Часть 13. Первый матч

      Раздевалка гриффиндорской команды пахла старой кожей щитков и восковой полиролью, и запах этот так прирос к предматчевой трясучке, что Грейс уже не различала, где кончается одно и начинается другое. Кто-то возился с пряжками на наручах: тонкий металлический щелчок повторялся раз за разом и гас в деревянных стенах, не долетая до потолка. За стеной набирала звук толпа — ровный, без слов, гул, от которого делалось хуже, чем от контрольной. Джинни в третий раз проверяла крепление на древке, близнецы Броудфут, которых Грейс взяла загонщиками на этот сезон, вполголоса спорили, кто первым заходит на Монтегю, а Рон сидел на скамейке и смотрел в пол.              Нагрудник он застегнуть не мог. Пальцы соскальзывали с ремня, находили пряжку, соскальзывали снова, и он начинал сначала. Лицо у него было цвета той травы, что растет под трибунами, куда не достает солнце.              — Эй. — Грейс присела рядом. — Ну что?              — Нормально. — Пряжку он так и не выпустил. — Просто… а если я все испорчу? Если пропущу все подряд?              — Тогда в следующий раз сыграешь лучше, — сказала Джинни, не оборачиваясь от метлы. — Рон, успокойся уже. На тренировках ты брал классные мячи.              — Тренировки — это тренировки. — Рон наконец посмотрел на них. — А тут вся школа. И если я…              — Не облажаешься. — Грейс встала и обернулась к остальным. — Так, все сюда. Слушайте.              Разговоры смолкли; даже Броудфуты оставили свои выкладки и повернулись к ней.              — Я знаю, что вы дергаетесь. — Она прошлась по лицам, задерживаясь на каждом. — И знаю, что на трибунах сидит куча народу, которая ждет от нас либо разгрома, либо позора. Третье им неинтересно.              Рон поежился.              — Так вот, на трибуны мне плевать. И на то, что думают на других факультетах, тоже. Потому что я знаю одну вещь, а они не знают: мы семья. Мы друг другу верим. И когда ты там, наверху, рядом с тобой люди, которые подстрахуют, если тебя продавят.              Джинни кивнула, пряча улыбку в воротник мантии.              — Каждый здесь не случайно, каждый свое место заслужил. И мне все равно, выиграем мы или нет. Мне надо, чтобы мы играли одной командой.              Она подошла к Рону и положила ладонь ему на плечо. Он поднял глаза — страх никуда не делся, но чуть отошел в сторону.              — Я в тебя верю. Покажи им, что Уизли не сдаются.              Рон моргнул. Потом кивнул, медленно, будто пробовал слова на вес.              — Уизли не сдаются, — повторил он.              — Вот именно. — Грейс хлопнула в ладоши. — Берем метлы. Пора объяснить Слизерину, что львы у нас не только на знамени.              Команда встала со скамей, в последний раз перебирая инвентарь. Нервозность из раздевалки никуда не делась, но теперь под ней ходила злость, и от той было весело.              — Готовы? — спросила Грейс, снимая со стойки Молнию.              — Готовы!              Гул рос с каждым шагом по коридору. Где-то там сидели друзья, преподаватели, весь Хогвартс — считать их не имело смысла: наверху останутся ветер, команда и снитч.              Ноябрьское небо лежало над полем серой набрякшей пеленой и все утро собиралось пролиться, но так и не собралось. Ветер рвал знамена на трибунах, красно-золотые и зелено-серебряные полотнища вздувались и опадали, как бока чего-то очень большого и спящего.              Странно было выходить против Слизерина и видеть напротив не Драко, а этого новенького, Харпера. Малфой ушел из команды в начале года, сославшись на академическую нагрузку, — Грейс не поверила ни на секунду и подозревала, что дело в его загадочном проекте. Она поискала глазами светлую макушку на слизеринской трибуне и не нашла: сидит, наверное, в Выручай-комнате, доводит до конца свое задание. И злило именно это. За годы соперничество за снитч с Драко стала делом личным, вроде долгого разговора, что они вели без слов, а теперь напротив нее болтался мальчишка, у которого к ней не было ничего.              Грейс набрала высоту, перехватила рукоять поудобнее и пошла по большому кругу, высматривая золотое. Но глаза все время сползали к гриффиндорским кольцам.              Рон висел между стойками. Первые мячи он отбил кое-как, локтями, будто отмахивался, — а на четвертом перестал жмуриться перед броском. Когда Монтегю продавил защиту и пробил в центральное кольцо, Рон развернулся так быстро, что трибуны ахнули раньше, чем он взял мяч. Одной рукой.              — Молодец! — крикнула Грейс, зная, что он не услышит.              Он услышал. Обернулся, отыскал ее над полем и кивнул, и в выражении у него было такое, чего Грейс не видела с лета: он больше не считал себя помехой собственной команде.              Трибуны ревели, гриффиндорцы скандировали фамилию Рона, слизеринцы освистывали каждый сейв, а комментатор — какой-то пятикурсник из Рейвенкло, непривычный после Ли Джордана, — захлебывался и путал имена загонщиков. Джинни прошла между двумя охотниками, показав корпусом вправо и уйдя влево, и метнула квоффл в дальнее кольцо. Двадцать — десять. Снитча по-прежнему нигде не было.              На очередном круге Грейс вынесло вдоль преподавательской трибуны. МакГонагалл сидела на самом краю скамьи, стиснув руки, и вскидывалась при каждом рискованном маневре своих. Снейп смотрел на поле мрачно, но не отрываясь.              А профессор Гонт, устроившийся между ними, следил не за мячом.              Он сидел, откинувшись, с видом человека, пришедшего в театр, и смотрел на нее. С такого расстояния лица было не разобрать, но Грейс чувствовала это внимание кожей, как сквозняк в закрытой комнате. Он фиксировал каждый ее поворот и каждое решение, которое она принимала за полсекунды до маневра. Другие преподаватели болели за свои цвета или глазели по сторонам. Гонт пришел сюда как на работу.              А потом игра пошла под гору. Слизеринские охотники разобрались с гриффиндорской обороной и держали квоффл почти весь второй час. Рон вытащил еще три невозможных мяча и пропустил пять, и после третьего перестал оборачиваться на трибуны. Шестьдесят — двадцать, и все шестьдесят в сторону зеленых.              — Поттер, смотри!              Крик одного из Броудфутов вернул ее на поле. Харпер уже несся к дальней стойке — там, над пожухшей травой, мелькнуло золотое.              Грейс легла на древко.              Харпер был ближе, но под ним была Комета-260, а под ней Молния, и линию Грейс выбрала так, чтобы пройти у слизеринца перед носом. Ветер выдавил слезы, мир расплылся в красное и зеленое, в ушах стоял ровный рев, из которого иногда выныривало ее имя. Снитч метался между стойками, взмывал, падал, тянул их за собой, как собака за поводок. Кончики пальцев Харпера почти доставали до крыльев. Потом снитч ушел вниз, к земле, будто решил разбиться вместе со всеми, кто за ним гонится, и Грейс пошла в пике.              Трава набирала подробности: сначала пятно, потом полосы, потом отдельные жухлые стебли и белая известь разметки. Десять метров. Пять. Она выбросила руку, поймала ладонью холодный металл — и рванула древко на себя так, что в плечах хрустнуло, а носки ботинок прочертили по земле короткий след.              Трибуны взвыли. Грейс шла вверх, сжимая бьющийся снитч в кулаке, и видела, как со всех концов поля к ней несется команда, а впереди — Рон.              — Сто семьдесят — шестьдесят! — орал комментатор. — Поттер берет снитч! Гриффиндор победил!              Ее обступили в воздухе, орали все разом, лупили по плечам и по спине.              — Ты видела, как я взял третий от Монтегю? — Рон подлетел вплотную. — Видела? Видела, да?              — Видела, — засмеялась она. — Ты нас выручил.              Они пошли на снижение, к полю, куда с трибун вываливалась толпа. Перед самой землей Грейс посмотрела наверх. МакГонагалл аплодировала. Снейп застегивал мантию у горла, глядя куда-то мимо поля. А Гонт улыбался, и Грейс, снижаясь, поймала себя на желании отчитаться перед ним за этот снитч, будто брала его по заданию.       

***

             Общую комнату Гриффиндора завесили лишними красно-золотыми лентами, и они переливались от каминного света. По столам рассыпались сладости из Хогсмида — шоколадные лягушки, коробки с бобами Берти Боттс, ириски, от которых пахло жженым сахаром пополам с горящими поленьями. Кто-то из старшекурсников выставил ящики сливочного пива, и подогретые чарами бутылки ходили по рукам, волшебное радио передавало «Странных сестер», и все, кто знал припев, орали его невпопад.              В середине всего этого стоял Рон.              Грейс держалась у окна, прихлебывала пиво и смотрела на лучшего друга. Впервые за много месяцев он выглядел счастливым. Вокруг него теснились младшекурсники, требуя подробности про мяч Монтегю еще раз, и он рассказывал, размахивая руками, красный от волнения и от двух глотков огневиски.              — И тут я вижу, что он идет в центральное кольцо, — говорил он, показывая, как двигался. — Я разворачиваюсь, вытягиваю руку, и…              — И поймал одной рукой! — закончила за него какая-то второкурсница.              — Именно!              Гермиона сидела в кресле неподалеку с книгой на коленях и улыбалась. Страницу она не перевернула ни разу за весь вечер, только теребила уголок обложки.              — Хорош был, правда? — сказала Грейс, подойдя.              — Он наконец в себя поверил, — ответила Гермиона, не отводя от него глаз.              Толпа вокруг Рона зашумела громче. Лаванда Браун протиснулась сквозь младшекурсников — щеки горели, и шла она так, будто все уже решила.              — Рон!              Он обернулся, все еще улыбаясь.              — О, привет, Лав…              Договорить он не успел. Лаванда подскочила, встала на цыпочки и поцеловала его в губы.              Радио играло, в камине трещало, но говорить в комнате перестали разом, включая младшекурсников. Рон стоял с распахнутыми глазами. Лаванда отстранилась, оставив ладони у него на плечах.              — Мой герой, — прошептала она достаточно громко, чтобы услышали в дальнем углу.              Рон моргнул несколько раз. Потом на лице у него расплылась глупая счастливая улыбка, и, сообразив, что видели все, он обнял Лаванду за талию и поцеловал в ответ под общий одобрительный вой.              Грейс посмотрела на Гермиону. Лицо подруги менялось на глазах: брови вверх, приоткрытый рот, — а потом с него сошло все разом, и осталось одна вежливая пустота. Книга съехала с колен и стукнула об пол корешком.              — Гермиона…              Та встала из кресла. Молча, ни на кого не глядя, она пошла к выходу — мимо целующихся Рона и Лаванды, мимо второкурсницы, которая уже тянула соседку за рукав. Спину она держала прямо и дошла ровно, но было понятно, до какого места ее хватит.              — Гермиона, подожди!              Портрет Полной Дамы захлопнулся раньше, чем Грейс добралась до проема. За спиной продолжался праздник: Рон, все еще ошарашенный, неловко похлопывал Лаванду по спине, а та висла у него на шее и щебетала, какой он замечательный, младшекурсники галдели, разбирая по косточкам новость вечера.              Рон так и не заметил, что Гермиона ушла.              Грейс нашла ее в коридоре, недалеко от башни. Гермиона сидела на полу, привалившись спиной к камню, и плакала — тихо, зажимая рот ладонью, только плечи вздрагивали.              — Гермиона.              — Не надо. — она вытерла лицо запястьем, не глядя на Грейс. — Я знаю, как это выглядит. Глупо и жалко.              — Ничего подобного. — Грейс осторожно обняла ее за плечи. — Пойдем отсюда, тут ходят.              Гермиона кивнула и позволила увести себя в заброшенную аудиторию на том же этаже. Грейс зажгла свечи взмахом палочки. Свет разошелся по пустой комнате, вытащил из темноты старые парты под слоем пыли, и запах здесь стоял тот же, что во всех забытых классах замка, — сухой, бумажный, ничей.              Гермиона опустилась на скамью и заплакала снова, теперь в голос, не стесняясь.              — Я дура, — выговорила она с трудом. — Наивная дура.              — Почему? — Грейс села рядом и взяла ее руку в свои. — Потому что у тебя есть чувства?              — Потому что я думала… — Голос сорвался. — Я думала, между нами что-то есть. После бала на Хэллоуин, когда мы танцевали, он так на меня смотрел. И потом, эти дни перед матчем, он же сам приходил советоваться…              Ее опять затрясло. Грейс молча гладила ее по волосам.              — Я просто не понимаю. Как он мог так легко ее поцеловать? Как будто меня нет. Как будто все эти месяцы ничего не значили.              — Может, для него и не значили, — сказала Грейс тихо. — Или он сам не разобрал, что чувствует. Рон по этой части не силен.              — Но Лаванда Браун! — Гермиона всхлипнула. — Она же думает только про прически и косметику. С ней и поговорить не о чем.              — Зато с ней все понятно. Ей не надо объяснять, что она чувствует. Она подошла и поцеловала.              — А я слишком сложная. — Гермиона опустила голову. — Слишком серьезная. Кому нужна девочка, которая думает про книжки больше, чем про…              — Стоп. — Грейс развернула ее к себе за плечи. — Не смей так о себе говорить. Ты не сложная. Ты потрясающая.              Гермиона шмыгнула носом.              — Рон идиот, если этого не видит, — продолжила Грейс с нажимом. — Ты умная, верная, храбрая и упрямая как тролль. Ты жизнью рисковала за друзей. Ты можешь вытащить нас из любой дыры и при этом остаешься одним из самых добрых людей, кого я знаю.              — Но выбрал он ее.              — Он выбрал то, что проще. — Грейс обняла ее крепче. — Это не значит, что ты хуже. Это значит, что он не дорос.              Слезы у Гермионы стали реже.              — Тебе нужен тот, кто увидит в тебе женщину, а уже потом лучшую ученицу курса, — сказала Грейс. — Кто будет твоим умом хвастаться перед приятелями. Кто поймет, что за всеми твоими книжками и заклинаниями прячется самое нежное сердце в этом замке.              Гермиона обняла ее, и они сидели так несколько минут. Свечи потрескивали, издалека, из-за двух коридоров, доносился глухой праздничный гул.              — Спасибо, — прошептала наконец Гермиона. — Что пришла за мной. Что ты у меня есть.              — Мы лучшие подруги. Куда я денусь.              Гермиона кивнула и первый раз за вечер попробовала улыбнуться.              Шаги со стороны коридора заставили обеих замереть. Грейс выпрямилась, Гермиона торопливо вытерла глаза рукавом.              В дверном проеме встал высокий силуэт. Свечи вытянули из темноты лицо профессора Гонта.              — Мисс Поттер. Мисс Грейнджер. — Голос был ровный. — Поздновато для занятий.              Грейс встала, заслоняя собой Гермиону. Отбой, снятые баллы, отработки, письмо декану — список прошел в голове за секунду.              — Профессор Гонт, мы тут…              — Нарушаете комендантский час, — закончил он за нее и произнес это с любопытством, будто отмечал занятный факт.              Он вошел и посмотрел на Гермиону. Опухшие веки и красный нос выдавали ее даже в этом свете. Гонт остановился, и по лицу его промелькнула короткая тень, которую Грейс приняла за сочувствие.              — Полагаю, празднование прошло не так гладко, как обещало?              Гермиона вздрогнула и опустила голову ниже. Между лопатками у Грейс потянуло холодом: это случилось четверть часа назад, в закрытой гостиной, за портретом с паролем.              — Это личное, профессор, — сказала она осторожно.              — Безусловно. — Гонт кивнул и сделал еще шаг. — Но я не люблю смотреть на расстроенных учеников. В особенности на таких способных, как мисс Грейнджер.              Гермиона выпрямилась. Она готовилась к выговору и теперь не знала, куда деть заготовленные оправдания.              — Вам нужна помощь? — спросил он. — Могу проводить в больничное крыло. Мадам Помфри разбирается не только в переломах.              — Нет, спасибо, — выпалила Гермиона. — Я в порядке.              — Разумеется, в порядке. — Гонт помолчал и добавил суше: — Поразительно, как люди в шестнадцать умеют развернуть глупости в трагедию шекспировского размаха.              Гермиона фыркнула сквозь слезы. Ей, кажется, самой стало смешно от того, что помогло именно это.              — Это ужасно, — сказала она, вытирая щеки, и в голосе прорезалось облегчение.              Гонт подумал немного.              — Знаете, мне это напоминает одну старую историю. Жила прекрасная нимфа по имени Калипсо — умная, мудрая, владевшая искусством целительства. Она полюбила юного героя, которого много лет держала на своем острове. Дарила ему знания и секреты магии, окружала заботой. А как только представился случай, герой ушел от нее к простой смертной женщине, которая умела лишь ткать и ждать.              Слезы у Гермионы подсыхали от любопытства.              — И что стало с Калипсо?              — Калипсо поняла, зачем боги дали ей бессмертие, — ответил Гонт. — Герой состарился и умер рядом со своей простой женой. А нимфа осталась жить и нашла тех, кто ее дары ценил.              Гермиона улыбнулась — по-настоящему, впервые за вечер.              — Это не совсем концовка Гомера.              — Возможно, я добавил кое-что от себя, — признал он с притворной серьезностью.              — Спасибо. — Гермиона встала. — За то, что попытались. Это правда помогло. Мне пора в спальню. Спокойной ночи, профессор. Грейс, идем?              — Я на минуту задержусь, — ответила Грейс. — Не жди.              Гермиона замерла в дверях, и весь их разговор про Гонта и про Пожирателей уместился в эту секунду. Грейс мотнула головой. Ничего он ей не сделает в стенах школы, да еще при свидетельнице; хотел бы — давно бы сделал.              Дверь закрылась за Гермионой с мягким щелчком. Стало слышно, как трещат фитили и где-то в коридоре тянет ветром по камню.              Гонт не спешил уходить. Он прошел к учительскому столу, присел на край и скрестил руки. Свечное пламя ложилось на его лицо снизу, вытягивая скулы и виски, и в этой комнате он выглядел хозяином, который заглянул посмотреть, что тут делают чужие.              Грейс отошла к высокому готическому окну и стала считать свинцовые перемычки в стекле, лишь бы не оборачиваться. Луна процеживалась сквозь узор и раскладывала по каменному полу серебряную решетку. Спросить надо было про Малфоя, про его отговорки насчет нагрузки, — но не попросишь же преподавателя закатать левый рукав.              — Удивительно, — произнес он, — как юные сердца умеют разбиваться из-за тех, кто их не ценит. Хотя глупость эта общечеловеческая и от возраста не зависит.              Грейс обернулась.              — Мне кажется, люди не умеют говорить то, что чувствуют. Отсюда все и берется.              — Наблюдение здравое. — Гонт кивнул. — Хотя иные молчат из расчета. Скажешь правду — и равновесие, которое тебя устраивает, придется собирать заново.              Она вгляделась внимательнее. Он говорил про Рона с Гермионой — или про кого-то в этой комнате?              — А у вас, — продолжил он с легкой усмешкой, но глаза остались серьезными, — имеется какой-нибудь балбес, из-за которого вы будете рыдать в заброшенных аудиториях?              Прозвучало небрежно, почти шутливо, и все же он ждал ответа, и ждал внимательно. Прежде чем нарушить молчание, Грейс прошлась по комнате и остановилась у двери — позиция была выгодная.              Странная все-таки вещь. Она стояла ночью наедине с мужчиной, со своим преподавателем, и не могла отвести глаз. Красив он был, и образован блестяще, но красивых и умных в замке хватало. Дело было в том, что он единственный здесь разговаривал с ней так, будто ответ ему действительно нужен, — и она уже вторую минуту подбирала слова, точно сдавала экзамен, на который сама же и записалась.              — Нет, — сказала она твердо.              Гонт ответил не сразу. Пауза вышла длиннее, чем требовал вопрос, и за нее Грейс успела почувствовать себя разобранной на части и сложенной обратно.              — Любопытно, — протянул он. — Девушка вашего возраста, с вашими достоинствами — и ни одного разбитого сердца. Либо вы исключительно разборчивы, либо исключительно осторожны.              — Или не встретила того, кто стоил бы риска.              Она сама удивилась, что это сказала.              Усмешка сошла с его лица. Между ними было несколько метров — она у двери, он на краю стола, — и Грейс поймала себя на том, что считает их шагами.              Гонт встал со стола и пошел к ней не торопясь. Остановился так близко, что стало слышно, чем от него пахнет: дорого и сложно, с кедром в основании. Грейс поняла, что стоит на самом краю: одно слово, одно движение — и случится то, что назад не отыграешь. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.              Он протянул руку у нее над плечом и толкнул дверь.              — Поздний час. — Голос звучал буднично. — Даже героиням положено высыпаться.              Грейс моргнула.              — Разумеется, — пробормотала она и повернулась к проему.              — Спокойной ночи, мисс Поттер, — выдохнул он ей на ухо.              — Спокойной ночи, профессор.              Обернуться она не решилась. Пошла по коридору и только за поворотом позволила себе выдохнуть. Что случилось в той аудитории, она разобрать не могла, а вот зачем осталась там с ним одна — понимала слишком хорошо и предпочла об этом не думать.