Часть 7. Воспоминания

      Каменная горгулья скрипнула, поворачиваясь на постаменте, и открыла проход к винтовой лестнице. Приглашение к директору пришло внезапно, и всю дорогу наверх Грейс перебирала, чего от него ждать; догадки кончились раньше ступенек. Дубовая дверь была такой тяжелой, что стучать в нее пришлось бы обеими руками.              — Входите, — сказал Дамблдор прежде, чем она успела поднять кулак.              В кабинете топили. Огонь бросал золотые полосы на корешки книг и на расставленные по столикам серебряные приборы, те жужжали и пускали струйки дыма, каждый в своем ритме. Портреты бывших директоров дремали, кто-то похрапывал, кто-то устраивался в раме поудобнее, повернувшись к зрителям спиной. Фоукс на жердочке перебирал перья и время от времени ронял в эту дремоту две-три ноты.              Дамблдор поднялся из-за стола.              — Присаживайся, Грейс. Лимонную дольку? Или, быть может, шоколадную лягушку?              — Нет, спасибо, профессор.              Она села, и старая бархатная обивка вздохнула под ней. Дамблдор устроился напротив, сложив руки на столешнице. Вблизи он выглядел старше, чем из-за преподавательского стола: у уголков глаз набежали морщинки, и обычной искорки в них не было.              — Как проходит начало учебного года, моя дорогая?              — Пока неплохо.              — Хорошо, хорошо. — Он тронул пальцем самопишущее перо, замершее над пергаментом. — Трансфигурация у профессора МакГонагалл дается легко?              — Да, мне нравится превращать одни предметы в другие. Правда, иногда получается не совсем то, что задумано.              — Даже самые опытные волшебники порой удивляются последствиям своих заклинаний. — Он подцепил ногтем печать на конверте, лежавшем сверху, но так и отложил его нераспечатанным. — А углубленные зелья?              — Профессор Снейп, как обычно, требователен. Но у меня неожиданно начало получаться.              — Иногда все, что требуется, — капля вдохновения.              Он встал и подошел к столику в углу.              — Чаю, моя дорогая?              — Чаю было бы хорошо, спасибо.              Взмах палочки — и на столике оказался чайный сервиз, из такого тонкого фарфора, что почти пропускал свет. Запахло бергамотом.              — Молоко? Сахар?              — Немного молока, пожалуйста.              Он налил две чашки, добавил в ее молока и подал. Фарфор был теплым и гладким под пальцами, и Грейс держала чашку обеими руками, хотя в кабинете было достаточно тепло.              — Как тебе новый профессор Защиты от Темных Искусств? Насколько я помню, это твой любимый предмет.              — Хорошо, — она помедлила, подбирая слова. — Новый профессор… интересный.              Дамблдор поднес чашку к губам и не сразу отпил.              — Да, профессор Гонт весьма компетентен в своей области. Надеюсь, его методы преподавания тебе подходят?              — Вполне. Он заставляет думать, а не заучивать теорию.              Дамблдор покивал и занялся вазочкой со сладостями, перебирая обертки в поисках самой аппетитной. Чай остывал. Грейс отпила еще, вернула чашку на блюдце и все-таки спросила:              — Профессор, зачем вы меня позвали?              — Не только для светской беседы, хотя нашим разговорам я всегда рад. — Он отставил свою чашку и встал. — Есть кое-что, что тебе следует знать.              Из высокого шкафа в углу он достал неглубокую каменную чашу с рунами по краю. Серебристая субстанция внутри переливалась и вихрилась сама собой, как вода, в которой кто-то только что помешал.              — Ты уже знакома с Омутом памяти. — Чаша опустилась на стол между ними. — То, что я собираюсь показать, поможет понять природу нашего противника. Прошлое Тома Реддла — ключ к пониманию лорда Волдеморта.              Грейс сжала подлокотник и почувствовала, как подается под ногтями старый бархат.              — Почему вы решили показать это мне?              — Потому что некоторые вещи нельзя вычитать из книг. — Дамблдор снял очки и протер их краем мантии. — Их нужно увидеть. Мы отправляемся в путешествие.              Она поднялась. От чаши тянуло холодком, как от погреба, а серебро внутри не стояло на месте ни секунды.              — Профессор, что именно мы увидим?              Дамблдор положил руку ей на плечо — так легко, что вес почти не чувствовался.              — Мальчика, который стал чудовищем.              Он сказал это без выражения, и все-таки, когда Грейс подняла голову, он стоял, положив пальцы на край чаши, будто придерживал ее, чтобы не расплескать.              — Готова?              Она кивнула. Поверхность коснулась лба, серебристый водоворот проглотил кабинет, а потом под ногами оказалась твердая земля.              Старая лондонская улица. Колеса телег тяжело стучали по булыжнику, из труб валил черный дым, пахло углем и чем-то кислым — так пахнет нищета, въевшаяся в стены. Женщины в длинных юбках и потертых шалях шли быстро, не поднимая головы, мужчины в засаленных кепках стояли группами у дверей пабов и никуда не шли вовсе, а посреди всего этого, в пурпурном бархатном костюме с золотыми пуговицами, до нелепости ярком для такой улицы, стоял молодой Дамблдор. Каштановые волосы блестели на тусклом солнце, борода была подстрижена аккуратно, и ни один прохожий на него не оборачивался, будто на нем висело заклинание, отводящее взгляд. Грейс обернулась в другую сторону: там был ее собственный директор, седой и в мантии, и рядом с двойником он выглядел как человек, переживший свой костюм.              — Красивый пиджак, профессор, — шепнула она, но Дамблдор только мотнул головой и показал ей следовать за своим двойником.              Через чугунные ворота они вошли в пустой двор перед серым зданием с решетками на окнах и облупившейся краской. Над входом висела потемневшая табличка: «Приют для детей-сирот Вул». Грейс шла все медленнее, хотя торопиться было некуда: ни один из них двоих не мог здесь ни на что повлиять.              Молодой Дамблдор постучал. Открыла неряшливая девица в грязном сером фартуке и мятом чепце, оглядела гостя с ног до головы и задержалась на бархате.              — Миссис Коул! — завопила она через плечо. — К вам гость!              Появилась худая женщина средних лет с изможденным лицом — не злым, просто уставшим от бесконечных проблем. Темные круги под глазами, дешевое платье, аккуратно заштопанное в нескольких местах.              — Мое имя — Альбус Дамблдор, — представился молодой профессор, снимая шляпу. — Я присылал вам письмо.              — Ах да… проходите, пожалуйста.              Кабинетик был беден, но чист: старая дубовая мебель, потертая и все же местами отполированная, стопки бумаг, полки с пыльными гроссбухами. Здесь пытались навести порядок из хаоса, и на тот вечно не хватало или денег, или рук. На подоконнике стояла увядшая герань.              — Я пришел поговорить о будущем Тома Реддла, — сказал Дамблдор, усаживаясь на шаткий стул.              Разговор потек как положено: он объяснял про школу, миссис Коул задавала вопросы и глядела недоверчиво. Потом профессор незаметно взмахнул палочкой над простым листком бумаги, тот превратился в удостоверение — и женщина сразу успокоилась.              Сила бюрократии.              — Не могли бы вы рассказать о прошлом Тома? — попросил он, когда миссис Коул налила себе первый стакан джина.              История матери Тома была печальной и обыкновенной для тех лет: девушка пришла в приют в канун Нового года и умерла сразу после родов. Еще одна брошенная женщина, еще один нежеланный ребенок.              — Мальчик-то со странностями, — призналась миссис Коул, допивая очередную порцию. Розовые пятна выступили у нее на щеках, но взгляд оставался ясным. — Он пугает других детей.              Дамблдор не стал расспрашивать, и Грейс видела, чего ему это стоило.              — Кролик Билли Стаббса… повесился на стропилах. Том, конечно, сказал, что он этого не делал, но кролик ведь не сам повесился, правда? — Она отхлебнула еще. — А после того случая в пещере Эми Бенсон и Деннис Бишоп были словно пришибленные. Что-то там произошло, я уверена.              Они вышли из кабинета и поднялись по каменной лестнице с облупившимися перилами. Сироты в одинаковых серых курточках и заплатанных чулках сновали по коридорам — бледные, не окликавшие друг друга. Пахло кипяченой капустой и карболкой. Дети расступались перед миссис Коул, не поднимая головы, и снова смыкались за ее спиной.              Миссис Коул постучала в одну из дверей.              — Том, к тебе гости.              Комната была крошечной: платяной шкаф, железная кровать с продавленным матрасом, окошко, сквозь которое едва пробивался дневной свет. Краска на стенах облупилась, в углу темнело пятно сырости, в маленькой чугунной печке тлели два-три уголька. На кровати с книгой в руках сидел темноволосый мальчик с бледной кожей. Красивый — красотой мраморной статуи, к которой не хочется прикасаться. Разрез темных глаз, форма губ: это лицо Грейс уже видела, тогда оно принадлежало юноше, вылезшему из дневника, и было старше на несколько лет.              Мальчик держался с достоинством, которое не имело никакого отношения к этой комнате. Так же она сама старалась не показывать вида, укладываясь спать в чулане под лестницей.              — Здравствуй, Том, — сказал Дамблдор, протягивая руку.              Мальчик помедлил, но руку пожал, разглядывая гостя: враг или нет.              — Я профессор Дамблдор.              — Профессор? Доктор? Зачем вы пришли? Это она вас пригласила посмотреть меня? — Том кивнул на дверь, за которой скрылась миссис Коул.              — Нет.              — Я вам не верю, — сказал Реддл резко. — Говорите правду!              Прозвучало как приказ — властно, требовательно, взрослым голосом изнутри детского. Дамблдор не поддался, только поправил манжету.              — Я работаю в школе под названием Хогвартс. Пришел предложить тебе учиться у нас.              Том вскочил с кровати и отшатнулся.              — Не обманывайте! Вы из сумасшедшего дома! Я никуда не поеду! Я ничего не сделал Эми Бенсон и Деннису Бишопу!              Он защищался, и защищаться ему было нечем, кроме крика: за него в этом приюте не заступился бы никто.              — Хогвартс — не дом для сумасшедших, — терпеливо сказал Дамблдор. — Это школа волшебства.              Том застыл. Лицо у него стало пустым, и только глаза продолжали метаться по гостю.              — Волшебства? — прошептал он.              — Совершенно верно.              — Так это… это волшебство — то, что я умею делать?              — Что именно ты умеешь делать?              Он задышал чаще, румянец пополз от шеи к впалым щекам.              — Могу передвигать вещи, не прикасаясь к ним. Могу заставить животных делать то, что я хочу. Если меня кто-нибудь разозлит, я могу сделать так, что с ним случается что-нибудь плохое. Могу сделать человеку больно, если захочу.              Ноги у него подогнулись. Он сел на кровать и спрятал дрожащие руки под колени.              — Я знал, что я не такой, как все. Знал, что я особенный. Всегда знал.              Грейс тоже знала. Тоже чувствовала внутри эту силу — как она поднимается и требует выхода, когда Дадли загоняет в угол, когда тетя Петунья кричит на весь дом. Понимание вышло острым и неприятным, и отделаться от него не получалось.              — Ты волшебник, — подтвердил Дамблдор.              Том поднял голову, и его лицо изменилось. Радость, дикая и исступленная, перекроила красивые черты в грубые, почти звериные.              — Вы тоже волшебник?              — Да.              — Докажите! — потребовал он тем же приказным тоном.              Дамблдор поднял брови, но палочку достал и направил на шкаф в углу. Тот вспыхнул. Том вскрикнул и кинулся к нему, пламя тут же погасло, и вот шкаф стоит целый и невредимый, даже без копоти на дверце.              — Когда я получу такую? — спросил мальчик. Руки он держал перед собой, и пальцы у него сжимались и разжимались сами по себе.              — Все в свое время. По-моему, из твоего шкафа что-то рвется наружу. Открой дверцу.              Изнутри и правда доносилось дребезжание. Вот теперь на лице Тома мелькнул страх. Он нехотя подошел и распахнул дверцу: на верхней полке тряслась и гремела маленькая картонная коробка.              — Достань ее. В ней есть что-нибудь такое, чему не положено быть у тебя? — спросил Дамблдор.              Том помолчал, прикидывая, чем обернется каждый из ответов.              — Да, наверное, есть, сэр.              — Открой.              Он вытряхнул содержимое на кровать: игрушка йо-йо, серебряный наперсток, губная гармоника. Самые обычные вещи, и все чужие.              — Ты вернешь их владельцам и извинишься, — спокойно сказал Дамблдор. — В Хогвартсе воровства не терпят.              Том кивнул, не смутившись.              — У меня нет денег, чтобы покупать вещи, — сообщил он прямо.              Дамблдор протянул кожаный мешочек. Том взял его, не поблагодарив, и вытряхнул на ладонь золотую монету.              — Где продаются книги заклинаний?              — В Косом переулке. Я помогу тебе найти все, что нужно…              — Вы пойдете со мной?              — Безусловно, если ты…              — Не нужно, — перебил Том. — Я привык все делать сам.              Сказано это было без обиды и без вызова — как о деле давно решенном и не подлежащем обсуждению.              Дамблдор объяснил, как добраться до Косого переулка, и уже собирался уходить, когда Том сказал:              — Я умею говорить со змеями. Это обычная вещь для волшебника?              — Нет, необычная, — ответил Дамблдор не сразу. — Но это встречается.              Они смотрели друг на друга, мужчина и мальчик, и ни один не собирался отводить взгляд первым.              — До свидания, Том. До встречи в Хогвартсе.              — Он поверил гораздо быстрее, чем я, — пробормотала Грейс, глядя, как спина молодого Дамблдора исчезает в дверях. — Когда вы сказали ему, что он волшебник. Я Хагриду поначалу не поверила.              — Реддл был вполне готов поверить, что он особенный. — Директор пропустил своего двойника мимо и остался стоять к нему спиной.              — А вы уже знали тогда?..              — Знал ли я, что вижу перед собой самого опасного темного волшебника всех времен? Нет. Но он меня заинтриговал, и в Хогвартс я вернулся с намерением внимательно за ним приглядывать.              Грейс молчала. Маленький Том в своей убогой комнате не тянул на чудовище — просто одинокий ребенок, который не понимал, что с ним происходит, и на всякий случай никого к себе не подпускал.              — Профессор, — сказала она наконец, — у него никого не было.              Дамблдор изучал ее лицо поверх полулунных очков. Старик замечал слишком много.              — Ты видишь в нем себя?              — Да, — призналась она. — Приют… У Дурслей было не намного лучше. Он тоже знал, что отличается от других. Тоже не понимал почему.              — И все же, — сказал Дамблдор, — ты выбрала совсем другой путь. Как ты думаешь, почему?              Ответ нашелся не сразу.              — Наверное, потому что у меня появились друзья. Люди, которым я не безразлична. А ему никто не показал, что такое любовь.              — Именно. Но помни, Грейс: обстоятельства объясняют, а не оправдывают. Том Реддл сделал свой выбор, как ты сделала свой.              Воспоминание растворилось, но кабинет вернуться не успел — на его месте сразу оказалось другое.              Проселочная дорога под летним небом, ясным и синим, как незабудка. Вдоль пути тянулись высокие изгороди, гудели пчелы, пахло жимолостью и нагретой пылью. В нескольких метрах впереди стоял невысокий полный человек средних лет в полосатых гетрах, коричневом сюртуке поверх трико и котелке, малом ему на размер. Круглое лицо блестело от пота; он то и дело поправлял пенсне.              — Это Боб Огден из Министерства, — пояснил Дамблдор. — Сотрудник Отдела магических происшествий и катастроф.              Огден разбирал надпись на деревянной табличке, торчавшей из колючих кустов. Они с Дамблдором пошли за ним мимо указателя на Литтл-Хэнглтон. Дорога сузилась до проселка между запущенными изгородями, где репейник и крапива стояли в человеческий рост, и привела к темной рощице. Среди тесно сгрудившихся стволов пряталась хибарка, заросшая мхом, с осыпающейся черепицей и дырами в крыше; крапива тянулась к ее грязным окошкам. Жить в таком доме было нельзя — и все же одно из окон распахнулось, выпустив струйку дыма.              Огден шел настороженно, оглядываясь через шаг. К двери был прибит труп змеи. С ближайшего дерева спрыгнул человек в лохмотьях: грязные волосы неопределенного цвета, косящие глаза, нехватка нескольких зубов, нож в одной руке и волшебная палочка в другой.              — Вас сюда никто не звал, — прошипел он.              Грейс поняла его. Огден не понял ничего и продолжал нервно объяснять про Министерство магии, а оборванец размахивал оружием все ближе к его лицу. Что-то хлопнуло, и Огден оказался на земле, а из носа у него потекла желтая жижа.              — Морфин! — раздался новый голос.              Из дома вышел пожилой человек, широкоплечий и длиннорукий, похожий на старую мощную обезьяну. Одет он был не лучше сына: рваные штаны, засаленная рубаха без пуговиц, босые ноги в грязи.              — Из Министерства, значит? — Он поглядел на Огдена сверху вниз. — Получили по роже, так, что ли?              Чиновник поднялся и вытер лицо, а старик усмехнулся и пошел в хижину. Разговор внутри быстро свернул с дела на родословную: Гонт хвастался происхождением и совал Огдену под нос золотое кольцо с черным камнем, заскорузлое от грязи.              — Это принадлежало Певереллам! Знаете, сколько мне предлагали за эту вещицу?              Потом он сгреб дочь за горло и вытянул у нее из-под ворота золотой медальон.              — Эта вещь принадлежала Слизерину! Салазару Слизерину! Мы — его единственные потомки!              Меропа стояла у закопченной печки в сером платье, залатанном в нескольких местах, бледная, с косящими глазами и волосами, которые давно ничем не мыли. Она не вырывалась. Отец держал ее за горло привычно, не глядя, как берутся за ручку кастрюли, а она свободной рукой отскребала с печного бока присохшую кашу и ждала, когда он договорит.              Гонт называл дочь сквибом и объяснял Огдену, чего она стоит. Меропа уронила горшок, не сумела починить его магией с первого раза, и отец наорал на нее так, что она вжалась в стену, будто хотела просочиться сквозь камень.              Через открытое окно донеслось звяканье сбруи, конский топот и голоса.              — Боже, просто смотреть больно на эту лачугу! — сказал звонкий женский голос. — Неужели твой отец не может распорядиться, чтобы ее снесли, Том?              — Она нам не принадлежит, — ответил молодой мужчина чопорно. — Этот дом старого бездельника по имени Гонт и его детей. Сын абсолютно ненормальный…              Девушка рассмеялась — мелодично и беззаботно. Морфин зашипел и повернулся к окну.              — Сиди на месте, — предостерег отец на змеином языке.              — Том, может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, там кто-то прибил к двери змею?              — Господи, так и есть! Не смотри туда, Сесилия, любимая.              — «Любимая», — повторил Морфин, глядя на сестру. — Слышишь, он назвал ее «любимая». Все равно он не будет твоим.              Меропа побелела так, что Грейс шагнула к ней — бесполезно, конечно.              — Что ты сказал, Морфин? — сурово спросил Гонт.              — Она заглядывается на этого маггла. Вечно торчит в саду, когда он проезжает мимо. А нынче ночью высунулась в окошко, все поджидала, когда он поедет домой.              — Моя дочь мечтает о мерзком грязном маггле? — страшным голосом спросил Гонт.              Меропа затрясла головой, прижимаясь к стене.              — Ну да я его достал, отец! — засмеялся Морфин. — Покрылся сыпью с ног до головы твой красавчик, а, Меропа?              — Ах ты, гнусная бездарь, сквиб несчастная, осквернительница крови! — заревел Гонт и снова схватил дочь за горло.              — Не смейте! — закричали Грейс и Огден одновременно.              Огден поднял палочку:              — Релашио!              Гонта отбросило назад, Морфин с ревом кинулся на него с ножом и палочкой.              — Достаточно, — сказал Дамблдор.              Серебристый водоворот поднял их и выбросил обратно в кабинет. Грейс обнаружила, что стоит на ковре и дышит так, будто бежала.              — Что стало с Меропой? — спросила она, едва вернулся голос.              — О, она тогда выжила. — Дамблдор сел за стол. — Огден пришел обратно с подкреплением, Морфина и Марволо арестовали. Морфину дали три года Азкабана, Марволо — шесть месяцев.              — Марволо? Так этот старик…              — Дедушка Волдеморта, да. Марволо, его сын Морфин и дочь Меропа были последними из семьи Гонтов, известной своей неуравновешенностью и жестокостью. Родственные браки из поколения в поколение, растраченное фамильное богатство… К концу Марволо жил в нищете, обладая лишь скверным характером, фантастической гордыней и парой драгоценностей.              — Выходит, Меропа… — Грейс подалась вперед. — Она мать Волдеморта?              — Мать, — подтвердил Дамблдор. — А заодно мы увидели и его отца — того маггла на лошади. Том Реддл-старший, к которому Меропа воспылала страстью.              — И они поженились? — недоверчиво спросила она.              — Не забывай, что Меропа была чародейкой. Когда отца и брата заключили в Азкабан, она впервые осталась одна и на свободе. Подумай, какими способами она могла заставить Тома Реддла забыть свою спутницу и влюбиться в нее.              — Приворотное зелье?              — Я думаю, именно так. Несложно было предложить ему стакан воды в жаркий день. Через несколько месяцев после той сцены жители деревни стали свидетелями скандала: сын местного сквайра сбежал с дочерью бродяги.              Грейс молчала. История делалась все темнее и все запутаннее, и в ней оставалась одна вещь, которую она не могла отложить в сторону: что бы Волдеморт ни творил теперь, начинался он с ребенка, рожденного от отчаяния и принуждения. А потом ее догнала другая мысль.              — Профессор, — сказала она медленно, — новый преподаватель. Профессор Томас Гонт. Он носит ту же фамилию.              Дамблдор отставил чашку.              — Да, я заметил это совпадение.              — Но он же не может быть связан с… с этими людьми? Марволо сказал, что они последние в роду. И потом… профессор Гонт образованный, воспитанный. Он не похож на…              Закончить она не сумела: перед ней стояли косящие глаза Морфина и босые грязные ноги его отца.              — Возможно, он дальний родственник, — ответил Дамблдор. — Ветвь семьи, которая не опустилась так низко.              — Так ведь бывает? Когда одна часть рода процветает, а другая…              Она замолчала, поймав странное выражение в глазах Дамблдора. Что-то почти скорбное.       — Это все, безусловно, познавательно, но… — Грейс обхватила себя за плечи; в кабинете по-прежнему горел очаг, но это не согревало. — Зачем вы мне это показали?              Дамблдор подошел к серебряному прибору на полке. Внутри вращались тонкие механизмы, жужжа на одной ноте.              — Чтобы ты поняла природу нашего врага, — сказал он, не оборачиваясь. — Том Реддл унаследовал от Гонтов не только кровь Слизерина, но и их гордыню, их презрение ко всем, кого они считали ниже себя. В отличие от родственников, он обладал умом и обаянием.              — И магической силой.              — Да. Опасное сочетание. — Он повернулся. — Но есть кое-что важнее. Том обрел то, что многие темные маги искали всю жизнь, — истинное бессмертие.              — Бессмертие? — Грейс выпрямилась. — Философский камень? Но он же уничтожен, я сама…              — Ничего столь чистого, — сказал Дамблдор и вернулся в кресло. Лицо у него стало почти суровым. — Ты знаешь, что означает слово «крестраж»?              Грейс покачала головой.              — Это темный магический артефакт. Предмет, в который волшебник помещает часть своей души, чтобы обрести бессмертие. Пока крестраж цел, человек не может умереть по-настоящему.              — А как… как часть души попадает в предмет?              — Через убийство. — Он не стал смягчать формулировки. — Убийство расщепляет душу, разрывает ее на части. Это противоестественно и отвратительно, но некоторые идут на это ради власти над смертью.              Грейс поставила почти пустую чашку, потому что фарфор в руках начал постукивать о блюдце. Кто-то садится, обдумывает, решает — и калечит собственную душу, как режут пирог.              — И Волдеморт такое сделал?              — Не однажды. Несколько раз. — Дамблдор сложил руки домиком перед лицом. — Этим летом мне удалось разыскать профессора Слагхорна, бывшего декана Слизерина, который преподавал Тому в Хогвартсе. Я убедил его поделиться со мной одним очень важным воспоминанием. Исходя из него, я полагаю, что Том разделил душу на семь частей: шесть крестражей и та, что осталась в его теле.              — Семь — магическое число, — пробормотала Грейс.              — Именно. Том всегда любил символизм. — Дамблдор взял со стола леденец и принялся рассеянно разворачивать обертку. — Один крестраж ты уже уничтожила. Дневник Тома Реддла.              — Он тек, — сказала Грейс раньше, чем решила, стоит ли говорить. Тоненькая книжка в черной обложке лежала у нее в памяти так же тяжело, как лежала тогда в руках. — Когда я проткнула его клыком, из дыры пошли чернила, много, как кровь из носа, и страницы вздулись. И он кричал, профессор. Книжка кричала. — Она сцепила пальцы. — Значит, его достаточно проткнуть? Ножом, гвоздем — чем угодно?              — Если бы все было так просто. — Дамблдор отложил леденец, не развернув до конца. — Клык василиска — один из немногих ядов, против которых магия бессильна. Крестраж уничтожается только тем, что делает предмет невосстановимым. Ты, сама того не зная, воспользовалась одним из трех известных мне способов, и он же самый редкий.              — То есть везение.              — То есть василиск, — сказал Дамблдор. — Везение обычно так и выглядит задним числом. И я уверен, что кольцо Гонтов — другой крестраж. Но есть проблема. Когда я отправился летом в их старую хижину за ним, то нашел там пустую шкатулку. Защитные чары были сняты профессионально, без следов взлома.              — Кто-то вас опередил?              — Сам Волдеморт. Он забрал свой крестраж — но зачем? Такие вещи прячут и оставляют лежать, а не носят с собой.              — Может быть, он собирался перепрятать?              — Возможно. Есть и другое объяснение. — Дамблдор взял со стола тонкую книгу в потертом переплете. — Кольцо Гонтов — не просто крестраж. Я подозреваю, что черный камень в его оправе — один из Даров Смерти.              — Даров Смерти?              — Древняя легенда о трех магических предметах, которые якобы дают власть над смертью. — Он открыл книгу и показал ей страницу с иллюстрацией. — Бузинная палочка, Камень Воскрешения и Мантия-невидимка.              Рисунок был простой, почти детский: палка, камень, плащ. Грейс придержала страницу пальцем, чтобы он не закрыл книгу.              — Тогда он может их вернуть. Всех, кого убил. Себе в услужение.              — Призвать тени. Мертвых не возвращают, Грейс, их только тревожат — и обычно платят за это дороже, чем рассчитывали. — Дамблдор все-таки закрыл книгу, вместе с ее пальцем, и подождал, пока она уберет руку. — Но для человека, одержимого идеей победить смерть, разница между тенью и живым несущественна. Том мог забрать кольцо именно ради камня. Хотя с какой целью, остается загадкой.              — И что мы будем делать? — спросила она.              — Искать оставшиеся крестражи. И готовиться. — Он посмотрел на нее серьезно. — Том становится все менее предсказуем, а непредсказуемый враг — самый опасный.              Огонь в камине догорал, тени на стенах вытянулись и стали дергаными. Грейс сидела, зажав ладони между коленями, и пробовала уложить в голове расщепленную душу, шесть спрятанных предметов и камень, вызывающий мертвых. Ничего не укладывалось.              — Ночь — неважное время для таких размышлений, — сказал Дамблдор. — Тебе нужен отдых. То, что ты сегодня узнала, требует времени.              Она поднялась. Колени держали плохо, и до двери пришлось идти медленнее, чем хотелось бы.              — Профессор, — остановилась она на пороге, — а вы знаете, где остальные крестражи? Что они из себя представляют?              Дамблдор пошевелил угли взмахом палочки, и они осыпались с тихим шорохом.              — Не все, — сказал он наконец. — Но кое-какие догадки у меня есть. Спокойной ночи, Грейс.              Дверь за ней закрылась сама. В коридоре горели редкие факелы, и от их танцующего света привычные ниши и повороты сделались чужими. Грейс побрела было к гриффиндорской башне, но остановилась у высокого окна и прислонилась лбом к стеклу. На улице было темно по-настоящему: новолуние, ни луны, только звезды и желтые пятна замковых окон на траве. Где-то там был Волдеморт со своими крестражами и планами, которые никто не мог угадать. Дыхание оставляло на стекле туманные пятна, они медленно съеживались и исчезали, и она дышала снова, чтобы посмотреть, как они исчезнут еще раз.              Дамблдор говорил о безумии и о смерти тем же тоном, каким предлагал лимонную дольку. А несколько дней назад Гермиона сказала в общей комнате: «Что-то в нем не так, Грейс. Я не могу объяснить, но… И Дамблдор при нем говорит вполовину тише». Тогда Грейс отмахнулась. Теперь у нее была фамилия, знания темной магии сверх всякой школьной программы и то, как осторожно директор выбирал слова, говоря о новом преподавателе.              — Довольно поздно для прогулок по замку, мисс Поттер.              Грейс обернулась. По коридору к ней шел профессор Гонт. При свете факела его лицо казалось особенно выразительным — высокие скулы отбрасывали четкие тени. Он был одет в элегантную черную мантию, каждая складка которой лежала безупречно даже в это время суток.              — Профессор Гонт. Я не слышала ваших шагов.              — Привычка ходить тихо, — сказал он. — Полезная в таком старом замке. Стены здесь любят подслушивать.              Он говорил вежливо, почти дружелюбно, и все-таки под этим было что-то еще — насмешка или предупреждение, она не разобрала.              — А что привело вас к директору в такое время? Надеюсь, не проблемы с учебой?              — Нет, просто… личная беседа.              — Ах, личная. — Он подошел ближе, и она почувствовала слабый запах дорогого одеколона. — Дамблдор любит личные беседы. Особенно с выдающимися ученицами.              Вблизи что-то в его лице зацепило и не отпускало: разрез глаз, линия губ, привычка держать подбородок чуть выше, чем нужно. Она уже видела это сегодня — и не смогла вспомнить где. За вечер перед ней прошло слишком много чужих лиц, и все они приходились друг другу родней.              Во рту стало сухо, и вопрос она задала раньше, чем подумала.              — Профессор, можно у вас кое-что спросить?              — Разумеется. — Он чуть развел руками. — Я всегда готов отвечать на вопросы среди ночи.              Грейс вдохнула поглубже.              — Вы знакомы с Волдемортом?              Он не удивился. Совсем.              — Как необычно, — протянул он. — Большинство людей избегают произносить это имя вслух.              — Вы не ответили.              — Не ответил. — Он шагнул в сторону, к нише, и оперся о подоконник, точно разговор обещал занять время. — А должен? Что натолкнуло вас на мысль, будто я знаком с Темным Лордом?              — Я не уверена, — честно сказала она. — Просто иногда кажется, что вы знаете больше, чем говорите.              — Дурная привычка преподавателя, — согласился Гонт. — Она у нас у всех.              В неровном свете факела глаза у него казались черными.              — Мисс Поттер, неужели вы думаете, что человек, знакомый с лордом Волдемортом, стал бы работать в Хогвартсе под носом у Дамблдора?              Разумно, почти с укором — и опять вопрос вместо ответа.              — Знакомство бывает разным, — пробормотала она. — Я вот с ним, к своему сожалению, встречалась.              — Верно. — Он помолчал, будто тоже об этом сожалел. — А мне не довелось. Хотя, знаете, Темный Лорд — фигура весьма… интригующая. С точки зрения академического интереса, разумеется.              — Интригующая?              — Несомненно. Представьте: человек, обладающий такой силой, что одно упоминание его имени заставляет людей дрожать. Разве это не достойно изучения?              Он говорил о Волдеморте, словно о великом ученом или художнике, чьи работы жаль видеть плохо освещенными.              — Профессор, этот человек — убийца.              — О да, — согласился Гонт охотно. — Цезарь тоже был убийцей. И Александр Македонский. История полна людей, которые не останавливались перед жестокостью ради своих целей.              — Вы их оправдываете?              — Оправдываю? — Он засмеялся коротко и без всякого зла. — Мисс Поттер, я лишь отмечаю, что мир редко бывает черно-белым. Даже самые темные фигуры могут обладать… впечатляющими качествами.              Грейс невольно шагнула назад.              — Какими такими качествами?              — Решительностью. Силой воли. Умением добиваться целей, невзирая на препятствия. — Он заговорил ровно, будто разбирал параграф учебника, и заложил руки за спину. — Разве эти черты не достойны изучения?              — Изучения или восхищения?              Он не ответил сразу, и пауза вышла длиннее, чем требовал вопрос.              — Изучения, — сказал он наконец. — Восхищаться я предпочитаю тем, что могу себе позволить. Что до вашего первоначального вопроса, — тон у него сделался светским, — боюсь, мне не посчастливилось лично встретиться с лордом Волдемортом. Хотя… полагаю, это было бы весьма любопытно.              Формально он говорил правду. Каждое слово в отдельности было правдой, но под ней что-то пряталось, и от этого делалось только хуже.              — А теперь, — Гонт элегантно поклонился, — позвольте напомнить, что ученикам не стоит бродить по замку после отбоя. Особенно таким ценным, как вы.              «Ценным» он произнес так, как говорят о вещи, у которой есть владелец.              — Доброй ночи, мисс Поттер.              Он ушел в тень так же бесшумно, как появился, и Грейс осталась одна в коридоре, где факелы догорали через один.              До башни она почти бежала. Имя он произнес вслух дважды и ни разу не запнулся.              Она прошептала пароль Толстой Даме и поднялась в общую комнату. Камин давно погас, диваны пустовали. Грейс села в свое любимое кресло у окна.              А если он на его стороне? Если он Пожиратель смерти?              Безумие, конечно.              За стеклом не было видно ничего, кроме ее собственного отражения, и она просидела в кресле, пока окно не начало светлеть.