Часть 4

***

      Тупая боль, разделившая все на до и после, — последнее, что он помнил четко. Кажется, потом пытался открыть глаза, мельком и расплывчато видел Кулыгина, пытающегося успокоить его, слышал голос Влада, называющего имя жены: «Ольге Кирилловне надо позвонить». Хотел помешать, остатки сознания кричали о том, что её надо уберечь, не позволить примерять на себя роль страдающего в коридорах больницы Павла Рыкова. Этот рывок не оставил за собой ничего кроме кромешной тьмы. Дальше только пустота, бессознательность и удары тока.       Спустя несколько дней после операции попытался открыть глаза — не вышло. Ещё не понимал, но уже чувствовал, что рядом врачи, коллеги, друзья и самое главное: та, чьи слёзы капали на холодную руку, подключенную к датчикам. Ольга всегда что-то говорила, но осознать смысл ею сказанного пока не мог. Отдаленный и приглушённый голос родной женщины заставлял с каждым часом бороться, возвращаться к ней. Паша её не помнил, но четко знал: она больше чем любовь, она и есть он сам. —Пашенька, —одним из дождливых вечеров брюнетка обронила фразу, заставившую все вспомнить, —Алина очень скучает по тебе. Папу ищет везде.       Алина — имя, которое было высечено на сердце под Ольгой. Её частица, их доченька. Пытаясь пробиться через стену, разделявшую его с женой и ребенком, Рыков каждый раз спотыкался, отчаянно боясь не вернуться к ним уже никогда. Когда Ольга в очередной раз заплакала, сидя в палате на больничной койке, внутри что-то сломалось: сегодня либо никогда. —Оля… —прохрипел глубокой ночью мужчина, надеясь увидеть её рядом.       Она была рядом всегда, всегда верила и вселяла эту верну в него. Ольга и есть тот самый фантом, спасший в очередной раз. Впервые вытащила его из темноты, когда случился инсульт. Потом, открыв глаза после трех месяцев горя, вернула к жизни. Новостью о своей беременности заставила забыть о проблемах, о погибших эмбрионах, да и вообще обо всем плохом. 1.       Рыков повернул голову в строну вошедшей брюнетки, такой холодной и неприступной. Арефьева была загадкой, непрочитанной книгой. Что творилось в её голове — загадка, поэтому зачем она сейчас пришла сюда: больше, чем непонятно. С заведующей, которая в последнее время ещё «туже затянула пояса» и стала стервознее в разы, они близки не были никогда. —Давление будешь мерять. —Ольга достала из сумки танометр и фрукты, выкладывая перед ним. —Мне меряют. —отмахнулся Рыков, отворачиваясь от неё, —Оль, у тебя своих дел нет что ли?       Ольга усмехнулась. Дела у неё определенно были, и времени на них катастрофически не хватало. Но почему-то сейчас отчаянно хотелось находиться рядом с тем человеком, которого на дух не переносила. Будто бы он сам в этом нуждался, и брюнетка это четко осознавала. «На правах заведующей» —лишь отговорка. 2. —Какая сволочь решила меня отключить? —ее давно забытый всеми голос прохрипел по стенам больницы.       Рыков застыл, путаясь в том на самом ли деле это происходит, или сознание настолько не хочет её отпускать. Боялся не услышать столь родного голоса ещё раз. Хватался за эти пять слов как за соломинку, свою последнюю надежду.       Спустя время осознания, казавшееся вечным, мужчина забежал в палату и присел рядом. Он судорожно схватил супругу за руку, принимаясь целовать. —Оленька, родная. —растворилось в тишине летнего дня. —Вы меня хорошо слышите? Как вас зовут, помните? —с другой стороны от Рыкова подбежал врач: не верил своим же глазам. —Рыков… —брюнетка искала во всех именно его, родного и любимого. 3.       Новость о её беременности поменяла внутри все. Того, насколько сильно им хотелось этого ребёнка, он даже не осознавал до того момента, пока не увидел счастливых слез супруги, трясущейся у двери в ванную. Над Ольгой он трясся, оберегал от всего, что могло бы навредить, буквально носил на руках. Их семейное равновесие, так долго и кропотливо восстанавливающееся, в один миг пошатнулось. И снова стены больницы.       Первый триместр, отягощенный переживаниями за потерявшего память Кулыгина, за новогодние проверки на подстанции, Ольгу не жалел. Эйфория от наступления долгожданной беременности быстро отступила, сменяясь бесконечной усталостью и бессознательным пессимизмом. И гормоны, и ужасный токсикоз не обошли её стороной, доводя до крайней точки.       Когда посреди очередной смены жена позвонила и, стараясь скрыть дрожащий голос, попросила приехать, Паша понял, что они близки к концу так, как никогда раньше. Боялся за ребёнка, за его здоровье, он больше всего боялся за Ольгу, неспособную пережить все это ещё раз. —Олечка, все будет хорошо. —уже в машине скорой он крепко сжал дрожащую руку, целуя тыльную сторону, —Ничего не бойся, родная. —Паш, мне больно. —хриплый шепот сжимает сердце, заставляя хмуриться от каждого мимолетного движения её мимики, —Если мы его потеряем, я не смогу дальше. —Не говори. —следя за капельницей, врач повел по её волосам, —Тебе нужно экономить силы.

***

      Ольга, погрузившись после звонка Вити в какое-то необъяснимое состояние, накинула на себя первое, что попалось под руку: джинсы и легкую кофту. Она судорожно пыталась осознать услышанные ею слова, боясь, что это все сон.       Брюнетка, поцеловав спящую безмятежным сном дочку, взяла с комода ключи от машины, сумку и тихо вышла в коридор. Основной свет включать не стала: не хотела будить свекровь. Такие новости сообщать в ночь ей просто напросто страшно, мало ли что. Ольга и сама-то в том, что Паша действительно вышел из комы, до конца уверенна не была. —Оль, ты куда? —в проеме появилась Аверина, заставившая обувающуюся невестку вздрогнуть —Паша…       Арефьева, услышав испуганные нотки в голосе свекрови, подняла голову и помотала ей. Самое плохое, чего так они боялись все эти дни, обошло их стороной, наконец позволяя выдохнуть. —Пришел в себя. —не говорить смысла уже нет, —Марина Леонидовна, я поеду в больницу. Не могу до утра ждать. —Не замерзнешь? —по-матерински заботясь, спросила женщина, на что брюнетка мягко улыбнулась, —Позвони мне, пожалуйста.