АКТ VIII Древо Марики: Королева Марика Вечная.

Квартира. Сумерки. Погасший открывает дверь. В прихожей пахнет ромашкой и теплом — Мелина варит чай, укрывшись пледом у окна. Её глаза сразу смотрят на него. Без слов, без вопросов. Только взгляд, в котором — утомление, и привычная, невысказанная любовь. Он снимает куртку, будто сбрасывает броню. Подходит и кладёт ладонь на её плечо. — Мне осталась только Марика, — говорит он тихо. — Потом Реннала. Мелина кивнула. Не осуждая, не радуясь. Просто приняла. Как всегда. Из кухни слышен звук разбитой чашки. Реннала. Она стоит, сжимая край стола, бледная, будто увидела призрака. Платье смято, волосы не собраны. Без королевского величия. Только женщина. Уязвимая, потрёпанная временем. — Ты… — выдыхает она. — Ты к ней пойдёшь? — Я сказал — она заказчик. Я выполняю работу. — Работа?.. — голос её срывается, и в этом крике — не каприз, а ужас. — Она забрала у меня Радагона. Просто… ушёл. Потому что она позвала. Потому что ей нужно было. А теперь — ты… Она обходит стол и подходит вплотную, глаза дрожат, губы пересохшие. — Не делай так. Не оставляй меня так. Я не переживу второй раз. Он смотрит на неё. Молча. Но в его лице — удивление: в ней не королева, не мать ведьмы, не любопытная любовница. А испуганный человек, который боится снова остаться один. — Реннала, — тихо говорит он. — Я не Радагон. — А я всё равно боюсь, — шепчет она. — Потому что ты похож. Ты тоже умеешь быть добрым. Ты тоже умеешь молчать так, что кажется — слышишь всё. И ты тоже уходишь, когда начинаю верить. Он прикасается к её щеке. Тепло. — Я вернусь. — Обещай, — хрипло. — Я вернусь. И ты мне поверишь. Она обнимает его — резко, жадно, как будто хочет привязать дыханием. А за её спиной Мелина тихо вытирает угол глаза. Её чай остыл, но она улыбается — чуть, мягко. Потому что знает: он ушёл — но не от неё. Погасший завёл двигатель. Машина привычно загудела, мягко втягивая их в дорожную тьму. Город позади, небо тяжёлое, фары вырезают светом полоски на мокром асфальте. Мелина села рядом, аккуратно сложив руки на коленях. Всю дорогу молчала. Он не торопил. Молчание с ней не давило, оно — как тонкий плед в зимнюю ночь. На четвёртом перекрёстке он спросил, почти не глядя: — Слушай... Когда всё это закончится... — Может, сходим? Ну... вдвоём. Только мы. Никаких богинь, ведьм, братьев с бочками... Только ты и я. Как свидание. Тишина снова окутала салон. Только дождь по крыше, глухо, как шаги на чердаке. Он краем глаза увидел, как Мелина чуть повернула голову. — Я... — голос её прозвучал тихо. — Я не знаю, куда. Я не знаю ни одного места, где мы можем быть вдвоём. Только вдвоём. Без всего этого мира... Он не ответил сразу. Молча вёл машину, глядя в мокрое лобовое стекло, будто за ним пряталась улица, на которой всё получится. — Придумаем, — сказал он наконец. Найдём. Или построим. Я не про ресторан, Мелина. Я про то, где ты не боишься улыбаться. Она слегка улыбнулась. Едва заметно. И склонилась головой к его плечу. Просто, по-человечески. Словно устала от всей этой войны. Он не двинулся. Только чуть сбавил скорость. И впервые за долгое время в их пути не было ни преследователей, ни крови, ни богов. Была только дорога. И она — рядом. Автомобиль остановился у западного крыла Цитадели. Серебряные огни, высотные колонны и безмолвные силуэты стражи. Никто не шелохнулся, когда Погасший вышел и направился к внутреннему холлу. Иммунитет — слово, которое открывает больше дверей, чем ключ. Он шёл по коридору, где отражались шаги, будто за ним следовали тени. В покоях было тихо. Марика сидела у камина, обернувшись полупрозрачным шёлковым покрывалом. Золото её волос сверкало мягко, почти болезненно. Она не поднялась, когда он вошёл — лишь склонила голову, как будто давно его ждала. — Ты пришёл, — спокойно. Он остановился в двух шагах, взгляд прямой. — Все. Ренни. Маления. Рикард. Радан. Даже те, кто не верил. Осталась только ты. Последняя в списке Окровавленных Пальцев. Она медленно повернулась, глаза её были ясны, но в них что-то дрожало. Нечто очень личное, почти человеческое. Не страх. Не удивление. Не облегчение. Тягость. — Значит, всё свершилось, — сказала она. — Почти. Он не сел. Не вытащил оружия. Только смотрел. — Ты знала, что всё закончится тобой? Она чуть усмехнулась. — Я знала, что всё начинается с меня. И что, возможно, мне же и придётся всё завершить. — Ты ведёшь себя спокойно, но я вижу. Что-то внутри тебя... крошится. Она не отвечала. Только встала и подошла к окну. За стеклом плыла ночь, а в её отражении — женщина, уставшая быть богиней. — Я собрала этот мир, чтобы он не развалился. Чтобы вы, все вы, могли жить, любить, теряться и возвращаться. А теперь он сам меня съедает. Я — не цель, Погасший. Я — фундамент. И если ты разрушишь меня… что останется? Он приблизился. — Я не пришёл разрушать. Она кивнула. — Но и не спасать. — Нет. Я пришёл... спросить. Ты знала, что один из Пальцев ещё жив? Марика сжала подоконник. — Знала. Он впервые ощутил, как её плечи дрожат. Незаметно, почти незаметно. — Скажи мне: он рядом? Марика прошептала, не оборачиваясь: — Он внутри. Тишина. Погасший понял, что всё только начинается. — Внутри? — переспросил Погасший, не двигаясь с места. Голос был спокойным, но чуть глуше, как будто стена внутри него дала трещину. Марика медленно повернулась. Без маски, без трона, без света — женщина, мать, брошенная истиной. — Внутри Воли, — произнесла она. — Внутри меня. Внутри мира, который я создала. Она подошла ближе, обняв руками себя — впервые показав, что замерзла. — Я сделала то, за что меня вправе убить каждый из вас, изгнанных. Погасших. Я отобрала Волю. Я заточила свет. Я изгнала вас, потому что вы были лишними. Потому что мы боялись... — Боялись кого? — Вас. Вы были свободными. Вы могли не подчиняться. И вы слишком напоминали нас. Потому мы решили, что вы — ошибка. Она прикусила губу, но уже не прятала ни вины, ни злости на себя. — И теперь нас хотят стереть. Меня. Моих детей. Всех, кто связан с Золотой Волей. Ренни, Радан, Рикард — дети Ренналы, но и они в списке. Меллисента, Маления, Годвин, Микелла, Мог, Морготт — мои дети. Все они мишени. Погасший молчал. — Но ты оказался... другим, — тихо добавила она. — Я думала, ты тоже начнёшь с расправ. Что вырежешь нас всех, ещё тогда, на встрече. Когда вы впервые собрались. Когда вы ещё могли убить всех, одним махом. Он посмотрел на неё — спокойно, прямо. — Я помнил боль. Но я не знал, с кого начинать. А потом понял, что не хочу начинать вовсе. Марика опустила глаза. — Вот почему ты опаснее всех, кто приходил до тебя. Потому что ты — не гнев. Ты — выбор. А выбор... нельзя контролировать. Она подошла ближе. Впервые за весь разговор — совсем близко. — Ты ищешь последнего Пальца. Но ты забыл, что Пальцы были не просто культом. Это была... идея. Идея, что воля может быть другой. Кровавой. Свободной. И если ты не с ними — ты враг. — Кто их лидер? Марика долго молчала. Слишком долго. — Ты его уже видел. Но не узнал. Потому что он был там, где ты думал, что безопасно. Она коснулась его груди, чуть выше сердца. — Он всё это время был внутри. Не в тебе. В мире. В людях, которым ты доверяешь. В самих идеях, которые ты защищаешь. Он не отвёл взгляда. — Назови его имя. Марика прошептала: — Его имя — Антенор. И он был моим первым Погасшим. Марика отошла от него, как будто имя, сорвавшееся с губ, сожгло ей язык. Она прошла к буфету, налила себе вина — не как богиня, как женщина, дрожащими пальцами. Повернулась к Погасшему, и впервые в её голосе звучал не контроль, а растерянность. — Он был первым. Самым первым Погасшим. До войны. До изгнания. До всего. — Его никто не упоминал, — сказал Погасший. — Ни в хрониках, ни в записях Церкви. — Потому что мы вычеркнули его, — Марика кивнула. — Стерли имя, память, даже силу. Мы думали, он исчез. — Не исчез? — Исчез из мира. Но не из сути. Он… как плесень под обоями. Сначала ты не замечаешь. Потом всё рушится. Погасший смотрел на неё. Глаза его были спокойны, но в них мелькнуло напряжение. — Кто он? — Я не знаю. — Она села. — Тогда я думала, он просто солдат. Искренний, прямой. Он сражался за нас, за Волю, за меня. Но он всегда… смотрел глубже, чем должен. Словно понимал, что Великая Воля — не дар, а оковы. — Он восстал? — Нет. Он... ушёл. Сам. Оставил своё имя. Оставил облик. Сказал: «Если вы не можете сказать, кто я, вы не сможете победить меня». Погасший чуть наклонился вперёд. — И ты думаешь, он вернулся? — Я думаю... он никогда не уходил. Он спрятался в нас. В системах. В страхах. В ваших судьбах. Каждый изгнанный, каждый Погасший, каждый ребёнок, рождённый от боли — всё это звенья его плана. А может, просто последствия ошибки, которую я не осознала вовремя. — И ты веришь, что он мстит? Марика медленно покачала головой. — Я не верю, что он мстит. Я боюсь, что он уже выиграл, а мы просто медленно доходим до финала, где думаем, что действуем по своей воле. Погасший сжал кулак. — Если я встречу его… как я узнаю? — Ты не узнаешь. Он не носит маску. Он — маска. Он может быть кем угодно. Любым из них. Даже тобой. Тишина. Погасший встал. Прошёл к двери. — Но если он правда всё это время в тени... ...он совершил ошибку, дав мне дойти до света. Он вышел, не дождавшись ответа. Марика всё ещё сидела у стола, глядя в пустую чашу, когда в покои вошёл стражник. Молодой, но напряжённый, будто чувствовал, что говорит не просто с правительницей, а с уязвлённой силой. — Госпожа… — он склонился. — Ваша охрана приведена в готовность. На всякий случай. Мы не вмешиваемся, но... держим периметр. — Благодарю, — кивнула она. — Пусть останутся в тени. Это ночь — слишком тихая. Он поклонился и вышел. Погасший всё это время стоял молча у окна, как будто пытался слушать не слова, а шелест собственных мыслей. Марика посмотрела на него. Долго, с усталой печалью. — Ты знаешь… — произнесла она, будто в полусне, — ...ты очень похож на одного из близнецов, которых воспитывал Годфри. Он не ответил. — Тогда их звали иначе. У них были короткие волосы, и они постоянно дрались. Один был яркий, другой молчаливый. А потом... один исчез. Остался только шум. Только пустота. Она хотела сказать ещё что-то, но он уже пошёл к двери. Она не остановила. Он вышел на балкон, позволив воздуху ударить в лицо. Лёгкий ветер пах металлом и дождём. Плечи его были напряжены, губы сжаты. Он смотрел вдаль, в чёрное небо, где не было ни звёзд, ни богов. Впервые за всё время лицо его изменилось. Не в гневе. В осознании. Он знал. Он знал всё. Пальцы сжались в перила, холодные и твёрдые. Он чуть наклонил голову и прошептал: — Антенор. Усмехнулся. Не весело. Горько. Как человек, который шёл слишком долго только ради того, чтобы увидеть — ничего не изменилось. — Ты так далеко зашёл… Всё ради этого. Он закрыл глаза. Пауза. И тихо, с отравленной злостью, сказал: — Ты всегда был таким жалким. Ночь была тёмной, как забытая глава. В Цитадели спали боги и их тени, но в покоях Марики не было сна. Её дыхание сбилось, лоб покрыт испариной, пальцы сжали простынь, будто могли удержать образы, которые рвали её изнутри. Во снах она снова слышала: «Ты должна. Ты — Богиня. Ты — порядок. Ты — цепь, сковывающая хаос.» А потом — тишина. Она проснулась. В комнате царил полумрак, только слабое мерцание от костра в камине. Она была одна. Почти. Он сидел у окна. Погасший. Его силуэт — тёмный и усталый — был неподвижен, будто врос в камень. Не у места благодати. Просто рядом. Она посмотрела на себя: почти обнажённая, одеяло соскользнуло на пол. Безоружная, растрёпанная, с мокрыми волосами, с дыханием, что всё ещё дрожит. Он даже не повернулся. — Ты... видел? — спросила она. — Только то, что ты жива, — ответил он спокойно. — Ты не ушёл. — Нет. — Почему? Он молчал. Марика приподнялась, натянула покрывало, села на край постели. — Я краду у тебя ночи, краду у тебя покой. Я — то, что ты должен был уничтожить. Почему ты не презираешь меня? Он ответил не сразу. — Потому что я не ищу, кого винить. Она вздохнула. Тихо, как будто каждое слово давалось через боль. — Почему ты не преклоняешься? Он обернулся. Их глаза встретились — без света, без власти, без прошлого. Только взгляд мужчины и женщины. — Потому что я не вижу в тебе Богиню. Я вижу женщину. Уставшую. Одинокую. Не сегодня. Не здесь. Просто… женщину, которой нужна поддержка. Марика закрыла глаза. — Ты говоришь так же, как он, — прошептала. — Как Годфри… до того, как всё это стало войной. Он тоже говорил, что я не обязана быть всем сразу. Только собой. Только женщиной. Которую можно держать за руку, а не подносить к алтарю. Он не ответил. Не потому что не мог. Потому что не хотел нарушать. Тишина снова вошла в комнату. Но теперь она была другой. Мягкой. Живой. Марика сползла с постели, подошла к нему — медленно, неуверенно. Остановилась на шаг ближе. — Ты не боишься меня? — Я боюсь потерять тебя — если ты снова начнёшь быть той, кем тебя заставляют быть. Она чуть дрогнула. Впервые — позволила себе это движение. — Я... не знаю, кто я, если не она. Он тихо сказал: — Тогда я останусь рядом. Пока ты не решишь. Или пока не устанешь искать. И она, не говоря ни слова, просто опустила голову ему на плечо. Тишина уже не звенела — она мягко окутывала их, как ткань, которую никто не решается разорвать. Марика всё ещё стояла рядом, прикрывшись тонким покрывалом, глядя на Погасшего, как будто не видела в нём ни врага, ни союзника, ни оружие. — Ложись, — сказала она просто. Он приподнял бровь. — Прости? — Ко мне. Рядом. — Она повернулась к постели и, не глядя на него, легла первой. Медленно, как будто доверяя не просто человеку — самой идее, что ей может быть не страшно. — Хочу, чтобы ты был рядом. Сейчас. Он почесал затылок, потом оглянулся на дверь. — Слушай… если девочки узнают… меня похоронят в четырёх местах одновременно. Да и ты сама знаешь, что мне... Он замолчал. Марика повернула голову, приподняв бровь. — Что тебе? Он вздохнул. — Мне очень нравится Мелина. Это — не секрет. Даже для стен в этом доме. Она улыбнулась — как женщина, которой нравится слушать, как мужчина оправдывается. — Наглец, — сказала она. — Но милый. Я ничего не требую. Просто... ложись. Я устала. А ты… ты всё ещё здесь. Он пробурчал что-то себе под нос, вроде: — Вот ведь проблемная женщина… Но всё равно снял куртку и сел на край постели. Осторожно, будто боялся, что прикосновение к ней включит какой-то запретный механизм. Она подползла ближе и мягко положила голову ему на плечо. Он напрягся — сначала чуть, потом сдался. Её волосы пахли чем-то древним и невозможным — вроде сирени, которая больше не цветёт. — Знаешь… — прошептала она. — Мне так… тепло сейчас. Он посмотрел в потолок. Медленно, обречённо. — Ренни — убьёт. Прошло несколько минут. Марика лежала у него на плече, дышала ровно, но всё ещё бодрствовала. Он чувствовал, как её пальцы, почти бессознательно, коснулись его руки. Её тепло было… реальным. Слишком реальным. — Скажи, — вдруг прошептала она, не открывая глаз. — Как ты это делаешь? Он моргнул. — Что именно? — Заполучаешь сердца лордов Элдена. Почему тебя полюбили они? Почему… я? Он не сразу нашёл, что сказать. Перевёл взгляд на её золотистые волосы, лежащие на его плече, и усмехнулся: — Честно? Я бы и сам хотел это понять. Я не богат, не свят, не бессмертен… Возможно, у меня просто... лицо уставшего человека. А усталость сближает. Она тихо засопела. Не как богиня. Как женщина, засыпающая в безопасности. — Хм. Глупый, — пробормотала она. — Но… невыносимо тёплый. Он почувствовал, как внутри что-то сместилось. Не боль, не радость. Предчувствие. Она прижалась ближе. Тихо. Спокойно. Он не двигался. И всё же, шепотом, почти на грани слышимости, он сказал: — Марика… Она не ответила. Только дыхание, всё ближе к сну. — Пожалуйста... Не влюбляйся. Пауза. Долгая. — Почему? Он посмотрел в темноту, словно искал там ответ, и сказал очень тихо: — Потому что тогда ты испытаешь боль. Такую боль, которую никогда раньше не знала. Даже ты. Марика не ответила. Но на его плече стало чуть влажно. Он не спрашивал, плачет ли она. И не отстранился. "Я всегда знала, что любовь — это угроза. Не потому, что она делает слабым. А потому, что она раздевает — до самой сути. А я не могу позволить себе быть сутью. Суть — это женщина. Слишком простая. Слишком живая. Слишком смертная. Я — Марика. Я — Воля. Я — Последняя. …и сейчас я лежу у него на плече. И чувствую, как он дышит. Медленно. Спокойно. Так, будто всё вокруг — не рушится, а просто доживает ночь. Он сказал: не влюбляйся. Шепотом. Почти умоляя. И я услышала в этом страх. Не за себя. За меня. Это… нечестно. Он видит меня женщиной. Он — первый, кто смотрит на меня не через призму трона. Даже Годфри… Он всегда смотрел на меня с задачей. Этот — нет. Этот просто рядом. Проклятый Погасший. Ты не должен быть добрым. Ты должен был меня бояться. Презирать. Тогда бы мне было легче. Но ты лежишь рядом. И ты не прикасаешься. Не берёшь. Не требуешь. Ты просто есть. И я чувствую, как внутри меня... что-то сдвигается. Как кость, сломанная давным-давно, но вдруг нашедшая правильное положение. Это начало. И это ужасно. Потому что я знаю: если я позволю — меня разорвёт." Утро ворвалось в комнату не солнечным светом, а скрипом распахнувшихся дверей. Слуги вошли молча, как обычно — готовые к повседневному ритуалу омовения своей госпожи. Они несли мягкие ткани, великую воду и поклоны. Никто не ожидал увидеть… …её. На нём. Вся. Марика спала, раскинувшись на Погасшем всем телом, её нога легла поперёк его бёдер, рука — на груди, а лицо прижалось к его щеке. Платье сбилось до талии, волосы запутались на его подбородке. Она дышала спокойно и счастливо, как ребёнок во сне. Погасший не спал. Он дергался. — …м-м… воздух… блин… — хрипел он. — Она меня душит своей… великой грудью… Один из слуг уронил полотенце. Другой — едва не выронил поднос. — Госпожа! — воскликнула третья, в панике. — Простите! Мы... не знали, что вы… с кем-то… Марика вскинулась — резким движением, как будто пронзённая молнией. — Что!? — спросонья. — Кто… где… Платье съехало ещё ниже. Погасший, освободив голову, вдохнул шумно: — Спасибо, Святая Воля… Я уже видел предков... Она на мгновение посмотрела на него — глаза мутные от сна, но рука сама собой погладила его по голове. Мягко, медленно. Как она когда-то гладила Годфри после битвы. Он застыл. Она тоже. — …о нет. В следующую секунду она уже вскочила, натянула платье обратно с внезапной грацией испуганной кошки, оглянулась на слуг и, ни слова не говоря, выскользнула из комнаты с гордо поднятой головой. Тишина осталась вместе с ним. Слуги посмотрели на Погасшего. Все. Одновременно. Взгляд был один на всех: презрение. Суд. Осуждение. Даже одна старуха, что обычно молчала, прошептала: — Подонок. Погасший поднял руки в воздух: — Я даже... я просто дышал! Никто не ответил. Они развернулись и ушли. Он остался один. В кровати Марики. С запахом её волос. И осознанием, что день только начался. — Ренни… точно убьёт. Пар медленно поднимался в комнате для омовений, заворачиваясь в золотистые клубы среди колонн и мраморных стен. Но сама вода — по её приказу — была ледяной. Как и положено богине, которая пытается заморозить не плоть, а мысли. Марика стояла в каменном бассейне по колено, с лицом, красным от холода, и сердцем, которое никак не хотело остывать. — Это не было объятие, — бормотала она, опуская руки в воду. — Это был… случай. Он оказался внизу. Я — сверху. Случайная… гравитация. Она зачерпнула воду и плеснула себе на грудь. Резкий вдох. — Просто тяжесть тела. Он… ну… он тёплый, конечно. Приятно тёплый. И крепкий. И… Остановилась. — Хватит. Глубокий вдох. — Да, он пахнет. И пахнет хорошо. И волосы мягкие. И плечо удобное. Это… это просто физиология! Тело распознаёт комфорт — и расслабляется. Это не… не влечение. Она опустилась в воду полностью, села на камень у края чаши и заломила голову назад, чтобы остудить разум. Вода хлестала по шее и плечам, но мысли… не смывались. Всё возвращалось: его дыхание, его вздох, когда она прижалась, то, как он прошептал: «Пожалуйста, не влюбляйся». — Он что, боится? — пробормотала она себе. — Боится, что я… Она схватила черпак, зачерпнула ещё льда и вылила на себя с размаху. — Воля! Соберись! Ты — Марика! Ты — мать мира! Ты — богиня порядка! А не девчонка, которую унесло в его... сильные, мужественные, пахнущие кровью и кожей руки… Она закрыла лицо руками. — Я обречена. Марика вышла в зал, собранная и безупречная, как будто ночь вообще не случалась. Волосы — уложены, лицо — без эмоций, взгляд — чистая воля. Ничего не было. Абсолютно ничего. Сон. Ошибка. Гравитация. Она села за чайный столик в саду. На вид — как всегда: величественно, отстранённо, идеально. — Утро, — сказала Мелина, подходя сзади. Тон — обычный. Почти. Слишком ровный. Как стекло перед бурей. — Утро, дитя, — ответила Марика. — Как спалось? — Неплохо. Правда, было странно… проснуться и узнать, что твой Погасший ночевал в чужой кровати. Марика напряглась на долю секунды. Но только на долю. — Он взрослый мужчина. Может спать, где пожелает. К тому же... он просто остался рядом. После разговора. Совсем недолго. Мелина села напротив, поставив чашку так, что фарфор громко звякнул. — Разумеется. После разговора. Лицом к груди. Марика закашлялась. — Слуги преувеличивают. Я… повернулась во сне. — О, да. Вниз головой, на него, всей собой. Очень… естественно. Марика подняла бровь. — Мелина. Ты… ревнуешь? — Что? Я?! — почти выкрикнула та. — Нет! Конечно нет! Я просто… Я была первой. Он появился, когда я уже была рядом. Я провожала его в пепел, я горела с ним, я дышала его болью. Он — мой. Ну… почти. — Ты говоришь, будто я его у тебя украла. — А ты не пыталась? Пауза. Марика сделала глоток чая. — Нет. — Ты врёшь. Марика вздохнула. — Я просто... позволила себе быть женщиной. Одну ночь. После кошмара. Он был рядом. Он не тронул меня. Я... просто заснула на плече. Всё. Мелина сузила глаза. — А тебе это понравилось? Марика молчала. — Ты думаешь о нём? Марика всё ещё молчала. — Вот и я так думала, — Мелина резко встала. — Великая Марика, мать мира, решила немного погреться — и почему-то выбрала моего Погасшего, а не... камин. — Он сам остался. Я его не держала. — Но и не выгнала! Марика, наконец, встала. — Потому что он был добр. Потому что он — впервые за много лет — не смотрел на меня как на символ. А просто… как на меня. — Ты его любишь? Марика отвела взгляд. — Я боюсь, что начну. Мелина сжала губы. — Тогда мы обе в беде. Пауза. Долгая. Потом Марика добавила: — Знаешь, я не хочу с тобой сражаться. Он не трофей. Он человек. — Он выбор, — холодно сказала Мелина. — А ты — слишком хороша в победах. Марика, впервые, чуть дрогнула. — Если бы ты знала, как много я проиграла… Мелина смотрела на неё ещё пару секунд. Потом ушла — быстро, молча, с обидой, которую несли только влюблённые. Марика осталась стоять одна. С чашкой в руках. Слишком горячей, чтобы удержать. Погасший стоял у разбитого подиума. Здесь был след — почти неуловимый, но он его заметил: тонкая царапина на плитке, запах гари, чужой пепел в щели между камнями. Именно тут кто-то попытался стереть одного из выживших… и не смог. Он присел, коснулся земли пальцами. Пыль осталась на коже. Ощущалась знакомо — как память. — Нашёл что-то? — раздался за спиной тихий голос. Он обернулся. И, едва увидев её, мгновенно смягчился. — Мелина… Она стояла на фоне света, тонкая, с ветром в волосах и тем самым выражением лица, как будто искала подтверждение, что он ещё жив. Он выпрямился и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. — Знаешь… осталось совсем немного. Скоро всё закончится. И я снова вернусь к своей старой доброй жизни Погасшего. Спать в машинах, варить кофе в консервных банках, и не бояться, что за углом — богиня с претензией на мою шею. Она подошла ближе. И вместо слов просто обняла его. Сильно. Без вопросов. Он замер — но быстро отреагировал, обняв её в ответ. Запах её — лёгкий, тёплый, как утреннее пламя. И тут — щёлк — она укусила его за шею. Легонько. — Ай! — удивился он. — Ты чего? — Тебя слишком долго не было рядом, — сказала она, куснув его снова, теперь в плечо. Он попытался отступить, но она не дала — держала руками за рубашку, уткнулась носом в его грудь. — Мелина… — Тише, — шепнула она. — Я просто… метку ставлю. Чтобы не забыл, кто тебя первый заметил. Он смутился. Лицо стало тёплым, уши — красными. — Ты сейчас такая… — Какая? — Мил... — Опасная? — Ну да, и это тоже. Она засмеялась — тихо, но очень искренне, как ребёнок, которому вернули любимую игрушку. — Я просто боюсь. Если ты вдруг исчезнешь… пусть хотя бы останется след от моего зуба. Он посмотрел на неё. В её глазах было солнце, но с тенями. Он наклонился ближе и прошептал: — Я никуда не исчезну. Только если ты меня съешь. Она улыбнулась. — Тогда тебе повезло, что я вегетарианка. Пока. Зал Восседаний Лордов был величественен, как сама Воля: круглый, с резными колоннами и звёздным куполом над головами. Здесь собирались только тогда, когда судьба трещала по швам — или когда Марика этого желала. Они собрались. Годвин — молчаливый и сияющий. Микелла — задумчивый, с книгой в руках. Маления — стояла, как клинок, воткнутый в пол. Мог — затаившийся, но пристально следящий. Морготт — со сдержанной яростью, как обычно. Рикард — в тени, полуголовой в своём холодном величии. Радан — расслабленный, но с подозрением в глазах. Реннала — сдержанная, гордая. И Ренни — скрестив руки, с выражением "я тут по делу, но наблюдаю всё". Когда двери отворились и вошла Марика, они все поднялись. Она шла, как солнце сквозь тьму — величественная, идеальная, недостижимая. Радан первым заговорил: — Нам пришло письмо. Без подписи. Только требование: «Появитесь. Ваша Воля зовёт вас». Это была ты? Марика остановилась в центре зала, за ней ветер расправил ткань её мантии, как крылья. — Нет. Но я рада, что вы пришли. Похоже, мы все… нужны друг другу. Тут скрипнули двери. Поздно. И вошли Погасший и Мелина. Медленно. Слишком медленно. Оба — красные, дыхание чуть сбившееся, волосы растрёпаны не от ветра. Погасший пытался выглядеть собранно, но ворот рубашки был небрежно застёгнут. Мелина держалась гордо, но у неё всё ещё дрожала прядь на щеке. И тут... — К-кха...! — Ренни слегка подкашлялась, опуская взгляд, а потом резко отводя его в сторону, как будто там вдруг стал интересен пол. Она сказала холодно, но в голосе дрожала ревнивая сталь: — Вы, должно быть, бежали от чудовищ по дороге, раз так… запыхались. Мелина выдержала паузу и с лёгкой улыбкой ответила: — Бегать — полезно. Особенно… перед долгим заседанием. Погасший попытался исчезнуть в пространстве. Не получилось. Ренни прищурилась. — Я надеюсь, ваши… тренировки не повлияют на вашу способность слушать. Потому что лично я не пришла сюда смотреть на двух запаренных голубков. Марика чуть приподняла бровь. Но не сказала ничего. Она смотрела на Погасшего. В нём — тепло, жизнь, сила, страсть. Всё, чего давно нет в этом круге богов. И она знала: именно он нужен здесь. Но не как свидетель. Как выбор. Марика сделала шаг вперёд. В зале повисла тишина. — Мой народ расколот. Золотая Воля — на грани исчезновения. И я… — она сделала паузу, как будто вырывала эти слова из собственной груди, — одна, я уже не справлюсь. Все смотрели на неё. — Мне нужен не просто союзник. Мне нужен Лорд Элдена. Тот, кто поведёт остатки мира вперёд, с моей волей, но со своей душой. Она медленно повернулась — и посмотрела прямо на него. На Погасшего. Улыбнулась. Тихо. Почти с болью. — И мой выбор… он. Все замерли. Потом — взрыв. — ТЫ ЧТО, ОПЯТЬ?! — закричала Реннала. Прежде чем кто-то успел среагировать, резкая пощёчина раздалась на весь зал. Марика даже не отшатнулась — только моргнула. — Ты опять решила забрать у меня мужчину?! — кричала Реннала, срываясь. — Сначала Годфри, потом Радагон, теперь он?! Ты что, не насытишься никогда?! — Это… не то, что ты думаешь, — спокойно ответила Марика, держа удар с достоинством. — НЕТ! В этот раз — НЕТ! Я его не отдам! Ты не получишь Погасшего! Погасший застыл. Шок — это было слабо сказано. Мог приподнял бровь: — Чё за… Морготт только прошипел: — Матерь… Воля, избави… Годвин впервые за долгое время вслух сказал: — Э… я вообще думал, у нас тут совет. А не свадебная мясорубка. Рикард заорал от смеха, чуть не упал с трона. Радан смеялся, держась за живот. — Я знал, что семейка у нас с прибабахом, но это уже уровень богов, честно. Ренни стояла, как камень. Лицо холодное, но глаз дёргался. — ...то есть… она… она его... выбрала. Публично. До меня?! — тихо сказала она. — Предатель. Микелла в полном разочаровании сел в угол, закрыл лицо ладонями: — Мама опять за своё… Именно тот мужчина, которого я хотел сделать своим Консортом… ну ё-мое. Маления нахмурилась, глядя на Марика, как на угрозу: — И ты ещё зовёшь себя богиней порядка. Миллисента в углу зала, выглянув из тени, шепчет: — Я пришла на собрание. Я просто хотела узнать новости. А тут это. Мелина немедленно встала перед Погасшим, заслонив его телом, как будто готова драться. — Он уже с кем-то. Ты поздно, — сказала она резко. А Погасший… Он стоял. Смотрел на всех. И выдал: — Я… я просто хотел расследовать покушение… — Хватит! — голос Мелении разрезал шум. Все замерли. Даже Рикард перестал хохотать. — Пусть он скажет. Сам. Кого он выберет. И — почему. Все взгляды — на Погасшего. Он чуть отступил назад, как зверь, которого загнали в угол. — Я… я должен… выбрать? Марика чуть склонила голову, взгляд — проникающий. Мелина крепко держала его за руку. Реннала — дрожала от ожидания. Ренни — будто вовсе окаменела. Микелла... жалобно всхлипнул: — Я хотел просто стабильного Консорта. Без трагедий… Погасший начал ходить взад-вперёд, будто надеялся отогнать все лица вокруг. — Знаете… когда я приехал сюда, я хотел расследовать убийства. Работать. Быть Погасшим. Я не подписывался на вот это всё. Он махнул рукой, указывая на Марику, Ренни, Ренналу, Мелину. Потом ткнул в пол. — На контрактах не было пункта "любовь со всеми самыми красивыми и устрашающими женщинами мира"! — И ты почему-то не отказался, — холодно вставила Ренни. — Не было времени отказаться! Мне угрожали! Кто-то пытался меня отравить! А потом одна ночевала у меня, вторая спасала от смерти, третья гладила по голове, четвёртая — кусалась! Он остановился. — Я спал рядом с богиней. Я ел с ведьмой. Я целовался с хранительницей пепла. Я… забыл, где моя машина. Микелла поднял палец. — Я бы хотел напомнить, что я тоже в счёт… — Ты мальчик! — сказал Погасший, резко. — Ты. Не. В счёт! Микелла возмущённо выдохнул, как обиженный котёнок. Погасший закрыл глаза, сделал глубокий вдох. — Я… не хочу выбирать по приказу. Но если вы все хотите знать правду… Он открыл глаза. Говорил честно, не отворачиваясь. — Я чувствую себя живым рядом с Мелиной. Она знает мою боль. Она не требует — она идёт рядом. Это… редкость. Может, я не достоин её. Может, она меня тоже боится. Но… Если моё сердце где-то и выбрало, то оно выбрало её. Тишина. Тяжёлая. Как топор. Ренни отвернулась. Реннала сжала кулаки, но промолчала. Марика опустила взгляд. Мелина — просто смотрела на него, впервые без сомнений. И только Радан прошептал Рикарду: — Думаешь, они все его не простят? — Думаю, все всё равно влюблены. Просто теперь — молча. Пауза после его признания длилась недолго. Сначала заговорила Мелина, крепко сжав его руку: — Я слышала, что ты выбрал. Но… — она посмотрела на остальных. — Они не отступят. Тут же вперёд вышла Ренни. Голос — холодный, но в нём дрожал лёд, который готов вот-вот треснуть. — Думаешь, раз ты признался, всё решено? Я позволила тебе увидеть мою душу. Я назвала тебя не просто союзником — я открыла тебе свою ночь. И если ты думаешь, что можно взять мою любовь и отвернуться… Ты ошибаешься. Реннала отступила на шаг, но заговорила первая: — Ты дал мне надежду. После Радагона, после всего… ты сидел со мной, когда я дрожала от страха. Ты обнял меня. Ты не сбежал. И ты хочешь, чтобы я это забыла? Нет. Марика сдержанно шагнула вперёд. Говорила спокойно, но в глазах было то самое золото, перед которым склонялись империи. — Я… не собираюсь бороться за тебя. Но я не против. Не против, чтобы ты был окружён ими. Ты… можешь быть светом среди нас. Ты заслужил право быть рядом. Реннала, не выдержав, резко повернулась к ней: — Заткнись! — Я — богиня, — холодно ответила Марика. — Ты — наглая ведьма, — прошипела Реннала. Радан и Рикард уже легли на пол от смеха. Мог тихо сказал Морготту: — Если он выживет, я женюсь на нём сам. Морготт: — Он заслужил Трон просто за то, что дожил до этого момента. И тут… Миллисента, тихая, скромная, впервые заговорила: — Я знаю, что не могу с ними сравниться. Но ты… ты был со мной, когда я гнила. Когда я не могла встать, ты держал мою руку. Ты смотрел на меня — и не видел уродства. Я не отступлю. Погасший медленно обернулся — а в углу встал Микелла. — И я тоже не уйду. — ТЫ МАЛЬЧИК, — в один голос сказали все. — Я — будущий Бог! — возмутился он. — И если хочу Погасшего — вы меня не остановите! Погасший отступил на шаг. Потом на второй. — Вы… сговорились? Все девушки — Мелина, Ренни, Реннала, Марика, Миллисента (и Микелла, громко) — одновременно: — Да. Погасший поднял руки, сдался: — Ладно. Хорошо. Только… можно я сначала поем? Поздний вечер. Зал очищен от зевак, мужчин и свидетелей. За круглым столом сидят: Мелина, Ренни, Реннала, Марика, Маления, Миллисента и (по непонятной причине) Микелла, уже с планшетом и графиком. Погасшего нет. По его просьбе. «Если вы так хотите – договоритесь. А потом скажите мне, кого бояться первым.» Все молчали. Напряжение можно было резать великим мечом Радагона. Мелина первой заговорила: — Предлагаю чередование по дням. Простая ротация. Без конфликтов. Ренни, скрестив руки: — Я не собираюсь делиться равноправно. Моё влияние охватывает пол-неба, я могу взять больше одной ночи в неделю. Миллисента, тихо: — А я бы хотела всего пару часов. Утром. Просто пить чай с ним. Реннала: — Утренняя смена — моя! Он варит лучший кофе из всех мужчин, которых я знала. Марика, подперев щеку: — У него сильные руки. Я беру ночи, когда у меня кошмары. Три раза в неделю. Минимум. Маления, хмуро: — Я не участвую в… расписаниях. Если кто-то попытается занять моё время — у неё не будет рук, чтобы подписывать бумаги. Микелла (живо): — Так! Я тут всё считаю! Если мы будем действовать по принципу «две ночи у одной, одна у другой» — то я вообще вылетаю! Все хором: — Ты — мальчик! Микелла раздражённо: — Я уже писал ему сонеты! Это больше, чем все вы вместе взятые! Ренни, с ледяной вежливостью: — Мы можем ввести... приоритеты. Праздники — у официальной пары. Простые дни — по расписанию. Марика? Ты как самая старая — когда хочешь? Марика лениво: — Я заберу те вечера, когда он приходит разбитым. Он всегда приходит ко мне, когда молчит. Вы можете забрать болтовню и цветы. Реннала: — А я забираю дни, когда он смеётся. Мне нравится его голос. Он похож на голос Радагона, но живой. Мелина, почти шепотом: — А можно я просто заберу его по пятницам? Мы с ним смотрим старые фильмы. Он засыпает на моём плече… Все замолчали. Маления вздохнула. — Он умен. Он добр. Он не должен быть нашей войной. …Я уступлю один день. Только один. Микелла поднял руку: — Можно я хотя бы веду календарь? И… поцелуй раз в неделю? Необязательно романтический! Марика, моргнув: — Хорошо. Один поцелуй. В щёку. И то — под надзором. Ренни вздохнула. — Вот видите? Мы — цивилизованные женщины. Мы можем договориться. А теперь… передайте ему. Реннала: — Нет. Ты — передай. Мелина, вставая: — Нет, он сейчас спит у меня. Я передам. Марика: — Уверена? Он не слишком устал после тренировок? Все опять замолчали. Микелла, тихо: — Мне нужен отпуск. Стук. Крик. Звон стали за стеной. Слуга спотыкается вбегая: — Нападение! Все вскакивают. Мечи, руки, магия — всё поднимается в долю секунды. Погасший уже с мечом в одной руке и револьвером в другой. Его взгляд — ледяной. Дверь вылетает от пинка. И входит… Он. В плаще, пыльный, с походной сумкой, полусъеденной сигарой, и ухмылкой на всё лицо. Цвет волос — тот же. Глаза — один в один. Только вот движения — вальяжные, а голос — хриплый, срывающийся. — Йо, братец. Ты даже не представляешь, насколько я тебя ненавижу за то, что ты остался жив! Погасший остолбенел. Слово вырвалось само: — …Брат?.. — Ага! — новый Погасший подпрыгнул, и врезался в него объятием, что аж воздух из лёгких выбило. — Пятьдесят, мать твою, лет! Я думал, ты сдох, а ты, оказывается, завёл себе фан-клуб из женщин, богинь и каких-то пацанов с гениальными замашками! Погасший хрипло: — Где ты был?! — Пиротехникой занимался. Потом в пустыне потерял память. Потом любовницу. Потом одну руку. Потом нашёл всё обратно. Ну и... пора домой, нет?! Он оглядел комнату. Все молчали. Особенно Маления, готовая в любой момент отсечь ему ноги, и Микелла, сжавший губы в тонкую линию. Брат наклонился к Погасшему и прошептал: — А кто эти двое? Погасший тоже шёпотом: — Маления. Хищница с вирусом. Микелла — будущий бог и очень чувствительный парень. Брат хмыкнул: — Надеюсь, они не в списке делающих мне детей? — Пока нет… — А вот эти? — кивок на остальных. — Да. Делят. Брат выдал хриплый смех: — Да чё ты паришься? Возьми их всех. Женись на всех, пусть делят тебя уже в постели, а не на советах. — Ты серьёзно? — Ты видел, какие у них глаза? Ты уже умер. Просто ещё не в курсе. Погасший прикрыл лицо рукой. — Ладно… а крики на улице? Брат усмехнулся: — А, это. Там какой-то Окровавленный Палец метался голый по крыше с мечом, как будто у него коллапс веры случился. Я ему между глаз... ну ты понял. Без лишнего шума. — Без шума? — переспросил Погасший. — Ну… кроме «ГДЕ МОЯ СВЯТАЯ ЖЕНА?!» — и того, что он горел, пока падал с башни. Так-то нормально. Ренни, не выдержав: — Кто это?.. Брат, сняв плащ, широко раскрыл руки: — Я — его старший брат. И, возможно, ваша следующая проблема. Рикард в фоне: — Мать Воля, их двое. Реннала с тоской: — Это уже не делёж. Это — интервенция. Тепло костра. Погасший сидел на ступеньках террасы, рядом — кружка с остывшим кофе. Рядом — его брат, с ногами на перилах, курит что-то самодельное и смотрит в небо. — Ну и? — хрипло начал брат. — Ты реально дал им составить расписание? — Я не хотел… — Погасший провёл рукой по лицу. — Но когда Маления угрожает «расписать тебя» в другом смысле — ты соглашаешься. — Эх ты. — Брат вытянул ноги. — Слушай внимательно. Это тебе не пепельные поля. Это — гарем. А гарем — это как бой с пятерыми драконами… в одном маленьком купальнике. — ...что? — Не отвлекай. Правила простые. Он загнул палец. — Первое. Никогда не говори, кто тебе «нравится больше». Даже если это так. Потому что потом тебе придётся доказывать, что ты не лгал, а просто был голодный. — Но я уже… — Пфф. Живой — значит, ещё можешь исправить. Второй палец. — Второе. Разные девушки — разные “времена суток”. Мелина — это ночь и тишина. Сиди с ней в темноте, дыши медленно, не шуми. Ренни — звёзды и холод. Смотри с ней на небо, не вздумай говорить о чувствах, она сделает это первой — через 200 лет. Марика — опасный чай. Никогда не расслабляйся, когда она улыбается. Маления — буря. Или целуешь, или защищаешься. Или и то, и другое. Миллисента — просто будь добрым. Не делай из неё «младшую», она хочет быть наравне. Реннала — смотри в глаза, не вздумай путаться в её прошлом. Уважай. И при этом не ведись на материнское. — А Микелла?.. — Вещай ему стихи. И держи дистанцию. Или рано или поздно проснёшься женихом. Третий палец. — Третье. У каждой из них есть день, когда она сомневается. Вот в этот день — будь рядом. Молча. С ней. Не с остальными. — …А когда мне быть с собой? — Никогда. Ты — теперь не ты. Ты — “их Погасший”. — Это звучит… ужасно. — Это звучит как семья. Пусть странная, с мечами и вендеттами, но ты для них стал чем-то вроде сердца. А у сердца, брат, нет выходного. Погасший вздохнул. — Почему ты не умер? Брат хлопнул его по спине: — Потому что ещё не научил тебя самому важному. — Что, ещё что-то? Брат выпрямился. Серьёзный взгляд. — Когда тебе станет плохо — найди самую ревнивую. Она первая разнесёт всё, что тебе угрожает. А потом — сделай вид, что ты испугался, и скажи, что она единственная. На один день. Потом — повтори со следующей. Погасший опустил голову в руки. — Я проклят. — Да. Но ты ещё и любим. Так что, братец… добро пожаловать в дом. Огонь шипел. Погасший устало вздохнул, потирая виски. Его брат сидел рядом, откинувшись, почти вальяжно, будто всё происходящее вокруг — просто очередной эпизод плохого сериала, где он давно знает финал. Именно в этот момент, откуда-то из глубины коридора, раздался еле слышный скрип. Погасший не поднял головы — только чуть усмехнулся. — Они подслушивают. — Конечно, подслушивают, — хмыкнул брат. — Кто бы не подслушивал, если весь их мир вертится вокруг тебя. Которая из них у стены? — Думаю, Ренни, может, Марика. Если молчит — точно Марика. Они оба рассмеялись. Легко. Почти по-настоящему. Потом — тишина. И вдруг брат замолк. Долго смотрел на огонь. А потом… рассмеялся снова. Совсем по-другому. Глубоко. Без веселья. — Знаешь, брат… Иногда я смотрю на нас и думаю — а долго ли мы ещё сможем играть в это? В "Погасших". В «героев». В тех, кого выбрали. В тех, кто просто «оказался в нужное время в нужном месте». Погасший напрягся. Что-то в голосе брата изменилось. Он стал тише. Точнее. Тяжелее. Почти безэмоциональный. — Ты ведь тоже чувствуешь, да? Что мы оба просто притворяемся. Что всё это — маска. Ты знаешь, что это не ты. И я знаю, что это не я. Погасший не ответил. Только медленно повернул голову. — Всё это время... мы были кем-то другим. До Погасших. До пальцев. До этого мира. Он встал. Медленно. И подошёл ближе. Голос больше не звучал, как раньше — теперь он был острым, как лезвие. — Каждый из тех, кого ты убил… Я знал их, брат. До того, как они стали безумными, красными, растерянными. Я говорил с ними, когда они ещё помнили себя. Пауза. — И всё началось не с проклятия. Не с изгнания. А с Антенора. Имя звучало, как кость, переломанная в тишине. — Он — тот, кто сломал наш мир. Кто разорвал нити. Кто сделал нас «Погасшими» — тех, кто забыли, кто они есть на самом деле. Погасший прошептал: — Тогда… кем я был? Его брат подошёл ещё ближе. И тихо, почти с нежностью, сказал: — Тем, кого боялся даже Антенор. Потому что если ты вспомнишь себя — игра кончится. Он посмотрел в темноту, зная, что кто-то слушает. — Так что, сестрички и богини. Хватит подглядывать. Пора и вам перестать притворяться. Пауза. Потом к Погасшему: — А нам с тобой, брат… Пора перестать быть теми, кем нас сделали. И стать теми, кем мы были всегда. Взрыв сотряс землю. В небе — всполохи багровой магии. Снаружи кричали солдаты, рушились стены, гремели заклинания. Крепость содрогалась. Погасший выхватил меч. Брат — уже с клинком, будто он был при нём всегда. — Он пришёл, — выдохнул брат. Двери открылись. И вошёл он. Высокий. Тонкий. Весь в рваных багровых одеяниях, из которых сочился чёрный свет. В глазах — пепел миров. На губах — усталое презрение. Антенор. — Ну наконец-то, — прошептал он, рассматривая Погасшего и его брата. — Два куска лжи, играющие в человечность. Он прошёлся взглядом по комнате, как по мозаике. — Ты, — кивок брату, — крысёныш. Ты знал всё. Видел всё. И что сделал? Предал меня. — Я спас их, — глухо ответил брат. — И жалею только, что не убил тебя сразу. Антенор повернулся к Марике. В его голосе — горечь, которая копилась веками. — А ты… Я ведь всегда любил тебя. Смотрел, как ты сияешь. Как ты ведёшь за собой. А ты выбрала — этого тупого качка Годфри. Марика застыла. Но на губах появилась злая, горькая усмешка. — И я бы выбрала его снова. Молния прошла по телу Антенора. Земля задрожала. И тогда маски спали. Брат Погасшего — больше не вальяжный бродяга. Голос стал ниже. Спина выпрямилась. Пальцы — щёлкнули. Чёрное пламя охватило его фигуру. Тело — преобразилось. Доспехи, как будто выковались из безмолвия. Плащ — как крыло ворона. Он выдохнул: — Хватит. Время быть тем, кем я был всегда. Он глянул на брата. Погасший смотрел на него… а потом — на своих возлюбленных. На Ренни. На Мелину. На Марику. На Малению. На Миллисенту. На Ренналу. На своих друзей. На Рикарда. На Мога. На Морготта. На Годвина. На Радана. Даже на Микеллу. На всех, кто держал его за руку, за жизнь. И тихо сказал: — Простите. Щелчок. Огонь. Тьма. Из него вырвалось нечто древнее. Шлем спустился. Меч вырос в два раза. Сердце — больше не билось. Оно вспоминало. Анг. Энд. Два брата. Два древних стража, чья клятва была дана Годфри и его роду. Оберегать. До самого конца. Марика сделала шаг вперёд. Глаза её широко раскрылись. Голос — дрожал. — …Анг?.. Погасший… нет. Анг. Он кивнул. Глухо. Без слов. Но в этом кивке — было всё. Энд усмехнулся: — Вот теперь, Антенор… Попробуй пройти.