Часть 10. Хэллоуин

      Платье было от Джинни, отданное летом: черное, простое, короче, чем Грейс носила, и в талии сидело так, что становилось заметно — талия есть. Она в сотый раз потянула подол вниз. В зеркале спальни стояла шестнадцатилетняя девица в очках, с волосами, которые к вечеру выбивались из любой укладки, и с чужой взрослостью на плечах.              — Перестань дергаться. — Гермиона сидела на краю своей кровати и заплетала тугую косу. — Ты выглядишь прекрасно.              — Я выгляжу как девочка, которая играет в переодевание.              — Ты и есть девочка, которая играет в переодевание. Мы все играем. — Гермиона закрепила косу резинкой и повернулась к подруге. — Только у тебя получается лучше, чем ты думаешь.              Грейс посмотрела на нее через зеркало. Бордовое платье с высоким воротом, рукав до самого запястья: даже на Хэллоуин Гермиона оставалась при своем — практичная, разумная, считающая каждый шаг наперед.              — Странно, что Гонт вообще взялся помогать с праздником. — Гермиона потянулась за туфлями. — Он не из тех, кому интересны студенческие развлечения.              — Ему нравится быть в центре внимания. — Грейс фыркнула, сняла очки, протерла стекла краем простыни. — Видеть восхищенные взгляды своих любимчиков.              — Говоришь так, будто ты не одна из них.              Грейс замерла. Восхищенные взгляды — да, наверное, и она смотрела именно так, когда он показывал сложные заклинания и делал это небрежно, будто отряхивал рукав; другим преподавателям такое давалось с усилием, и то было видно. И на прошлой отработке тоже. Пустой класс, свечи, Гонт напротив с палочкой наготове, заклинание, которое вытягивает силу из атакующего и обращает против него же. Темная магия, как ее понимала Грейс. И хуже всего — что вышло пускай не с первого, но со второго раза: сила текла через палочку ровно, послушно, будто Грейс всю жизнь только этим и занималась.              — Грейс?              Она надела очки, и комната собралась обратно в резкость.              — Ничего. — Грейс отошла от зеркала.              — Грейс, если что-то кажется тебе странным, ты должна рассказать Дамблдору.              — Я не маленькая девочка, которая жалуется директору на строгого учителя. — Она отвернулась к окну. За стеклом стемнело, и в черноте октября стояло ее отражение. — И потом, он прав. Я должна знать эти заклинания. Идет война. Мир не делится на хороших людей и Пожирателей смерти, как говорил Сириус.              Имя крестного царапнуло. Грейс закрыла глаза и переждала, пока отпустит горло.              — Сириус не имел в виду, что ты должна изучать темную магию в шестнадцать лет.              — Волдеморт не станет ждать, пока я состарюсь.              Гермиона подошла, положила руку ей на плечо.              — Тогда почему ты говоришь, что не хочешь?              Грейс открыла глаза и посмотрела на подругу в отражении окна.              — Потому что мне нравится. — Голос сел. — Вот в чем дело, Гермиона. Мне нравится эта сила. Когда магия идет через палочку, когда я делаю что-то темное и опасное — я чувствую себя целой. И это пугает меня сильнее любого злодейского плана Волдеморта. Что, если во мне правда есть его частица и она отзывается на темноту?              Гермиона ответила не сразу. Внизу уже гудели голоса — студенты собирались в гостиной, праздник ждал их, яркий и беззаботный, будто война не стучала в двери каждую ночь.              — Пойдем. — Гермиона сжала ее плечо. — Рон там, наверное, извелся.              Грейс кивнула и в последний раз взглянула в зеркало. Девочка в черном платье смотрела на нее зелеными глазами, слишком усталыми для шестнадцати. Сегодня она попробует забыть. Хотя бы на вечер.              На лестнице платье стесняло шаг — и не только подолом. Каблуки отсчитывали по камню расстояние между той, кем она была утром, и той, кем пыталась стать сейчас. Гостиная встретила теплом камина и Роном, который топтался возле кресел и теребил обкромсанный воротник парадной мантии — той самой, со Святочного бала.              — Может, мне не стоит идти? — Он обернулся к девочкам. — Гонт так нехотя меня пригласил. Я ему не нравлюсь.              — Рон. — Грейс остановилась рядом и поправила ему воротник. — Ты прекрасно показал себя на дуэлях. А на прошлой неделе отбил квоффл так, что он улетел за полполя.              — Это квиддич, а не магия.              — Квиддич — тоже магия. Просто другая.              Гермиона отвернулась к камину слишком быстро. Ревнует?              — К тому же Гонт звал всех желающих, — продолжила Грейс, лишь бы говорить. — Это общий праздник.              — Да, но его клуб будет там в полном составе. Малфой придет?              — Не знаю. — Грейс смотрела в огонь. — А какая разница?              — Гонт с ним странно себя ведет. — Рон нахмурился. — Включил в клуб, а говорит всегда холодно. Не как с тобой или с Гермионой. Скорее как… со мной.              — А как он говорит со мной? — Вопрос вышел ровнее, чем ей хотелось.              — Будто видит в тебе… не знаю, что-то особенное? — Рон повернулся к ней. — Ты же сама говорила, он заставляет тебя учить сложные вещи.              «В ней нет ничего особенного» — так сказал Снейп после того урока, когда она сварила идеальный Напиток живой смерти по записям Принца-полукровки, и возразил ему тогда именно Гонт. Что он в ней видел такого, чего не замечали остальные? Признаваться, что от этого вопроса делается и лестно, и страшно, Грейс не собиралась даже себе.              — С Малфоем он говорит как с препятствием, — сказала Гермиона. — Как с чем-то, что приходится терпеть без всякого удовольствия. Я замечала на уроках.              — Может, потому что он сын Пожирателя смерти, — предположил Рон.              — Тогда зачем вообще брать его в клуб?              — Чтобы держать под присмотром. — Грейс отошла к окну. Во дворе горели фонари, и огни лежали на черной воде озера. — Враг на виду лучше, чем враг в тени.              — Звучит как что-то, что сказал бы сам Гонт.              Грейс обернулась. Рон редко попадал так точно — но это и правда была философия их нового преподавателя: прагматичная, расчетливая, без сентиментальности.              — Может, он и прав. Мы же не знаем, что творится у Малфоя в голове. Лучше видеть, на что он способен, чем гадать.              Она провела пальцем по холодному стеклу и стерла с него собственное дыхание.              — Пойдемте уже. — Рон одернул мантию. — Если я подумаю об этом еще минуту, точно сбегу обратно в спальню.              У портрета Полной Дамы Гермиона придержала ее за предплечье.              — Ты уверена, что с тобой все в порядке? — тихо, чтобы Рон не услышал. — Ты говоришь по-другому. Не как обычно.              Она не отпускала руку и ждала — она всегда ждала дольше, чем было комфортно.              — Устала быть хорошей девочкой. — Грейс усмехнулась. — Иногда хочется быть просто сильной.              — Ты и так сильная.              — Не такая, как могла бы.              Гермиона нахмурилась и уже открыла рот, но Рон вышел в коридор, и оттуда донеслось:              — Вы идете или нет? Я не хочу опаздывать и привлекать внимание!              — Идем.              Грейс шагнула в проем портрета первой. Коридоры замка были полны студентов: смех, возбужденная болтовня, шелест мантий, чьи-то каблуки по камню. Чем ближе к Большому залу, тем гуще делался гул, и тем короче становился ее шаг.              Зал было не узнать. Под потолком висели тыквы, светящиеся изнутри живым огнем, между балками носились сотни заколдованных летучих мышей. Четыре длинных стола исчезли, вместо них по залу рассыпались круглые столики с угощением — от тыквенных пирогов до сладостей в виде жуков и пауков, при виде которых Рон скривился. В углу профессор Флитвик дирижировал оркестром без музыкантов: арфа играла сама, скрипки парили в воздухе, и от мелодии тянуло вальсировать. Студенты всех курсов и факультетов перемешались — кто танцевал, кто толкался у столов, кто резался в магические карты у дальней стены.              Грейс задержалась на пороге. Магия здесь была не та, что на уроках, размеченная и послушная. Тыквы следили глазами за движением в зале и поворачивали головы вслед тем, кто проходил близко. Пахло корицей, оплывающими свечами и чем-то еще, острым, от чего кровь шла быстрее.              В самом темном углу, прислонившись к колонне, стоял профессор Гонт. Черная мантия будто съедала вокруг него свет; темные волосы зачесаны назад, отчего резкие черты делались еще резче; на губах — полуулыбка человека, наблюдающего за опытом. Он ничего не пил и ни с кем не заговаривал.              — Ух ты, — выдохнул Рон, задрав голову к тыквам. — Они постарались.              — Впечатляет, — согласилась Гермиона, косясь в сторону Гонта. — Хотя некоторые украшения слишком уж живые.              Музыка стихла. Гонт шагнул в центр зала — не повышая голоса, без единого жеста, и все обернулись к нему.              — Добро пожаловать на праздник Самайна. — Голос низкий, уверенный. — В эту ночь мы празднуем не только урожай и конец года, но и возможности. Возможность стать больше, чем мы есть.              Он обвел зал взглядом, и Грейс показалось, что на ней он задержался дольше.              — Веселитесь и отдыхайте. — Он развел руками, отпуская зал. — Ночь только начинается.              Заиграла музыка, и в дверях появился Драко Малфой в дорогой темно-зеленой мантии. Светлые волосы приглажены, лицо осунувшееся. Он нашел Грейс глазами через зал и остановился; на секунду из его выражения пропало все, чем он обычно закрывался: не удивление — голод, восхищение пополам с болью, будто он смотрел на вещь красивую и заведомо чужую. Просто мальчик, который смотрит на девочку. К его насмешкам Грейс привыкла, к холоду и вражде тоже; на это у нее готового ответа не нашлось, и внутри повернулось что-то незнакомое.              Длилось это несколько ударов сердца. Драко моргнул, и лицо стало прежним. Он отвернулся так медленно, чтобы всем было видно, как ему все равно, и потянулся за бокалом.              — Малфой пришел, — сказал Рон у нее за спиной.              — И что? — Грейс пожала плечами.              — Ничего. — Рон ухмыльнулся. — Просто интересно, сколько он продержится, прежде чем начнет всем портить настроение.              — Грейс! — Луна возникла справа. — Ты красивая!              Серебристая ткань-сеточка обвивала ее фигуру паутиной, на голове сидел венок из сухих цветов вперемешку с металлическими побрякушками, и те позвякивали при каждом шаге.              — Ты тоже потрясающе выглядишь, Луна.              — Спасибо. Это костюм друидессы Самайна. — Луна покружилась, и ткань всколыхнулась. — В эту ночь грань между мирами истончается, знаете ли. Духи проходят сквозь завесу. И люди делаются более собой.              — В каком смысле? — спросила Гермиона.              — У Грейс сегодня чужое платье, а ходит она в нем как в своем. — Луна поправила венок. — Значит, уже началось.              Грейс поймала себя на том, что ищет глазами Гонта, и быстро отвернулась.              — Пойдемте к остальным. Кажется, там начинается игра.              У одного из столиков на подушках, разложенных по полу, сидели Джинни, Невилл, Лаванда, Симус и еще несколько ребят с разных факультетов.              — О, отлично! — Джинни махнула рукой. — Мы как раз собирались играть в магического крокодила. Присоединяйтесь.              — В магического кого? — Рон опустился на подушку рядом с сестрой.              — Как обычный крокодил, только показывать надо заклинания, а не предметы, — объяснил Невилл, уже воодушевившийся.              — Звучит интересно. — Гермиона устроилась рядом с Грейс. Симус тем временем тянул бумажку из шляпы. Прочитал, ухмыльнулся, встал в круг: сделал вид, что держит палочку, потом замахал руками, скорчил рожу, щелкнул пальцами.              — Конфундус! — крикнула Лаванда.              Симус помотал головой и схватился за виски с видом человека, который забыл что-то важное.              — Обливиэйт! — догадался Невилл.              — Да! — Симус поклонился под аплодисменты. Дальше Джинни показывала Экспеллиармус, театрально роняя воображаемую палочку; Лаванда изображала приворотное зелье, строя глазки всем подряд; Невилл, краснея, прыгал и вилял, как студень, — заклинание желе для ног.              Грейс вытянула бумажку и прочитала: «Экспекто Патронум». Слишком личное, слишком больное — но отказаться было бы странно. Она встала в круг и подняла воображаемую палочку. Закрыла глаза, ища в памяти хоть что-нибудь светлое сквозь вину. Нашлось Рождество в Норе — не последнее, а то, когда она впервые не была одинокой: тепло миссис Уизли, ее руки у Грейс на плечах, запах имбирных пряников, хохот Фреда и Джорджа, ощущение, что тебя любят просто за то, что ты есть.              Она открыла глаза и повела рукой — медленно, плавно, направляя невидимый серебряный поток. На мгновение показалось, что тепло Патронуса и правда есть, защищающее и утешающее.              — Патронус, — почти шепотом сказала Луна.              Грейс кивнула и села обратно. Даже воображаемое, заклинание оставило после себя пустое место: когда-то она умела быть счастливой по-настоящему.              — Интересная интерпретация.              Все обернулись. Рядом стоял Драко Малфой с бокалом пунша; на бледной коже от легкого алкоголя проступил румянец.              — Малфой, — коротко сказал Рон.              — Уизли. — Драко ответил так же сухо, но смотрел на Грейс. — Не знал, что ты настолько артистична, Поттер.              Говорил он всерьез, и это сбивало сильнее насмешки.              — А ты что, наблюдал? — Грейс поднялась с подушки и оказалась почти вплотную к нему.              — Трудно было не заметить. — Он отпил. — Ты сияла.              Из уст Драко Малфоя слово прозвучало неприлично интимно. Гермиона переглянулась с Роном.              — Спасибо. — Ничего другого Грейс не придумала.              — Хочешь с нами? — предложила Луна.              Драко примерился к степени враждебности: Рон хмурился, но вслух не возражал, Гермиона выглядела озадаченной. Он повернул бокал в пальцах, и Грейс видела, как на лице у него идет борьба: гордость против любопытства, привычная роль против чего-то нового.              — Почему бы и нет. Посмотрим, на что гриффиндорцы способны в развлечениях.              Он сел на свободную подушку, чуть в стороне от круга. Грейс отыскала взглядом угол зала: Гонт стоял там же и, кажется, не сменил позы с начала вечера.              К кружку подошли Панси Паркинсон и Блейз Забини. Панси, как всегда безупречная, в изумрудном платье с люрексом, оглядела сидящих гриффиндорцев со снисходительным любопытством.              — Во что играете?              — В магического крокодила, — ответила Джинни.              — Звучит по-детски, — сказал Блейз, но тоже сел на подушку.              Драко вытянул бумажку, прочитал и усмехнулся — не привычной холодной усмешкой, а живой, немного озорной. Встал в круг и пошел как зомби: руки плетьми, голова набок. Медленно повернулся к Невиллу и отвесил ему глубокий, преувеличенно почтительный поклон. Потом еще один. Потом еще.              — Империус! — крикнула Джинни. — Это же очевидно!              Панси захлопала в ладоши, заливаясь смехом.              — Боже, Драко, гениально! Без Империуса и правда невозможно — чтобы кто-то добровольно кланялся Лонгботтому!              Невилл сел очень прямо и не знал, куда девать руки. Никто не заговорил. Шутка висела в воздухе, слишком острая, жестокая для праздника; у Джинни напряглись плечи, Рон стиснул край подушки. Вот оно, напоминание: слизеринцы остаются слизеринцами, даже когда изображают дружелюбие. А потом Драко подмигнул, и молчание переменилось. Игра была жестокая, и играть согласились все, включая Невилла: он фыркнул в кулак.              — Правильно, — сказал Драко, выпрямляясь и одергивая мантию.              Малфой засранец, определенно засранец: даже в шутку не обходится без того, чтобы поставить Невилла ниже себя. Но, проклятье, засранец притягательный. То, как он двигался и держал роль, и веселье в глазах вместо обычного холода.              — Мне нужно… — Грейс поднялась, не договорив. — Попить.              Ухода ее почти не заметили: Гермиона уже тянулась за следующей бумажкой, Рон шептал что-то Джинни на ухо.              Грейс пробиралась между танцующими парами, обходила группки болтающих; платье липло к вспотевшей спине, от тел, свечей и разлитой по залу магии было душно. У длинного стола вдоль стены — тыквенный сок в кубках, запотевшие бутылки сливочного пива, серебряные чаши с пуншем — стоял профессор Флитвик и держал в крошечных руках непомерно большой бокал с алой жидкостью. Щеки у него пылали, всегда аккуратные волосы растрепались.              — О, мисс Поттер! — Он замахал ей свободной рукой, чуть не расплескав бокал. — Какая замечательная вечеринка! А вы сегодня просто блистаете!              — Спасибо, профессор. — Грейс взяла кубок с тыквенным соком и постаралась не улыбаться слишком широко. Флитвик в подпитии был очарователен.              — Знаете, — он приподнялся на цыпочки и понизил голос до громкого шепота, — я слежу за вашими успехами в этом году. Поразительные результаты! Особенно в невербальной магии.              — Я стараюсь.              — Стараетесь? — Флитвик всплеснул руками. — Моя дорогая, у вас природный талант! Как у вашей матери. Лили тоже была исключительна в чарах. Помню, на седьмом курсе она делала сложнейшие трансфигурации одним движением палочки!              О матери с ней говорили редко, и всякий раз хотелось задать еще вопрос, и еще, пока собеседник не спохватился.              — Она правда была талантливой?              — О да! — Глаза Флитвика заблестели. — Невероятная девочка. И у вас тот же дар, мисс Поттер. Та же интуиция к магии, та же…              — Нет.              Голос раздался прямо за спиной. Гонт подошел беззвучно; темная мантия делала его выше, чем он был. Он зачерпнул бокалом пунш из чаши и только потом посмотрел на Флитвика.              — Вы сравниваете ее с матерью, Филиус, и в этом сравнении она проигрывает каждый раз. Лили Эванс была прилежна, точна и предсказуема. Мисс Поттер делает то, чему ее не учили, и делает с первого раза. Это не тот же дар. Это вообще не дар в том смысле, в каком мы привыкли пользоваться словом.              Флитвик открыл рот и закрыл. Грейс держала кубок обеими руками и не пила.              Никто никогда не говорил о ней так — не про шрам, не про фамилию, не про то, чьей дочерью она была. Она поняла, что ждет продолжения, и что ей стыдно за то, как сильно она его желает.              — Правда, — продолжил Гонт все тем же ровным тоном, — на прошлом уроке вы отказались выполнить заклинание, сославшись, если не ошибаюсь, на моральные принципы.              Щеки загорелись. Он что, при Флитвике собирается назвать ее трусихой?              — Есть разница между смелостью и безрассудством, — отрезала она. — И между магией и темными искусствами.              — Ах вот как. — Губы Гонта изогнулись. — Значит, вы считаете себя достаточно мудрой, чтобы проводить эти различия?              Флитвик перестал улыбаться и поставил бокал на стол.              — Я считаю себя достаточно разумной, чтобы не учить заклинания, которые могут причинить вред.              — Разумной, — протянул Гонт. — Или просто ограниченной в своих возможностях?              — Что вы хотите этим сказать?              — Что ваши принципы могут быть оправданием для страха. — Голос был мягкий, и от этого слова входили глубже.              — Я не боюсь!              — Нет? — Он склонил голову набок. — Тогда докажите.              — Как? — Грейс задохнулась от возмущения. — Что мне сделать здесь и сейчас, чтобы вам что-то доказать?              Гонт повернул голову к залу — к танцующим, к парящим украшениям, к оплывающим свечам.              — Здесь — ничего. — Легкая усмешка. — Не место для настоящих демонстраций. Побережем творения дорогого Филиуса, не так ли?              Флитвик хихикнул, польщенный и встревоженный разом.              — Но, — продолжил Гонт, выдержав паузу, — в ночь Самайна магия сильна в определенных местах. В Запретном лесу, например. Там древние силы идут по самым корням земли. Там ваши истинные способности могли бы раскрыться.              Запретный лес. От одного названия под ребрами сжималось — страх, заведенный еще на первом курсе. Грейс обнаружила, что стоит подавшись вперед, и заставила себя опустить пятки на пол.              — Студентам в Запретный лес нельзя, — вмешался Флитвик.              — Одним — разумеется. — Гонт был издевательски вежлив. — Но если мисс Поттер действительно не ограничена в своих возможностях, если она готова подкрепить слова делом… — Он пожал плечами. — Отчего бы не проверить? Рядом с преподавателем ей ничего не грозит. Кроме нее самой.              Провокация, чистая и неприкрытая. И все-таки Флитвик смотрел на нее с интересом, а Гонт ждал так, будто уже записал ее в трусихи.              — И что именно вы предлагаете?              — Впечатлите меня. — Он поставил бокал. — Ничего опасного, разумеется. Просто проверка ваших истинных возможностей.              Идти ночью в лес с преподавателем, который что-то скрывает, было безумием, и Грейс это понимала. Гордость оказалась сильнее — гордость и желание доказать, что она не девочка с известной фамилией и не инструмент пророчества, что в ней есть сила, которую признает даже такой человек, как Гонт.              — Хорошо. — Собственный голос донесся откуда-то издалека. — Я согласна.              — Превосходно. У главного входа через… — он посмотрел на часы, — десять минут.              Он отошел, и между ним и Грейс сомкнулись танцующие. Флитвик разглядывал дно своего бокала. Кубок в руке у Грейс запотел, и ладонь стала мокрой.              — Мисс Поттер… — начал Флитвик, когда она двинулась от стола. — Профессор Гонт, конечно, вправе, но я бы не советовал…              — Все хорошо, профессор. Не волнуйтесь. Вы же знаете, где я буду.              — Мне надо проверить музыкальные чары. — Флитвик неуверенно улыбнулся. — Кажется, арфа начинает фальшивить.              Он ушел к профессору МакГонагалл, а Грейс вернулась к друзьям, которые все еще играли в кругу. Рон как раз изображал Риктусемпру, размахивая руками и корчась от смеха.              — Где ты была?              — Говорила с Флитвиком. — Грейс постаралась, чтобы вышло буднично. — Слушайте, мне нужно ненадолго отлучиться. Кое-что проверить для уроков.              Сообщать, что идет в Запретный лес с новым преподавателем, а потом выслушивать Гермиону она не хотела.              — Сейчас? — Гермиона нахмурилась. — В середине вечеринки?              — Это важно. Обещаю, вернусь быстро.              — Я пойду с тобой. — Гермиона уже поднималась, но тут Лаванда Браун подскочила на своей подушке.              — Рон! — пропела она, протягивая руку. — Пойдем танцевать! Играют мою любимую!              Рон покраснел, но дал себя увести. Гермиона проводила их взглядом, в котором было что-то болезненное.              — Гермиона, — мягко сказала Грейс, — может, и тебе потанцевать? Невилл вон сидит один.              — А ты?              — Я скоро вернусь. Правда.              Гермиона поколебалась, кивнула и пошла к Невиллу. Грейс посидела на подушке еще минуту, глядя на друзей: Джинни танцевала с Кормаком Маклаггеном, Луна кружилась одна и не в такт, будто слышала свою музыку, Рон стоял почти неподвижно, а Лаванда висела у него на шее. Малфой смотрел на нее поверх бокала, и разбираться, что в его взгляде, было некогда. Огни, смех, танцы — все это останется здесь, а она через десять минут будет стоять у главного входа, за которым чернеет октябрьская ночь.              Грейс встала и пошла прочь, не оглядываясь.