Бонус. Танго смерти

Лишь потом Кто-то долго не сможет забыть, Как, шатаясь, бойцы Об траву вытирали мечи.

© «Кино», «Легенда»

Враг отступает, огрызаясь медведем, загоняемым в берлогу. Кажется, только дожать осталось, сломать хребет, добить. Но загнанный зверь опасней вдвойне, это все знают на его малой родине. За каждый шаг, за каждый город, падающий к ногам победителей, приходится платить бесценными жизнями товарищей. Одна потеря ощущается страшнее всех прочих. Она казалась ему самой красивой на свете девушкой: темные волосы, задумчивое бледное лицо. Она не обращала на него никакого внимания, потому что влюбилась по уши в прославленного воина-вампира, который, естественно, бросил ее недели через три. А потом она подорвалась на мине. С кем угодно сейчас может случиться. В искореженных, разорванных, обгоревших телах не остается ничего красивого. Такова суть войны. Может, Зинаиде еще повезло, что она быстро умерла от кровопотери. Даже вампирам и оборотням не все увечья удается исцелить. А Зина была ведьмой, но не из могущественных. Травницей. Кажется, нельзя привыкнуть к изорванным, искорёженным трупам, к тому, что недавно еще живые товарищи замирают грудой обгорелого мяса, но они привыкли. А вот Зину не забыть, так и встает перед глазами — не живой девушкой, изуродованным трупом. Может, если бы она хотя бы замечала его любовь, получилось бы запомнить ее живой? Но ей нужен был лишь один мужчина, да и кто откажет командиру. Все считают его живым божеством… но он же всех надкусывает и бросает, почему она так не уважала себя? — Хотите что-то спросить, товарищ сержант? — осведомляется командир «Зимних витязей» Никита Швец с почти издевательскими вежливостью и дружелюбием. И тут же закуривает, как-то картинно, он все делает картинно, даже убивает. Хотя, почему даже? Именно убивать у него получается картиннее всего. Зажигалка и сигареты немецкие, трофейные, советские для товарища командира, видать, недостаточно хороши. Виктор для Швеца тоже недостаточно хорош: он из коренного народа Сибири, и это командиру явно не нравится, хоть он и не говорит об этом прямо. Просто отношение совсем не такое, как к Рудной или сероглазому русоволосому Стригин-Оболенскому. Портит расовую чистоту «Зимних витязей», видимо, как сказали бы пропагандисты противника. Виктор не умеет красиво говорить, хотя до войны старательно учился в школе, а потом в училище, все время молчит и вообще не русский, поэтому понятия не имеет, как обратить на себя внимание девушки. Виктор даже не использует настоящее имя, чтобы русским было проще с ним. И в паспорте написано «Виктор» — после Революции это стало модным. И поступил в военное училище — при империи бурятов учиться не брали, хотя часть из них служили в казацких войсках. При Советах все народы равны, но русские считают, что некоторые равнее. Виктор думает, что Швец, со своим довольно высоким ростом и резковато-правильным лицом, сам внешне неприятно смахивает на немца: не все же они белобрысые и голубоглазые, как на их пропагандистских плакатах, и таких, русоволосых, много. Как и среди русских. Впрочем, это в сорок первом немцы воспринимались как настоящие сверхлюди, непобедимые демоны войны, дисциплинированные, безжалостные, чудовищно эффективные. Сейчас уже навидались их и голодными, и напуганными, и искалеченными. А Швец и сейчас кажется демоном войны. Болтают, будто он неуязвим, заколдован от огня и стали, только то глупая байка: просто везучий да опытный. Виктор много чего хотел бы спросить. Да только в бою он не боится ни пуль, ни арты, ни Зигмунда Вальца, но под тяжелым, словно танковая броня, взглядом зеленых глаз командира вся храбрость мигом теряется. Виктор — оборотень, превращающийся в медведя, но перед Швецом всегда чувствует себя глупой перепуганной мышью, которую зеленоглазый кот решил помучить, прежде чем убить. Кошки — они как люди, убивают не только для еды, но и для развлечения. Волки и медведи не такие, да только оборотни — те же люди. — Кто такой Убийца дракона? — наконец говорит он вслух. — Идеал арийского солдата в пропаганде фрицев, — Швец приподнимает брови, вопрос его явно удивляет и немного смешит. — Зигфрид Убийца дракона — персонаж из Вагнера. Зачем тебе? Виктор морщится. Все фрицы теперь вызывают отвращение до тошноты, особенно после того, как советские войска зашли в освобожденный лагерь смерти… хотя и раньше знали, на что способны эти исчадья. — Да так, слышал где-то, — он изображает недоумение. Говорить правду не хочется. — Запомнил. Когда Виктор вступал в спецподразделение «Зимние витязи», мелькала мысль, что внешность командира — первая проверка на храбрость: лицо древнего вампира тогда покрывали жуткие шрамы от ожогов, наглядно, так сказать. Человек бы остался изуродованным на всю жизнь. Но война затянулась, превращая в монстра каждого из них, зато командир всего-то за несколько убийств вернул себе красивое лицо. И пугает намного больше: это ненормально, у тех, кому нравятся война и убийства, не должно быть красивых лиц. Виктор понимает, что Швец, фактически, не виноват, что брошенная им медсестричка Зина погибла. Каждый может умереть, на то война и война. Те, кого любят и ждут, тоже гибнут сплошь и рядом. И в том, что считает медсестер и связисток кем-то вроде своего гарема, он, в общем, не виноват тоже — так многие командиры делают, а силком никого не тянет. Это Рудная у него неприкосновенная — то ли потому, что волшебница, а не вампирша и не оборотница, то ли потому, что держит за дочь. А все же Швец видится ему демоном-шулмусом, ужасным, как сама война. Даже снился в кошмаре — там он был мертвецом с проступающими сквозь кожу костями, с комьями земли в отросших грязных волосах и бороде. В руке меч с зеленым камнем на рукояти, залитый кровью. Он был непобедимым чудовищем, смертью во плоти. Где он проходил, оставались лишь трупы. Не остановить, не убежать. Лишь смертельный танец меча в костлявой ладони… зеленый камень, зеленые глаза. Во сне Виктор откуда-то знал, что это волшебный меч Убийцы дракона. — А вы сами в это верите? — внезапно спрашивает Виктор. — В их пропаганду. Что белые всегда сильнее. У нас рассказывают сказку, как великий господин ясного неба разгневался и отдал хлеб, деньги и ружье русским, и потому буряты с тех пор такие бедные. Часто кажется, что верите. Все знают, что вы терпеть таких как я не можете! Кажется, никто из подчиненных еще не смел говорить с командиром так дерзко. Но чего бояться? И так каждую минуту можно погибнуть от рук немцев. — Я сражался с твоими предками-монголами. — Швец щурится. Зеленые глаза не предвещают ничего доброго, но он, похоже, не собирается устраивать разборку, пользуясь служебным положением. Пока. — Вы захватили мой дом и разрушили все, что мне было дорого. До сих пор все внутри леденеет, когда вижу кого-то из вас, извиняй. Да воинами вы были непобедимыми. И сейчас лучшие снайпера ваши. Он молчит, снова закуривая. Виктор не может представить его разбитым, пусть и понимает, что он знал поражения. Даже с теми шрамами на лице он не выглядел слабым, скорее демонстрировал пренебрежение к боли и страху. — Потом будешь об этом думать, — бросает Швец немного мягче. — Коли победим, можно будет напиваться и рассуждать, как ты не хотел на эту войну. Сейчас нам не до споров и не до лишних мыслей. Мы должны выжить и победить.