Часть 2. Дом, который не дом

      Грейс проснулась от собственного крика и еще пару секунд слушала, как он затихает под потолком.              Горло драло. Простыня намокла и липла к спине второй кожей. Воздух в комнате стоял такой, что его можно было жевать: пыль, нагретая за день краска на раме, кисловатый запах постели, которую не перестилали слишком долго.              Арка. Опять эта чертова арка.              Она зажмурилась, чтобы стереть картинку, но та делалась только резче. Сириус отлетает назад с удивленным лицом. Завеса принимает его и даже не колышется. Смех обрывается с опозданием в полтакта — он еще есть, а Сириуса уже нет. Блеск его глаз в последний момент. Низкий гул, идущий от завесы, — такой, что отдается в зубах.              Грейс нашарила на тумбочке очки, села, обхватила колени. На столе у окна лежала стопка писем: Рон, Гермиона, близнецы, даже Невилл. Все нераспечатанные, все выровненные по краю — она их не читала, но складывала аккуратно. Белые прямоугольники смотрели на нее с укором, и притрагиваться к ним не хотелось. Спросят ведь, как дела. Предложат помощь. Начнут придумывать, что бы такого сделать.              Она отвернулась к потолку. Прямо над кроватью шла трещина — тонкая, как волос, но за лето она отрастила себе два ответвления. Интересно, что случится раньше: потолок обвалится или Грейс окончательно свихнется. Часы показывали половину седьмого, до завтрака полтора часа одиночества в коробке, которую дядя Вернон называл ее комнатой.              На подоконнике шевельнулось белое. Хедвиг сидела нахохлившись и разглядывала задернутые занавески. Даже сова выглядела подавленно: перья взъерошены, клюв тускло поблескивает в полумраке. Грейс щелкнула языком, привлекая ее внимание. Хедвиг не повернула головы.              — И ты тоже? — прошептала Грейс, и голос вышел хриплым и чужим: вслух она не разговаривала дня два. Может, три — дни слились в одну серую массу, и различать их можно было только по смене блюд на кухне Дурслей. В начале лета она еще выбиралась в город, ходила смотреть на витрины, один раз даже выпила кофе и съела мороженое в какой-то забегаловке. Потом перестала.              Грейс дотянулась до стакана на тумбочке. Вода была теплая и отдавала хлоркой; она выпила до дна и легла обратно, но сон не шел. Вместо него являлись лица: Седрик, бледный и неподвижный на кладбищенской земле, с прилипшей к щеке травинкой. Сириус, исчезающий за завесой. Все из-за того, что она — Девочка-Которая-Выжила.              Девочка-Которая-Убивает-Всех-Вокруг.              Она резко села. Хватит. Хватит жалеть себя, хватит прятаться в этой комнате, как крыса в норе. И, произнося это мысленно, понимала, что никуда не денется. Куда идти, к Дурслям, которые шарахаются от нее, как от прокаженной? К друзьям, которые не поймут, каково это — таскать на себе подобный груз?              Хедвиг перелетела поближе, села на спинку кровати и заворчала — низко, горлом, как ворчала когда-то над больной Грейс. Расправила крылья и накрыла ими ее плечи. Грейс не подняла руку. Не погладила, не сказала ни слова, не шевельнулась вообще — сидела и ждала, пока сова уйдет сама.              Кухня встретила запахом поджаренного бекона и молчанием, в котором даже холодильник казался громким.              Дядя Вернон сидел за столом, спрятавшись за развернутой газетой. «Дейли Мейл» шуршала при каждом его движении, крупные пальцы сжимали края листов так, что бумага мялась. Время от времени он перелистывал страницу — так громко, что это было отдельным высказыванием. Тетя Петунья стояла у раковины спиной к столу и терла уже чистую тарелку. Дадли сидел напротив пустого места Грейс, уткнувшись в тост с джемом. Жевал медленно, задумчиво, не поднимая головы. За последние месяцы он заметно похудел — ходил на бокс, и от этого лицо у него стало каким-то незнакомым и взрослым, с проступившими скулами.              Грейс опустилась на свой стул. Перед ней уже стояла миска овсянки — остывшей, с пленкой поверх серой массы. Она зачерпнула ложкой и проследила, как комок медленно сползает обратно.              — Спасибо, — пробормотала она.              Дядя Вернон резко перевернул страницу. Петунья выронила тарелку, та звякнула о дно раковины, но не разбилась. Тетя замерла, не оборачиваясь, с мыльными руками на весу. Дадли поднял голову, быстро посмотрел на кузину и снова взялся за тост. Но Грейс успела оценить его лицо — там не было ни злобы, ни отвращения, к которым она привыкла за годы. Осторожность. И, кажется, испуг.              Боятся. Все трое.              Дурсли всегда ее не любили, презирали, считали уродом, но раньше в этом была уверенность хозяев дома. Теперь они не знали, как с ней быть, и ждали от нее непонятно чего. После Министерства в ней самой что-то сдвинулось, и назвать это словами Грейс не могла.              Она встала. Миска осталась наполовину полной, но глотать не получалось.              — Грейс, — позвал Дадли тихо.              Она обернулась от двери. Дадли смотрел на нее. Дядя Вернон и тетя Петунья застыли.              — Все будет… — Дадли запнулся, подбирая слова. — Все будет нормально. Наверное.              Неуверенное «наверное» стоило больше любых утешений.              — Спасибо, Дадли, — ответила она и вышла.             

***

             Вечер тянулся так, что его хотелось подтолкнуть.              Грейс лежала на кровати, разглядывала трещину и считала удары капель по стеклу. За окном шел типичный английский дождь — не ливень, а морось, от которой промокаешь, не заметив. Капли собирались на отливе, набухали, срывались, и между их ударами успевало пройти неприлично много времени. Занавески были задернуты, но сквозь щель пробивался тусклый свет фонаря. Внизу работал телевизор: дядя Вернон смотрел новости, и голос диктора доносился ровным бубнежом, без различимых слов. Обычный вечер в обычном доме на Тисовой улице, если не считать ненормальной племянницы на втором этаже.              Она попробовала представить себя где-нибудь еще. В Хогвартсе, в Норе, хоть в палатке посреди леса — где угодно. Воображение упрямо возвращало ее в эту комнату, к этой кровати, к этому потолку.              Потом Хедвиг проснулась и тревожно ухнула, и Грейс вскинулась. А дверь в ее комнату просто перестала быть плотной. Не повернулся замок, не скрипнули петли — дерево сделалось проницаемым, и сквозь него прошел Дамблдор.              Грейс подскочила с кровати так резко, что у нее закружилась голова. Директор выглядел именно так, как она его помнила: длинная серебряная борода, очки-полумесяцы, мантия цвета полуночи. И все-таки что-то было не то. Усталость. Не вечерняя, а такая, которая забирается в кости и живет там.              — Профессор Дамблдор, — выдохнула Грейс. — Как вы…              — Проник в дом? — брови директора приподнялись. — Магия, моя дорогая. Очень полезная штука, когда нужно обойти маггловские замки.              В коридоре раздались шаги и сопение.              — Что там происходит? Кто там?! — Голос дяди Вернона ударил в дверь так, что Грейс отступила на шаг.              Дамблдор повернулся к проему.              — Мистер Дурсль, не могли бы вы спуститься вниз? Мне нужно поговорить с вашей племянницей.              Грейс как наяву представила дядю, замершего в коридоре с огромной ладонью на потертой ручке. Потом раздался звук — что-то среднее между всхлипом и рычанием.              — Я… я сейчас вызову полицию! — голос дрожал. — Вы не имеете права…              — О, но я имею, — спокойно ответил Дамблдор. — И полиция здесь не поможет, боюсь. Спускайтесь, мистер Дурсль. Пожалуйста.              «Пожалуйста», сказанное таким ровным тоном в нарушающих обыденность обстоятельствах, подействовало. Дядя Вернон замолчал, и через несколько секунд шаги медленно двинулись вниз.              Дамблдор снова повернулся к Грейс и сел на единственный стул так, как садится человек, у которого болит спина, но который не намерен это обсуждать.              — Как дела, Грейс? — спросил он без обычной торжественности.              Она могла бы рассказать про кошмары. Про то, что не в силах вскрыть конверты. Про воду с хлоркой.              — Нормально.              Дамблдор окинул взглядом комнату: задернутые занавески, стопку нераспечатанных писем, худую фигуру в мятой пижаме. На письмах он задержался чуть дольше.              — Нормально, — повторил он задумчиво. — Понятно.              И не стал расспрашивать. Не стал объяснять, как важно поддерживать связь с друзьями, — просто кивнул. Он ведь тоже видел, как умирают люди.              — Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда, — сказал Дамблдор. — Думаю, ты провела здесь достаточно времени.              Грейс моргнула.              — Но… защитные чары…              — Остаются в силе. Твоя кровь все еще течет в жилах тети Петуньи, и это обеспечивает защиту. Но тебе не обязательно постоянно находиться под этой крышей. — Он сделал паузу, изучая ее лицо. — К тому же я думаю, мистер и миссис Дурсль будут рады небольшой передышке.              Небольшой передышке от нее.              — Куда? — спросила она.              — В Нору. Молли уже готовит тебе комнату. — Дамблдор улыбнулся, но глаза остались усталыми. — Кстати, в Хогвартсе нас ждут некоторые изменения. У тебя будет новый преподаватель Защиты от Темных искусств.              При слове «Нора» внутри у Грейс что-то оттаяло — кухня Уизли, чайник, гвалт. И сразу же накатила тревога.              — Кто?              — Томас Гонт. Он оказался весьма достойным кандидатом. — Голос Дамблдора звучал ровно, но Грейс уловила в нем что-то натянутое. — Надеюсь, его знания помогут ученикам лучше подготовиться к тому, что нас ждет.              К войне, значит.              — Он знает о… о Волдеморте?              — Да. Мистер Гонт полностью в курсе ситуации.              Дамблдор подошел к окну и раздвинул занавески. В комнату влез желтый свет фонаря, рассыпавшись по каплям на стекле.              — Собирай вещи, Грейс. Мы отправляемся через десять минут.              Она поднялась на дрожащих ногах.              — А дядя Вернон…              — Я поговорю с ним, — Дамблдор обернулся. — Думаю, он будет вполне разумен.              Грейс принялась кидать вещи в чемодан: книги, одежду, фотографии — все то немногое, что принадлежало ей в этом доме, умещалось в один сундук. Хедвиг возбужденно перепархивала в клетке, чуя перемены. Она выбирается отсюда, наконец-то, и в самом облегчении была примесь страха. Что, если в Норе на нее тоже начнут поглядывать с опаской? Что, если и там она окажется чужой?              Дамблдор не обернулся от окна.              — Уизли по-прежнему считают тебя частью семьи, Грейс. Ты нужна им. И они нужны тебе.              Она кивнула, не доверяя голосу. Через десять минут они покинули Тисовую улицу, и чемодан оказался легче, чем она думала, а вот вся остальная тяжесть с нее не ушла.             

***

             Парная аппарация ощущалась как падение в холодную воду с последующим протаскиванием через игольное ушко. Грейс материализовалась рядом с Дамблдором на лужайке перед Норой, пошатнулась и едва не села в траву. Директор придержал ее за локоть — рука оказалась неожиданно крепкой для его лет.              — Осторожно, — предупредил он.              Грейс кивнула, сглатывая тошноту, и поправила очки, съехавшие на кончик носа. Даже сквозь муть она почувствовала, что воздух здесь другой. Не спертый. Ночная прохлада касалась лица, приносила запах травы и далекого дыма из трубы. Нора возвышалась перед ними, кривая и невозможная с точки зрения маггловской физики. В окнах горел свет, из кухни доносились голоса и звон посуды. Дом — впервые за месяцы это слово не звучало как насмешка.              — Лучше? — спросил Дамблдор, отпуская ее руку.              — Да, — Грейс вдохнула полной грудью. — Намного.              Они медленно пошли к дому. Дорожка была выложена камнями разного размера, некоторые качались под ногой. В саду шуршало — садовые гномы на ночной вылазке.              — Профессор, — нерешительно начала Грейс, — этот новый учитель… Томас Гонт. Что он за человек?              Дамблдор замедлил шаг.              — Гонты — очень древняя семья, — ответил он. — Впрочем, большинство представителей этого рода прославились не самыми благородными деяниями.              — И вы не думаете, что…              — Томас произвел на меня хорошее впечатление. — Дамблдор остановился и повернулся к ней. — Мы встречались лично на прошлой неделе. Образованный, вежливый человек с обширными познаниями в темной магии. Что важно, у него есть железное алиби на время основных событий войны. Он преподавал в Дурмстранге, когда Волдеморт вернулся, и провел там весь прошлый год.              — Значит, он не связан с…              — С Волдемортом? Нет, определенно нет. — Дамблдор снова зашагал к дому. — Но я взял его на работу не только поэтому. Мистер Гонт может оказаться полезен. Его знания о защите от темных искусств впечатляющи, а семейные связи способны пролить свет на некоторые важные вопросы.              Он посмотрел на нее внимательно.              — Особенно тебе, Грейс. У тебя есть нечто, что многие хотели бы получить.              — Что именно у меня есть?              — Сила, — просто ответил он. — Сила, которая растет с каждым днем. И которая пугает тебя саму.              Грейс вздрогнула.              — Профессор…              — В этом году, — продолжил Дамблдор, — ты узнаешь больше о природе магии. О том, как она связана с эмоциями, с травмами, с потерями. Мистер Гонт, надеюсь, поможет тебе понять некоторые стороны темных искусств. Знание — сила, Грейс. Но знание и мудрость не одно и то же.              Они дошли до двери. Изнутри доносился звонкий смех Джинни, спокойный голос миссис Уизли — звуки живой семьи, у которой сегодня обычный вечер.              — Профессор. — Грейс положила ладонь на ручку, но не повернула ее. — А что вы имели в виду, говоря про семейные связи мистера Гонта?              Дамблдор улыбнулся и отвел взгляд к темному саду.              — Древние рода хранят множество секретов, — сказал он уклончиво. — Тайны, которые могут пригодиться в нашей борьбе. Об этом мы поговорим позже, когда наступит подходящее время.              Дверь распахнулась сама так резко, что Грейс качнуло вперед, и на пороге возникла миссис Уизли, круглолицая, запыхавшаяся, в переднике, заляпанном мукой.              — Грейс! — Она бросилась обниматься, и Грейс уткнулась носом ей в плечо с запахом корицы и ванили. — Дорогая моя, как же ты похудела! Немедленно на кухню, я разогрею ужин.              И все-таки, даже утонув в этом переднике, Грейс держала в голове вопросы: что за тайны у Гонтов и почему Дамблдор отвечает уклончиво? Где-то в ней шевельнулся интерес — впервые за месяц что-то, кроме горя и вины, привлекло ее внимание. Миссис Уизли потащила ее в дом, но Грейс успела обернуться. Дамблдор стоял на пороге силуэтом на фоне звездного неба и смотрел не в темноту, а на нее.              Кухня Уизли пахла пирогами, растопленным маслом и чем-то неуловимо домашним. Миссис Уизли не отпускала Грейс ни на секунду, вела ее к столу и одновременно причитала:              — Посмотри только на себя, дорогая! Кожа да кости. — Она засуетилась у плиты, где в больших кастрюлях булькало и парило. — Садись, я разогрею тебе супа. И пирога с мясом. И картошки. О, и запеканка еще осталась…              — Мама, — перебил Рон, не повышая голоса, и поднялся из-за стола. — Дай Грейс хотя бы сесть.              Он вытянулся с июня и загорел — видимо, много торчал на улице, играя с близнецами в квиддич. Но когда он повернулся к Грейс, лицо у него сделалось таким же, как у матери, — приготовленным заранее.              — Привет, Рон, — сказала Грейс и попробовала улыбнуться.              Улыбка вышла натянутой, и она это знала. За недели изоляции она разучилась притворяться, что все в порядке. Здесь, на теплой кухне, хотелось хотя бы попытаться.              — Грейс! — Гермиона вскочила из кресла у камина, где читала толстую книгу, не забыв заложить нужную страницу пальцем. Волосы у нее были заплетены в косу. — Как ты? Ты получала наши письма?              Пауза вышла короткой, но заметной.              — Получала, — призналась Грейс. — Просто… не смогла заставить себя ответить.              — Ничего. Все нормально, — сказала Гермиона и села обратно.              Обида была упрятана очень аккуратно, но Грейс ее расслышала. Конечно, обижена: они беспокоились, а она их игнорировала.              — Где все остальные? — спросила Грейс, оглядывая кухню.              — Близнецы ставят опыты для магазина, — ответил Рон, опускаясь на стул. — Дела идут отлично, они там торчат допоздна. Джинни болтает с Луной через камин. Папа на работе, в Министерстве сейчас бардак, после… — он запнулся. — В общем, дел много.              После битвы в Отделе тайн.              Миссис Уизли поставила перед ней дымящуюся тарелку. Пахло овощами, травами, чем-то мясным, и живот у Грейс отозвался прежде, чем она успела решить, голодна ли.              — Ешь, дорогая, — сказала миссис Уизли и села рядом.              Суп был идеальный: не слишком горячий, не слишком соленый, ровно такой, какой нужен человеку, забывшему, что бывает хорошая еда.              — Вкусно, — сказала Грейс, и вот тут улыбка получилась настоящая.              — Конечно, вкусно, — фыркнул Рон. — Мама готовит лучше всех.              Миссис Уизли покраснела от удовольствия, а потом, повернувшись к Грейс, накрыла ее свободную ладонь своей. Рука была теплая и шершавая от вечной работы, и Грейс поняла: сейчас начнется тот самый разговор, которого она боялась. Сочувствующие взгляды, аккуратные слова, попытки помочь там, где помочь нельзя.              — Я со всем справлюсь, — сказала она автоматически.              — Никто и не просит справляться самой, — заметила Гермиона. — Мы же друзья.              Друзья. Да, друзья. Как объяснить им, что она чувствует себя радиоактивной? Что все, к кому она прикасается, страдают и умирают?              — Знаю, — Грейс отложила ложку. — Просто мне нужно время.              Миссис Уизли только сжала ее ладонь.              — Расскажи про лето, — предложил Рон, явно почувствовав напряжение и пытаясь свернуть в сторону. — Дурсли совсем с ума сошли?              Грейс попыталась улыбнуться.              — Они меня теперь боятся. Думают, что я опасная.              — Ну, технически ты и правда опасная, — заметил Рон с кривой ухмылкой. — Помнишь, как ты Амбридж в лесу уделала? Это было…              — Рон! — одернула его Гермиона.              — Что? Это же правда! — Рон посмотрел на Грейс. — Ты понимаешь, что мы тобой гордимся? За то, что ты сделала. За то, что рискнула всем ради Сириуса.              При имени крестного Грейс сжалась вся, от плеч до пальцев на ногах.              — Рон… — предостерегающе начала миссис Уизли.              — Нет, — Грейс подняла голову. — Он прав. Я рискнула. И из-за этого Сириус мертв.              Никто не заговорил. Тикали часы на стене, потрескивали поленья в камине, где-то наверху скрипнула половица.              — Хорошо, — наконец сказала Гермиона тем голосом, каким отвечала у доски. — Тогда давай обсудим это. Видение тебе подбросили специально, рассчитывая, что ты поверишь. Значит, ошиблась не ты, а тот, кто рассчитывал тебя убить.              — Если бы я не помчалась туда сломя голову…              — То Сириус все равно был бы в опасности, — перебил Рон. — Волдеморт все равно добрался бы до него. Рано или поздно.              — Ты этого не знаешь.              — А обратного не знаешь ты, — сказала Гермиона. — У тебя есть один исход и никакого второго, чтобы с ним сравнить. Ты не можешь считать себя виноватой в том, альтернативы чему не существует.              — Она права, — Рон наклонился вперед и посмотрел на Грейс серьезно, без всякой своей обычной клоунады. — Грейс, ты не можешь винить себя во всем плохом, что происходит в мире.              Миссис Уизли сжала ее руку крепче.              — Сириус сделал свой выбор, дорогая. Он пошел спасать тебя, потому что любил тебя. Ты же не виновата в том, что он тебя любил.              Слезы, которые Грейс держала в себе неделями, прорвались. Она всхлипнула, потом еще, а потом расплакалась — тихо, горько, некрасиво, с текущим носом. Миссис Уизли обняла ее и молчала, просто держала. Рон и Гермиона тоже молчали, но не ушли и не отвели глаз, и это оказалось важнее любых слов.              Может, она и правда не одна.              Когда слезы кончились, осталась пустота, но легкая, как после болезни.              — Спасибо, — прошептала она.              — Всегда пожалуйста, дорогая, — ответила миссис Уизли, гладя ее по волосам.             

***

             Волдеморт проходил мимо зеркала на стене третий раз за вечер, и каждый раз задерживал на отражении взгляд — на долю секунды, как задерживают на приятном, но еще не надоевшем. Темные волосы с проседью у висков, четкая линия скул, глаза цвета хмурого неба. Красивый мужчина лет сорока смотрел на него из глубины старинного стекла. Совсем не тот, кого видели сейчас сидящие за длинным столом Пожиратели смерти.              — Руквуд. — Голос отзывался от каменных сводов малфоевского зала. — Министерство. Мне нужны имена всех, кто работает в Отделе тайн.              Августус кивнул, не поднимая головы.              — Долохов. — Темный Лорд продолжил прогулку, сцепив руки за спиной. — Связи в Визенгамоте. Особенно те, кто голосовал против ужесточения мер безопасности.              — Да, милорд.              В зеркале мелькнула улыбка, достаточно человечная, чтобы показаться в этих стенах чужой. Волдеморт остановился у окна, за которым чернела августовская ночь.              — Белла. — Он не обернулся. — Боунс до сих пор жива?              — К сожалению, милорд. — В голосе Беллатрисы слышалась досада хозяйки, у которой не отстиралось пятно. — Авроры оказались на удивление изобретательны в защитных чарах.              — Исправь это недоразумение.              — Будет исполнено.              Яксли ерзал на стуле. Пий Толстоватый разглядывал собственные руки, поворачивая их к свету. Факелы чадили, и дым собирался под потолком плоским слоем вместе с напряжением.              — Пий, — Волдеморт наконец повернулся к собранию. — «Ежедневный пророк». Мне нужны статьи о героических подвигах министерства. Особенно о том, как успешно они справляются с угрозой.              — Но милорд, — Толстоватый поднял голову, — разве не лучше сеять панику?              — Паника заставляет людей требовать действий. Самодовольство делает их беспечными.              Он проверил в зеркале, как ложится складка у рта, когда говоришь такое, — вышло почти обаятельно.              — Яксли. — Темный Лорд подошел к столу. — Отдел международного магического сотрудничества. Меня интересуют все визиты зарубежных делегаций в ближайшие месяцы.              — Конечно, милорд.              Он остановился позади кресла Снейпа. Тот сидел неподвижно, но по линии плеч было видно, чего ему это стоит.              — Северус. — Голос стал тише. — Ты и так знаешь о своей роли.              Снейп чуть повернул голову и едва заметно кивнул. Черные глаза встретились с красными на долю секунды — этого хватило.              Волдеморт снова начал ходить, размеренно, краем глаза проверяя в стекле, как эта походка выглядит со стороны.              — В этом году, — он говорил медленно, смакуя каждое слово, — мне придется часто отлучаться. Очень часто. Поэтому каждый из вас должен проявить максимум самостоятельности.              Белла нахмурилась.              — Милорд, если позволите вопрос… Куда вы намерены отлучаться? Мы можем помочь?              Он едва сдержал усмешку, вспомнив собеседование неделю назад. Интересно, что подумал бы старик Дамблдор, узнав, как легко его провели? Альбус сидел за своим массивным столом, поглядывал поверх очков-полумесяцев и перелистывал липовые рекомендательные письма, а в лице у него не было ни тени подозрения. Только вежливый интерес и даже некоторое одобрение.              «Ваши познания в области защитной магии действительно впечатляют, мистер Гонт».              Как же это отличалось от ледяного приема, который тот же человек устроил Тому Реддлу сорок лет назад. Тогда старик сидел в том же кресле и смотрел теми же глазами — только настороженно, почти враждебно, чуя неладное и не называя его вслух.              Что изменилось? Имя. И заклинание, скрывающее истину. Знаний он не прибавил и темных флюидов не убавил — просто Дамблдор не мог догадаться, кто перед ним. И сразу эрудиция сделалась достаточной, манеры — безупречными, рекомендации — убедительными.              Предрассудки. Одни только предрассудки помешали старому дураку взять его на работу тогда. А теперь он сам распахнул двери замка и пригласил волка в овчарню.              — Туда, где меня меньше всего ждут увидеть, Белла.              Он коснулся зеркала кончиками пальцев, и отражение подняло руку навстречу — секунда в секунду, без опоздания, как и положено чужому телу, ставшему своим.              — Магия, — прошептал он, — гораздо глубже, чем полагает большинство волшебников. Гораздо изощреннее. А теперь идите, — голос вернулся к командным ноткам, — у каждого из вас есть работа.              Пожиратели поднимались со стульев, кланялись и исчезали один за другим в зеленом пламени. Пахло серой и жженым порохом.              — Белла, — остановил он ее у самого камина. — Задержись.              Она замерла с протянутой к горшочку рукой. В зеленоватом свете лицо у нее казалось еще бледнее обычного.              — Подойди ко мне. — Он заговорил мягче, чем во время собрания. Белла всегда отзывалась на такие перепады: слишком хорошо знала разницу между его гневом и благосклонностью.              Она повернулась медленно. Каблуки цокали по камню, и в пустом зале этот звук казался одиноким.              — Милорд. — Она остановилась в нескольких шагах, опустив глаза.              Классическая поза покорности. Но мышцы шеи у нее были напряжены, и грудь под темной тканью поднималась чаще, чем следовало.              — Взгляни на меня.              Белла подняла глаза, и он поймал в них ту самую растерянность, на которую рассчитывал. Она чувствовала, что что-то изменилось, и не могла понять что. Заклинание Тайны работало безупречно: оно блокировало не только знание, но и интуицию.              — Я жду, что ты присмотришь за всеми, пока я буду в Хогвартсе.              — Конечно, милорд. — Кивок, но голос дрогнул. — Но… в Хогвартсе? Как это возможно?              Он снова подошел к зеркалу. Томас Гонт смотрел на него из глубины — спокойный, уверенный, притягательный. Совершенное оружие для совершенного плана.              — Я понял, Белла, — сказал он, изучая свое новое лицо, — что некоторые задачи требуют близости.              Дыхание у нее изменилось, и он это отметил.              — Нельзя изучить врага на расстоянии. Нельзя найти слабости, не видя их каждый день.              — Грейс Поттер, — прошептала она.              Умная девочка. Всегда быстро схватывала суть.              — Именно. Она ускользает от каждого покушения, точно ее хранит сама судьба.              Он повернулся к Белле и отметил, как расширились у нее зрачки. Страх мешался в них с чем-то еще — с восхищением его дерзостью, надо полагать.              — Но судьба не защитит ее от того, кто будет рядом каждый день. Кто изучит каждую ее привычку, каждый страх, каждую слабость.              Белла смотрела на него с тревогой, и это было неожиданно: обычно она принимала его планы с безоговорочным восторгом.              — Милорд, это… это невероятно опасно. Дамблдор…              Беспокоится за него. Трогательно.              — Дамблдор, — он улыбнулся именно той улыбкой, которую отрабатывал перед зеркалом: человеческой, обаятельной, полной уверенности. — Дамблдор сам пригласил меня в свой замок.              На ее лице мелькнули испуг и непонимание, и это его устроило.              — Я овладел магией глубже, чем любой из ныне живущих. — Он позволил голосу упасть почти до шепота; Белла всегда таяла от такого тона. — Узри же перед собой Томаса Гонта.              Древняя магия откровения, позволяющая Хранителю тайны показать избранному скрытую истину. Он ощутил, как невидимые нити коснулись ее сознания, как дрогнул вокруг нее воздух. И тогда она увидела то же, что видел в зеркале он сам.              Белла ахнула и рухнула на колени так резко, что коленные чашечки стукнули о камень, и этот стук был лучшим, что он услышал за вечер.              — Милорд, — голос дрожал, — вы… вы великолепны.              Он подошел ближе, наслаждаясь произведенным эффектом. Белла всегда была красива в своем преклонении, но сейчас в ней появилось новое — растерянность.              — Нет, — быстро добавила она, когда он поддел пальцами ее подбородок. Кожа горячая, пульс частый. — Вы всегда великолепны, милорд. Но сегодня… сегодня особенно.              Слова у нее путались, щеки рдели. Томас Гонт действовал на женщин совсем иначе, чем змеелицый Темный Лорд. Что ж, это можно использовать.              — Ты готова послужить мне, Белла? — Он сделал голос почти нежным.              — Всегда, — выдохнула она.              В этом слове было куда больше обычной преданности. Руки у нее дрожали, и смотрела она снизу вверх уже не только на господина.              Ее пальцы потянулись к его брюкам, нащупали пояс, скользнули ниже к ширинке…              Он усмехнулся. Белла всегда понимала его с полуслова и всегда была готова служить любым способом.