Глава 2. Отчаяние

      Гермиона и Роуз возвращаются из Норы поздно вечером, усталые, местами перепачканные, но довольные, с полной корзиной разных вкусностей, приготовленных гостеприимной Молли Уизли.              Гермиона наводит порядок в библиотеке (за рабочую неделю книги удивительным образом и словно сами по себе имеют особенность разбредаться по всему дому), читает дочери сказку и особо не беспокоится из-за того, что Северус уже довольно долго не возвращается в свой портрет. Задержался в Хогвартсе — ну бывает. Наверняка МакГонагалл никак не может отпустить редкого гостя.       Честно говоря, Гермиона даже немного рада его отсутствию: в последнее время Северус заимел отвратительную привычку чуть ли не каждый вечер заводить серьёзный разговор о её будущем и о том, что так больше не может продолжаться.       Гермиону расстраивают и очень пугают эти его слова, и она снова и снова пытается перевести разговор на другую, менее опасную, тему. Всё реже и реже ей это удаётся. Северус очень упрям и стоически не обращает внимания на её уловки.       Пытаясь доказать ей очевидные на его взгляд вещи, он говорит мягким тихим голосом, убеждает, в красках расписывает не самые радужные, но вполне вероятные перспективы остаться на старости лет одной в старом доме в компании полуспятившего портрета.       Тут он, конечно, преувеличивает: разум нарисованных волшебников обычно остаётся столь же острым, как и был в момент написания портрета.       Гермиону озвученные Северусом прогнозы не пугают ни капельки. Вообще-то это именно то, чего она хочет: прожить всю жизнь с любимым, пусть даже и нарисованным человеком, отцом своей дочери. Разве можно представить для себя жизнь лучше?       И Гермиона, радостно и беззаботно смеясь, ловко уводит разговор в сторону. Благо, для этого достаточно брякнуть что-то вроде: «Северус, в последнем «Вестнике зельевара» я прочитала, что время приготовления Рябинового отвара можно сократить чуть ли не вдвое, если добавить в него измельчённое сердце морского ежа». И всё. Дальше можно спокойно слушать безопасную полуторачасовую лекцию о свойствах и способах применения сердца, печени и прочего ливера морских обитателей, щедро сдобренную знаменитым снейповским сарказмом.       Гермиона укладывает дочку спать и, устроившись в гостиной в кресле с книгой в руках, всё чаще поглядывает в сторону камина, над которым висит большой, пустой сейчас портрет.       Стрелки часов показывают десять, и Гермиона уже всерьёз начинает беспокоиться. Вряд ли с Северусом может что-то случиться по пути из одного своего портрета в другой, но, чёрт побери, где же он тогда? Неужели МакГонагалл так его заболтала?       Неожиданно раздаётся стук в дверь, и полная тревожных ожиданий Гермиона идёт открывать. На пороге переминаются с ноги на ногу Гарри и Рон. Почему-то невесёлые и старательно отводящие взгляды в стороны, они принимают приглашение войти в дом и по очереди обнимают подругу.       На ужин в Норе они, сославшись на неотложные дела, сегодня так и не явились, и Гермиона искренне радуется их приходу, не понимая, почему так сильно бьётся сердце, а руки дрожат как в лихорадке. Это же Гарри и Рон! Её мальчики! Самые лучшие, самые верные в мире! Почему же она улыбается им так растерянно и мысленно убеждает саму себя, что ничего такого в их позднем приходе к ней нет?       Горькое понимание, что интуиция в которой раз не подвела, настигает её, когда Гарри, откашлявшись и смущенно покосившись в сторону пустого портрета над камином, начинает говорить.       От слов его, участливых, жалостливых, но всё равно жестоких и так похожих на слова Северуса, Гермиону начинает натурально колотить, а паника ударяет больно в голову, перекрывая доступ к столь необходимому для дыхания кислороду.       — Гермиона, — тон друга непривычно строг, — всё это, — неопределённый кивок в сторону портрета, — неправильно. Ужасно неправильно! Ты же сама всё это понимаешь, просто не желаешь признавать. Ты закрыла себя в этом доме, а жизнь проходит мимо. Ты…       — Гарри, — зубы Гермионы выбивает барабанную дробь, голос срывается. — Гарри, где Северус?       — Он больше не придёт, Гермиона, — отвечает друг жёстко, в то время как сердце его разбивается на осколки от боли за подругу. — Он останется в Хогвартсе навсегда.       Громкий горестный вскрик разрывает пространство маленькой гостиной, и Гермиона, вырвавшись из рук пытающегося задержать её Рона, выбегает из дома.       Она трансгрессирует прямо с ветхого крылечка и спустя мгновение вымокает до нитки: в Хогвартсе бушует настоящая гроза. Ворота уже закрыты, но Гермиона, недолго думая, разбивает замок мощнейшей Бомбардой, а потом бежит. Бежит так быстро, будто сам восставший из мёртвых Воландеморт гонится за ней.       Гулкий ветер громко шумит в ушах, где-то вдалеке ударяет молния, на долю секунды освещая местность бело-фиолетовым светом, низко нависшие ветви деревьев больно и хлёстко бьют по плечам, по лицу, хватают за волосы. Позади остаются уютно подмигивающий ярко освещёнными окнами домик Хагрида, теплицы и внутренний двор, и вот уже запыхавшаяся Гермиона что есть силы стучит колотушкой в массивную входную дверь.       Ей открывает заспанный и удивлённый донельзя Филч, но у Гермионы нет времени на объяснения, и, обогнув смотрителя, она несётся к кабинету директора, перепрыгивая сразу через две ступени.       «Нет! Нет! Нет! Только не это! — пульсирует в голове лихорадочная мысль, мучительно отдавая прямо в висок. — Пожалуйста, Мерлин, только не это!»       Уродливая каменная горгулья у кабинета директора смотрит на неё неласково (ну, кто ходит по гостям в такое время?), но не соблюсти процедуру она, конечно, не может.       — Пароль, — недовольно скрипит она.       Взбудораженная Гермиона, будто натолкнувшись на невидимую стену, резко останавливается. Какой, нахрен, пароль, когда её жизнь, такая спокойная, счастливая, упорядоченная, разрушается прямо на глазах? О чём вообще эта истуканша толкует?       — Открой немедленно! — приказывает она.       — Пароль неверный, — издевательски скалится вредная статуя.       Тогда Гермиона поднимает палочку, прицеливается.       — Ну, сама напросилась, — бросает она и, не задумываясь, произносит: — Бомб…       — Гермиона, остановись! — запыхавшаяся и растрёпанная Минерва МакГонагалл сбегает с винтовой лестницы и, прежде чем рассерженная Гермиона успевает проскочить мимо неё, закрывает проход.       Мерзкая горгулья довольно хрюкает.       — Нет! — кричит Гермиона и бросается к стремительно уменьшающейся щели между каменными плитами. — Нет! Откройте!       Пальцы бессильно царапают шершавые серые кирпичи, ломая ногти, обдирая кожу. Но что такое боль и кровь по сравнению с всеобъемлющим, затмевающим рассудок страхом во второй раз потерять любимого? И Гермиона как одержимая продолжает бессмысленные попытки разжать камни руками, расширить проход, прорваться наверх, к нему, туда, где спрятался от неё упрямый, жестокий, бесконечно нужный ей Северус Снейп.       — Гермиона, прекрати! Гермиона, послушай меня! — не в силах оттащить девушку от прохода Минерва просто разворачивает её к себе и почти кричит в полубезумное, постаревшее от горя лицо: — Он не вернётся! Гермиона, он так решил!       — Что-о-о?! — Лёгкие как будто схлопываются, и Гермиона начинает задыхаться.       Мягкая, но настойчивая рука тут же подсовывает ей под нос пузырёк с какой-то остро пахнущей жидкостью. Это Поппи Помфри, услышав шум, прибежала к кабинету директора, прихватив с собой чемоданчик первой помощи.       Гермиона жадно дышит, но продолжает безуспешно елозить повреждённой рукой по стене.       Минерва и Поппи сочувственно переглядываются.       — Откройте! — сипит Гермиона. — Откройте, прошу вас! Мне нужно поговорить с ним!       «Поговорить, а ещё украсть из Хогвартса этот второй дурацкий портрет, и фиг что вы мне сделаете!» — мстительно думает она, но Минерву просто так, одними лишь жалобными речами, не проймёшь. Да и, понимая даже всю безапелляционную жестокость Северуса Снейпа, она тем не менее всем сердцем его поддерживает. Без таких радикальных мер у Гермионы никогда не получится выбраться из своего придуманного счастливого брака с давно уже умершим человеком.       — Нет, Гермиона, — голос МакГонагалл дрожит, но руки на груди она скрещивает весьма решительно. — Не открою. Он, — она делает ударение на последнем слове, — сам попросил меня об этом.       Гермиона в ужасе отшатывается, закрывает лицо руками. Мадам Помфри уже лезет в чемоданчик за очередным зельем, когда девушка вдруг выдыхает потрясённо:       — Черри! Черри же!       Многие века волшебники с каким-то пренебрежением относились к магии эльфов, непонятной им, чуждой, древней как сам мир. Но Гермиона-то не такая: ещё с четвёртого курса она живо интересуется историей этих магических существ и к тому же прекрасно помнит, как в один из тех страшных весенних дней девяносто восьмого домовик Добби, презрев все защитные заклинания, вытащил их из Малфой-мэнора. Черри! Вот кто ей поможет! Только она сможет перенести её в закрытый кабинет в маленькой башне Хогвартса.       И Гермиона снова бежит. Удивлённый Филч, внутренний двор, теплицы, домик Хагрида — все они в обратном порядке быстро проносятся перед её глазами, и спустя всего пару минут, после очередной трансгрессии, Гермиона, запнувшись о большой камень, падает на колени перед своим домом в Коукворте.       Рон меряет шагами небольшую придомовую площадку, Гарри нервно курит на крыльце. Обычно Гермиона на правах давней подруги, почти сестры, ругает его за эту отвратительную привычку, но сейчас она не обратит внимания, даже если Поттер прямо на её глазах вдохнёт в себя дорожку кокаина.       Друзья кидаются к ней, но Гермиона, ловко поднырнув под руками Рона, устремляется в дом. Прямо с порога она, не заботясь о том, что дочь давно уже спит, начинает звать домовиху.       — Черри! Черри! — истошно вопит Гермиона, отмахиваясь от взволнованных парней. — Черри!       С негромким треском домовиха появляется перед хозяйкой.       — Что нужно Большой мисс? — спрашивает она, застенчиво хлопая развесистыми ушами.       Маленькой мисс Черри любовно называет Роуз, в которой души не чает, а к Гермионе обращается просто — Большая мисс, каждый раз невольно напоминая о том, что никакой миссис та так и не успела стать.       — Черри! — Гермиона кидается к ней как к той соломинке, за которую так отчаянно хватается утопающей, сжимает её худенькие плечи. — Черри, немедленно перенеси меня в кабинет директора Хогвартса!       Черри испуганно таращит свои огромные глаза-полушарики на невменяемую хозяйку и стоящих за её спиной гостей, но никуда, разумеется, не трансгрессирует.       — Черри, — повышает голос Гермиона, — ну давай же!       — Гермиона, — выступает вперёд Гарри, но разъярённая девушка не слушает его.       — Черри, перенеси меня немедленно!       Черри не выдерживает и разражается громким плачем, но тем не менее упрямо мотает головой.       — Черри не может переносить Большую мисс туда, куда она просить, — всхлипывает домовиха, вытирая мокрую свою мордочку ладошками. — Директор МакГонагалл запретить мне переносить Большую мисс в кабинет директора.       — Да плевать мне, что она там запретила! — Гермиона, уже не сдерживаясь, трясёт тщедушное тельце домовихи и, к ужасу Гарри и Рона, кажется, уже близка к тому, чтобы залепить ей пощечину.       — Черри не может! Черри нельзя! — бедная домовиха захлёбывается от рыданий. — Черри — хогвартский домовой эльф. Черри должна делать то, что приказать директор.       — А-а-а! — взвизгивает Гермиона в бессильной злости, вдруг вспомнив, как несколько лет назад так и не сошлась с Черри в вопросах оплаты её труда. Домовиха не хотела брать деньги ни в какую, а Гермиона, то ли слишком принципиальная в вопросах несправедливого отношения к эльфам, то ли просто отчаянно цепляющаяся за осколки себя той, прежней, довоенной, не желала, чтобы на неё работали бесплатно. Вот и порешили на том, что формально Черри служит Хогвартсу, а на деле помогает Гермионе с дочкой. С полного одобрения Минервы МакГонагалл, конечно. Как говорится, и овцы целы, и волки сыты. А теперь её же непреклонность вышла ей боком.       — Черри! Черри! — Гермиона теребит края белоснежного полотенца с гербом Хогвартса, завязанного вокруг худенького тела домовихи на манер тоги. — Мне нужно туда попасть! Мне так туда нужно! Помоги! Пожалуйста, помоги!       Черри плачет, но не двигается с места, и на Гермиону накатывает новая волна ярости.       — Тогда уходи отсюда! — страшным голосом кричит она. — Убирайся из этого дома!       — Черри нельзя уходить. Черри не жить без Маленькой мисс! — в ужасе ревет эльф, а на лестнице вдруг появляется испуганная Роуз. Тёмные кудряшки её всклокочены, на розовой щёчке проступает след от подушки. Гермиона не обращает внимания даже на появление дочери и всё сильнее трясёт бедную домовиху.       — Уходи! Убирайся! — беснуется Гермиона.       — Мама! Мамочка, не надо! — к громкому эльфийскому плачу присоединяются рыдания ничего не понимающей Роуз. — Не прогоняй Черри! Пожалуйста, не надо!       — Черри нельзя уходить! Черри так любить Маленькую мисс! Черри умереть без Маленькой мисс! — домовиха уже икает от ужаса, и у наблюдавшего за некрасивой сценой Гарри сдают нервы.       — Гермиона, успокойся! — Он буквально отрывает обезумевшую от страха домовиху от подруги, передаёт её Рону.       Тот берёт её на руки, взбегает вверх по лестнице и, по пути прихватив заплаканную Роуз, скрывается с ними в детской комнате.       Гермиона топает ногами, рассерженно шипит не хуже самой Беллатрисы Лестрейндж и вырывается. Гарри не выдерживает.       — Заткнись уже! — кричит он и, сжав хрупкие плечи, встряхивает её больно, грубо. — Замолчи! Успокойся! Приди в себя уже наконец! Сколько можно?       От удивления Гермиона даже замолкает, недоверчиво хлопает глазами. Такой Гарри, нетерпеливый, раздражённый, злой, её даже немного пугает, а Поттер, почувствовав слабину подруги, продолжает напирать.       — Неужели ты не видишь, не понимаешь, что сама свою жизнь губишь? Себе жить не даёшь, на Черри вон накричала! Роуз портрет папой называет — это нормально, по-твоему? — Гарри безжалостно трясёт девушку, и голова её мотается как у тряпичной куклы. — Ты же сама даже не пытаешься двигаться дальше. Прав Снейп, абсолютно прав! Если он вернётся к тебе, ты так и состаришься в компании портрета.       Гермиона искренне не понимает его беспокойства. Состариться в компании Северуса — да что в этом может быть плохого?       — Соберись, Гермиона! — рявкает Гарри прямо в её недоумевающее лицо. — Прекрати уже жить прошлым. Оглянись вокруг! Посмотри на людей, на других мужчин. Рон, вон, сколько лет ждёт, когда ты наконец снимешь траур.       Гермиона слушает друга, но не слышит его. Рон… А при чём здесь вообще Рон? Ей нужен Северус Снейп! Только Северус Снейп, а не какой-то там Рон.       — Профессор МакГонагалл, — произносит она рассеянно, и Гарри совсем уже ничего не понимает.       — При чём тут профессор МакГонагалл? — тупо спрашивает он.       — Профессор МакГонагалл не будет стоять у своего кабинета всю ночь напролёт, вот при чём! — торжествующе выпаливает Гермиона. — А с горгульей я как-нибудь разберусь.       И тут же убегает, оставив растерянного Гарри в гостиной.       Третья за последние полтора часа трансгрессия окончательно лишает сил, но Гермиона снова упрямо бежит к замку. Домик Хагрида, теплицы, внутренний дворик, Филч с отвисшей от удивления челюстью — все они остаются позади, но повода для радости у Гермионы по-прежнему нет: вопреки ожиданиям, Минерва МакГонагалл с сурово сжатыми губами так и стоит возле горгульи, за спиной которой спрятан тайный проход в кабинет директора.       Гермиона, не веря своим глазам, резко останавливается. И этих людей, которые так запросто сговорились за ее спиной, она считала лучшими друзьями? Это просто неслыханно!       — Отойдите! — голос Гермионы твёрд, а правая рука неожиданно выхватывает из кармана палочку и направляет её на старую учительницу. — Отойдите!       Профессор МакГонагалл недоверчиво прищуривается, но даже не делает попытки достать свою палочку.       — Нападёшь на свою учительницу, да, Гермиона? — спокойно интересуется МакГонагалл. — Вот так, значит? Ну что ж… — она тяжело вздыхает. — Давай! Оглушай! Связывай! Можешь сразу убить, чего уж там! Но сама я отсюда не уйду. Давай!       Гермиона тяжело дышит, рука её крупно дрожит, и даже при большом желании нормального заклинания ей сейчас не сотворить: даже простенькая линия в воздухе станет прерывистым, ни на что не годным зигзагом. Но что ей делать? Как быть? Здесь — непоколебимая как скала МакГонагалл. Там — Северус, пусть неживой, пусть только лишь портрет, но как ей без него теперь дышать? Что делать? Что?!       И Гермиона выбирает единственно правильное в этой ситуации решение: она отбрасывает палочку в сторону, закрывает лицо руками и горько, потерянно плачет.       МакГонагалл ошарашенно молчит, портреты на стенах смущённо отводят глаза, даже скептически настроенная горгулья как-то жалостливо хмыкает, а Гермиона всё плачет и плачет.       Уставшие от беготни туда-сюда ноги наконец отказывают ей: девушка сползает по стене вниз и опять плачет.       Но спустя пару минут вдруг замолкает, потому что МакГонагалл, стойкая непробиваемая МакГонагалл, садится с ней рядом и тоже плачет. Горестно ревёт навзрыд, нисколько не беспокоясь из-за того, что её срыв могут видеть многие обитатели замка.       — Профессор МакГонагалл, — Гермиона осторожно дотрагивается до её вздрагивающего плеча, но та перебивает её.       — Мне так невыносимо жалко вас! — всхлипывает директор. — И тебя, и его! Ты мучаешься, он мучается! Даже после смерти нет ему покоя. Никогда не будет ему покоя! И конца, и края нет этому… За что вам всё это? За что?       Так Гермиона оказывается в роли утешителя, и плакать ей больше некогда. Она робко гладит старушку по седым волосам и тихо бормочет:       — Профессор МакГонагалл, успокойтесь, пожалуйста. Ну, не плачьте же. Я уйду. Я больше не приду никогда, раз он… — голос её всё же дрогнул, — …раз он страдает.       — Гермиона, — МакГонагалл резко вскидывает голову, в глазах её загорается воодушевлённый огонёк. — Гермиона, приезжай ко мне в гости вместе с Роуз. У меня есть дом недалеко от Инвернесса. Он небольшой, но места нам, трём девочкам, хватит. Роуз там понравится, да и ты развеешься. Там сейчас зацвёл вереск, и ты даже не представляешь, как это красиво…