь. — Раз уж пришла умирать. Ответом был только хриплый вдох — и новый рывок. Развернулась настоящая битва. Сталь звенела. Стены сотрясались. Годвин, прижавшись к стене, впервые в жизни не знал, что делать. Это была не дуэль. Это была буря. И её сердце билось в каждом движении этой девушки — не просто убийцы. А фанатички. Проклятой души, для которой Погасший был не просто врагом. А предателем. …Она двигалась всё быстрее, удары становились яростнее, отчаяннее, грация танца уступала месту одержимости. Но Погасший не отступал. Он не нападал — просто отражал. Каждый её выпад был прочитан, обезврежен, обесценен. И она знала это. Дыхание её сбивалось, движения становились не такими точными. Она метнулась в последний раз — и застыла. Нож в руке дрожал. Она смотрела на Погасшего, а потом — словно на самого себя. В её взгляде мелькнуло осознание. Она не может даже приблизиться. И тогда… Погасший почувствовал — что-то в ней изменилось. Поза. Тишина в движении. Рывок — не к нему. — Нет. — выдохнул он, но было уже поздно. В один короткий, точный жест — нож вонзился в её собственное тело. Она осела, тихо, без звука. Кровь хлынула, пропитывая ткань. Он подошёл к ней и присел, не с суетой, а с деловым хладнокровием. Сорвал повязку с её лица. Юное лицо. Тонкое. Смущённо-прекрасное. Не то чтобы оно вызвало в нём всплеск эмоций — скорее сожаление. Её смерть была бессмысленной. Как и жизнь под чьей-то чужой волей. Он хотел было вытереть кровь с рук, но… — Альи…? — прохрипел вдруг Годвин, подходя ближе. Погасший поднял взгляд. Годвин побледнел, как воск. Губы задрожали. — Я знал её… — выдохнул он. — Она… работала в саду у матери… Она всегда была такой тихой. Она… — он замолк, глядя на труп. — Я... дал ей кулон когда-то… на Праздник Листопада… Погасший опустил взгляд на шею мёртвой девушки — и действительно заметил кулон. Тусклый, старый, но сохранённый. Единственная вещь, которую она, похоже, не утратила. — Видимо, ты ей сильно насолил, — спокойно сказал Погасший. — Или кто-то убедил её, что ты предал. В этих играх нет случайных жертв. Он встал. Без торжественности. Без надрыва. — Мне её жаль. Но больше — интересно, кто послал её. Кто и зачем. Годвин всё ещё стоял на месте. Молча. Лицо его выражало не вину — растерянность. Он не знал, что чувствовать. А Погасший уже повернулся к выходу. — Надо проверить, нет ли на ней меток. Возможно, это была не месть, а послание. Когда тело девушки медленно остыло, и багровое пятно на полу окончательно впиталось в камень, Погасший заметил тонкий клочок бумаги, аккуратно вложенный под складку её пояса. Он присел, развернул записку. Бумага была гладкой, с тонким ароматом чернил и крови. На ней каллиграфическим, даже изящным почерком было написано: Ты этого хотел? Чтобы несчастная девочка не смогла упокоиться… чтобы злоба стала её смыслом. Чтобы она умерла с ножом в сердце и чужим именем на губах. Ты ведь хорошо умеешь спасать, Погасший. Почему же ты не спас её? Ниже, другой рукой, более твёрдой, была приписка: У тебя есть два дня. До следующей полной луны. Можешь морально подготовиться. Потому что Марику тебе не спасти. Погасший медленно выдохнул. Не от ужаса. Не от гнева. От понимания, что игра стала глубже, чем он надеялся. — Мда… — проговорил он, скомкав записку. — Их главарь, похоже, не только марионеточник, но и поэт. Отлично дёргает за ниточки. Прямо на сцене кукольного театра. Он взглянул на Годвина. Тот сидел на корточках, с опущенной головой. В его глазах плескалась не просто растерянность. Боль. — Она… ведь просто хотела жить… — сказал он еле слышно. — Я… Я же ей не сделал ничего плохого… Но… видно, сделал. Погасший кивнул, но его голос остался жёстким. — Вот в чём штука, Годвин. Иногда, чтобы кого-то разрушить, не нужно причинять боль. Достаточно забыть. И тогда кто-то другой подбирает обломки. И лепит из них оружие. Он встал, огляделся и снова взглянул на луну за окном. — Два дня… — пробормотал он. — Значит, осталось не так уж много времени.