Глава 3. Воспоминания

      Неожиданно для самой себя Гермиона принимает предложение МакГонагалл.       На следующее утро, извинившись перед Черри и клятвенно пообещав ей никогда и ни при каких обстоятельствах больше не выгонять её из дома, она собирает взбудораженную дочку и вместе с ней трансгрессирует прямиком в предместье Инвернесса.       Маленький каменный домик под красной черепичной крышей будто сошёл с праздничной открытки, и Роуз прыгает от радости и хлопает в ладоши.       — Мамочка, мамочка, мы будем тут жить? — спрашивает она со счастливым блеском в глазах.       — Поживём немного, — неопределённо пожимает плечами Гермиона.       На крыльце их уже ждёт Минерва МакГонагалл. В простом домашнем платье, в тапочках на босу ногу и с небрежно заплетённой косой она так удивительно не похожа на строгую чопорную преподавательницу из Хогвартса, что Гермиона даже ненадолго теряется: не знает, что сказать. Да и слишком свежа в памяти вчерашняя отвратительная сцена, когда она с палочкой наперевес пыталась вломиться в закрытый кабинет директора.       Впрочем, МакГонагалл мило улыбается и, ни словом, ни взглядом не напоминая о вчерашнем недоразумении, приглашает гостей в дом.       Чистая светлая комната на втором этаже очень нравится Роуз, а от вида раскинувшегося за окном поля, покрытого цветущим пыльно-розовым вереском, она и вовсе приходит в неописуемый восторг. Гермиона с грустной улыбкой наблюдает за скачущей от счастья дочерью, а Минерва произносит тихо:       — Так не похожа на него… и так похожа одновременно. Удивительно.       Гермиона закусывает губу и снова чувствуют подступающие слезы, но зорко наблюдающая за ней Минерва бодро хлопает в ладоши и зовёт всех пить чай.       В столовой хозяйка дома и её маленькая гостья неожиданно быстро находят общий язык. Склонившись друг другу, они о чём-то долго и загадочно шепчутся, постоянно переглядываются и на притихшую задумчивую Гермиону почти не обращают внимания.       — Ну, вот мы и подружились, — довольно заключает МакГонагалл, наблюдая, как Роуз быстро бегает по двору, исследуя его живописные уголки. — Я буду заниматься девочкой, у меня отпуск, в конце концов. А ты отдохни.       — Я не… — Гермиона хочет сказать, что нисколько она не устала (что за глупости?), но вдруг ощущает в себе такую неподъёмную вселенскую усталость, что аж плечам становится тяжело и больно.       Конечно, она устала пять лет тащить все одной! Работа, дом, ребёнок! Черри, разумеется, ей помогает, без неё она бы не выжила, но это совсем не одно и то же, когда близкий человек рядом. Вот совсем не то!       — Я буду отдыхать, — твёрдо говорит Гермиона и вдруг добавляет растерянно: — Только я не знаю, как это.       — Пока можешь просто гулять, — великодушно просвещает её МакГонагалл. — Ты только посмотри, какая красота! — выдыхает она и широким жестом обводит вокруг, указывая на бескрайнее вересковое море. — К нам туристы со всей страны едут, чтобы это увидеть!       Гермиона кивает и послушно отправляется гулять по окрестностям. Какой-то чёткой цели у неё нет. Главное — идти и идти, а уж вернуться домой с помощью трансгрессии она сможет из любого места, куда дошагает. Так что заблудиться ей не страшно.       Теперь каждый день начинается с того, что она просыпается, ужасается тому, что опаздывает на работу, начинает бегать по комнате, судорожно натягивая на себя вещи… а потом вдруг вспоминает про позволенную себе временную передышку. Смысла ложиться в кровать и снова пытаться заснуть уже нет, и поэтому Гермиона тихонько пробирается в кухню, быстро завтракает и выходит из дома.       Она неспешно бредёт по пыльным дорогам, вдоль которых выстроились невысокие каменные ограды, взбирается на большие валуны, перешагивает узкие журчащие ручейки, смотрит со склона холма на вересковые поля и ничего не видит. Не видит раскинувшейся перед ней удивительной красоты, не чувствует тонкий медовый запах. Нежно-розовые и сиреневые поля остаются для неё серыми, словно покрытыми пеплом, и кажется, что невесомые взвеси золы забивают её лёгкие, не позволяя свободно дышать.       Гермиона морщится, словно и правда чувствует отвратительный запах гари, но продолжает идти, ведь профессор МакГонагалл сказала, что так ей станет легче. Иногда она садится прямо на обочину, сминая жёсткий непокорный кустарник, и смотрит на дорогу. Куда ей пойти сегодня: вперёд или назад?       Назад — это привычно, понятно и не страшно. Ей бы остаться там навсегда, в этом тёплом уютном «назад», но Гарри сказал: «Оглянись по сторонам, Гермиона. Сколько можно себя хоронить?» Подсознательно Гермиона понимает, что друг прав, и ей нужно двигаться дальше. Но так не хочется что-то менять ради этого неизвестного призрачного и немного пугающего «вперёд».       Мимо проезжают весёлые беззаботные маглы на велосипедах, и Гермиона им завидует. Вот они точно едут только вперёд да ещё с ветерком, и никакие призраки прошлого не отражаются в их счастливых глазах.       Какой-то приятный молодой человек, заметив сидящую на земле девушку, останавливается и спрашивает, может ли он чем-нибудь ей помочь.       — Нет-нет, — грустно улыбается Гермиона. — Мне нельзя помочь, — и тут же насылает на участливого незнакомца лёгкое заклятие Конфундус. В Министерстве магии за применение волшебства к маглу её по головке не погладят… если узнают, конечно.       Взгляд мужчины делается растерянно-беззащитным, и, махнув рукой на несговорчивую девушку, он быстро уезжает.       А Гермиона тяжело поднимается и, отряхнув ладони, идёт дальше. Она идёт долго и бесцельно. Под мерный неспешный шаг хорошо думается, поэтому она вспоминает и вспоминает… и словно заново проживает тот самый страшный и одновременно самый счастливый период своей жизни.

***

      С самых первых дней шестой курс для Гермионы Грейнджер как-то не задался: сначала Гарри со своими идиотскими навязчивыми подозрениями относительно Драко Малфоя, потом Рон, который и так тупил практически в постоянном режиме, но в ситуации с давним её поцелуем с Виктором Крамом побил даже свои рекорды. В конце концов, Лаванда Браун поставила жирную точку в списке неудач Гермионы, прямо на глазах у всех бросившись на шею к её, как она думала, будущему парню.       Гермиона тогда страшно обиделась, но, погоревав, поревев и напустив кровожадных птичек на рыжего несмышленыша, решила, что так даже лучше. Не до любви ей сейчас, время совсем неудачное. Но отомстить глупому Уизли всё-таки хотела и буквально спустя пару дней начала встречаться с самовлюблённым красавчиком Кормаком Маклаггеном.       Маклагген оказался ещё большим тупицей, чем Рон, и его неспособность говорить о чём-нибудь, кроме квиддича, ужасно раздражала. Но, немного подумав, Гермиона решила потерпеть и бросить его сразу после рождественской вечеринки у Слизнорта. Зря, что ли, она платье новое покупала и обновляла запасы простоблеска? Да и незачем лишний раз радовать дурацкого Рона, который её новый роман воспринял совершенно без восторга, верно же?       Впрочем, до конца вечеринки с разрывом отношений Гермиона всё же не дотянула. Кормак приблизил нелёгкий разговор, совсем не по-джентльменски зажав Гермиону в коридоре и попытавшись облапать. Девушке такое его поведение не понравилось категорически, и предложение расстаться она тут же озвучила.       К сожалению, Кормак совсем им не впечатлился и продолжил слюнявить её шею, попутно задирая юбку. Гермиона вырывалась яростно, но молча: не очень хотелось, чтобы наутро о неприятном инциденте сплетничала вся школа. А Маклагген, кажется, думал, что, если леди не зовёт на помощь, значит, всё идёт по плану, лучше и быть не может.       Безуспешно отталкивая его руки от своих бёдер, Гермиона лихорадочно размышляла о том, чем бы таким гадким шандарахнуть негодяя, чтобы до него наконец дошло, как вдруг сзади раздался ледяной голос очень кстати появившегося Северуса Снейпа:       — Мистер Маклагген, мисс Грейнджер, по пятьдесят баллов с каждого за совершенно неуместное поведение в стенах школы.       Никогда ещё Гермиона не была так рада видеть слизеринского декана и самого придирчивого учителя в одном лице. Даже баллов было не то чтобы жалко — пустяки, ещё заработает — настолько она была благодарна своему нежданному спасителю.       Кормак её радости явно не разделял и скалился на Снейпа довольно злобно.       — Вообще-то мы ничего плохого не делали, — мычал он, на всякий случай отодвигаясь от Гермионы подальше.       — Ещё минус пятьдесят баллов, — скучно произнес Снейп, и вот тут Гермиона немного занервничала.       Сто и сто пятьдесят — разница довольно ощутимая, а такими темпами недолго и в минус уйти.       — Да я… — закипел было Кормак, но Гермиона, заметив довольно-выжидательное выражение на лице Снейпа, пихнула парня локтем в бок. С такими кавалерами никаких баллов не напасешься, блин!       Маклагген тем временем счёл за лучшее позорно ретироваться, а Гермиона, обернувшись, чтобы поблагодарить своего спасителя, обнаружила, что того и след простыл. Такой расклад справедливую мисс Грейнджер совершенно не устроил: мама всегда приучала её говорить «спасибо». И именно поэтому на следующий же день, после всех уроков, она направилась в кабинет по защите от тёмных искусств, где тогда всецело властвовал Северус Снейп.       Снейп проверял работы студентов и, если и удивился неожиданному визиту, вида не подал.       — Мисс Грейнджер, — разве что не закатил глаза к потолку он, — вы сдали своё эссе менее двух часов назад, я ещё не успел его проверить.       — Да я не из-за эссе пришла, — досадливо проворчала Гермиона. Нетерпеливый тон профессора её очень сбивал. — Я пришла сказать вам спасибо.       — За что же? — непонимающе нахмурился Снейп.       — Ну, вчера вы, — Гермиона немного покраснела, вспомнив омерзительную сцену. — Вчера вы спасли меня от Маклаггена.       — Разве спас? — искренне удивился Снейп. — А мне показалось, что вы были очень даже не против его действий.       Кровь бросилась в голову Гермионе, глаза расширились.       — Я была против вообще-то! — возмутилась она.       — Ну что ж, — Снейп не стал спорить, хотя конечно же остался при своём мнении. — Тогда всегда пожалуйста, — насмешливо-снисходительная улыбка тронула уголки его губ, и у Гермионы почему-то начало бешено биться сердце.       Из кабинета защиты девушка вышла в превеликом смятении.       При виде улыбающегося, пусть и немного с ехидцей, Снейпа она вдруг испытала странные ощущения, подозрительно сильно напоминающие то чувство, которое её охватывало каждый раз, когда Виктор Крам сильно прижимался к ней своим горячим мускулистым телом. Всё это очень странно, и Гермиона решила некоторое время понаблюдать за своим спасителем.       Пару довольно продуктивных недель спустя Гермиона уже знала, что профессор по защите от тёмных искусств любит чёрный кофе без сахара, ненавидит зелёный горошек и терпеть не может Слизнорта и почему-то студента со своего факультета Блейза Забини. Ну, с Гарри Поттером всё было ясно ещё с первого курса, и такая открытая неприязнь всегда удивляла Гермиону. Хотя, надо признать, после откровенно нахальных слов друга «Совсем не обязательно называть меня сэром, сэр!» она сама охотно бы надавала ему тумаков за неподобающее поведение.       Гермиону также немало впечатлило и то, что, даже заполучив долгожданную вожделенную должность, Снейп продолжал варить зелья для Больничного крыла. Как-то рано утром, столкнувшись с ним на пороге палаты — Гермиона забегала за зельем от головной боли, а Снейп с коробкой, полной звенящих склянок, отодвинулся в сторону, давая ей пройти — она отметила его измождённый вид и мысленно добавила несколько баллов в копилку своей увлечённости.       Её сердечко окончательно растаяло через месяц после злополучной вечеринки, когда придурок Маклагген, посчитав, что времени прошло достаточно много, вдруг решил снова подкатить к своей бывшей. Упёртый, но не слишком умный парень встретил Гермиону после последнего урока и, не обращая внимания на ее возражения, настойчиво предложил забыть всё былое. В очередной раз застукав парочку за препирательствами, Северус Снейп даже не пытался разобраться, в чем тут, собственно, дело, и просто за шкирку оттащил парня от разъярённой девушки.       — Не стоит благодарности, мисс Грейнджер, — сухо кивнул он после очередного бесславного побега гриффиндорца и сразу же стремительно удалился.       А Гермиона так и осталась стоять с открытым ртом, наконец осознав, что с этого момента жизнь её уже не будет прежней.       Её рыцарь не носил белого плаща и вообще был не то чтобы без страха и упрека, но Гермионе было всё равно. Позабыв про всяких там Викторов и тем более Ронов, она влюбилась без памяти и как истинная храбрая гриффиндорка решила тут же осчастливить избранника своим признанием.       Снейпа её откровенность совсем не обрадовала: он как-то не привык, чтобы юные взбалмошные шестикурсницы признавались ему в любви. И вообще такой поворот событий явно грозил ему служебным расследованием и потому немного пугал.       — Вы… что? — не веря своим ушам, переспросил Снейп, мысленно приказывая себе больше никогда, ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не спасать учениц от их назойливых кавалеров. Ну их к чёрту! Пусть сами разбираются со своими навязчивыми поклонниками.       — Я люблю вас! — твёрдо повторила Гермиона и на всякий случай выпятила вперёд свою не впечатляющую размерами грудь.       Маленькие холмики под белой форменной блузкой Снейп разглядывал без особого интереса.       — И зачем вы говорите мне об этом? — искренне удивился он.       — Ну, я думаю, любому человеку будет приятно знать, что его любят, — мило улыбнулась Гермиона.       — Вы неверно думаете. Убирайтесь! — почти ласково прошипел Снейп, и мощная неведомая сила практически выволокла Гермиону из кабинета.       Такая грубая его реакция на хорошие новости, конечно, расстроила Гермиону, но не настолько, чтобы отказаться от своих желаний. И поэтому она, предварительно завалив пару практических занятий по защите, а также заручившись поддержкой профессора МакГонагалл, спустя несколько дней снова пришла к недовольному Снейпу и скромно протянула ему записку.       — Это что, шутка такая? — рассвирепел Снейп, прочитав послание от МакГонагалл. В нем коллега настойчиво просила его позаниматься с её ученицей дополнительно, ведь «Неизвестно, что этим детям ещё предстоит, Северус!».       Оставив наглую ученицу в своём кабинете, Снейп полетел искать не менее наглую её покровительницу. Впрочем, чуда не произошло. МакГонагалл на полном серьёзе считала дополнительные занятия с Грейнджер прекрасной идеей, ведь «С Поттером занимается сам Альбус! Ты ведь понимаешь, что это значит, Северус!».       Северус понимал, дураком он никогда не был. Дамблдор натаскивал неугомонного Поттер на поиск крестражей, почему-то забивая при этом на его друзей, которым, скорее всего, также придётся когда-нибудь вступить в борьбу.       Отказать грозной Минерве Снейп не посмел. Во-первых, она была его бывшей учительницей, не самой любимой, но всё же уважаемой. А во-вторых, он давно был ей должен: как-то наткнувшись на группу пьяных слизеринцев, она не сдала их директору, как должна была бы, и как он сам поступил бы на её месте, а просто сняла баллы и привела всю банду к их декану, сохранив тем самым ему годовую премию. Так что пришлось ему, скрепя сердце, согласиться на эту авантюру с Грейнджер.       Когда он вернулся к себе, бедовая мисс Грейнджер все так же сидела за партой, смиренно сложив руки на коленях, но вид у неё при этом был откровенно торжествующий.       — Ну что, приступим, профессор? — улыбнулась она, даже не пытаясь скрыть радостный блеск огромных карих глаз.       — А что нам ещё остаётся, мисс Грейнджер? — ядовито ответил он, поднимая палочку вверх.       Спустя всего каких-то несколько дней Снейп вынужден был признать, что Грейнджер была права, и ей были прямо-таки жизненно необходимы эти дополнительные занятия. Если в деле написания длиннющих, скучнейших, до зубовного скрежета правильных эссе равных ей не было, то на практике девчонка звёзд с неба явно не хватала, да и хорошей реакцией, в отличие от того же Поттера, тоже не обладала.       Снейп нещадно гонял её по свободному от мебели кабинету, заставлял отрабатывать базовые и усовершенствованные защитные заклинания, безжалостно ругал, когда вместо того, чтобы беззвучно отбить Инкарцеро, Гермиона, испугавшись, вопила во всё горло: «Протего!», и насмешливо утверждал, что ей нужно не с темными силами бороться, а полоть сорняки на грядках Хагрида.       Гермиона молча глотала слезы обиды и тренировалась, тренировалась, тренировалась как проклятая! Еле живая приползала она от Снейпа и продолжала отрабатывать эти гадкие, не поддающиеся ей приёмы на Гарри, который от её упорства приходил в священный трепет, и на Роне, с которым давно уже помирилась.       В конце июня мрачный как грозовая туча Снейп решил устроить своей упёртой ученице персональный экзамен в виде магической дуэли со своим учителем. Сбросив мантию на пол, он вскинул вверх палочку, поклонился, как требует этикет, и насмешливо сверкнул глазами, когда Гермиона зеркально повторила его действия.       Поединок получился напряженным, и спустя десять довольно утомительных минут Снейп с удовлетворением признал: занятия их не прошли даром. Гермиона уверенно отражала заклятия, а иногда даже успевала атаковать.       — Ну что ж, мисс Грейнджер, думаю, честное «Выше ожидаемого» вы заслужили, — заметил он с лёгкой улыбкой, когда дуэль наконец завершилась.       — Да вы скорее жабу съедите, чем поставите мне «Превосходно», профессор. Так что буду считать, что сдала экзамен на высший балл, — рассмеялась Гермиона, сдувая со лба непокорный выбившийся из причёски локон. Последняя невербальная подножка от Снейпа всё-таки сбила её с ног, и сейчас девушка лежала на полу, даже не пытаясь встать. — Поможете мне? — лукаво улыбаясь, она протянула ему руку, и Снейп, словно заворожённый, обхватил маленькую нежную ладошку своей, грубой и шершавой.       Ухватившись за мужскую руку, Гермиона легко вскочила — почти взлетела — и, не дав своему учителю опомниться, быстро-быстро, почти невесомо, поцеловала его в уголок холодного неулыбчивого рта.       — Спасибо, профессор, — прошептала она и, прежде чем ошеломлённый Снейп успел снять все заработанные за год гриффиндорские баллы, стремительно сбежала из класса.       А Снейп замер, соляным столбом застыл посреди своего кабинета, и только бешено колотящееся в груди сердце да нестерпимый пульсирующий жар на крохотном участке кожи, к которому секунду назад прижимались её губы, выдавали его волнение.       Эта тоненькая длинноногая девушка неожиданно пробудила в нем забытые, казалось, давно спящие эмоции, те самые, которые он испытывал очень давно, ещё в далекой юности, а может, даже в другой жизни, когда глядел на искрящиеся на солнце рыжие локоны Лили Эванс.       Гермиона Грейнджер не была рыжей или, подобно Лили, обольстительно-мягкой, манящей. Но что-то в ней было. Какие-то несовершенные детали, вроде чуть вздёрнутого носа, рассыпанных по щекам редких веснушек и непокорных, напоминающих воронье гнездо волос, так и притягивали взгляд, заставляя задумываться о совсем уж странных вещах. Например, о том, что девушка эта намного его младше и чище, о том, что они с ней по разные стороны баррикад. А ещё о том, что даже если отбросить первые два мешающих обстоятельства в сторону, то висящее над ним дамокловым мечом последнее задание Альбуса Дамблдора всё равно сведёт на нет все тайные, связанные с этой девушкой мечтания. Так что нет, не надо, благодарю покорно. Плавали — знаем. Ничем хорошим для него увлечения юными прекрасными гриффиндорками никогда не заканчивались.       Но что-то дрогнуло в нём, заставило дать себе (или им?) не шанс даже, а так, подобие его, лишь бы не разорвать насовсем связавшую их за последние недели тонкую, готовую в любой момент лопнуть нить.       — Возьмите это, — сказал он не терпящим возражения тоном в ту страшную июньскую ночь, когда в замок нагрянули Пожиратели смерти. Он только что почувствовал жжение в правой руке — призыв! — и как раз выходил из своего кабинета, чтобы бежать на помощь своим (или чужим? как же всё сложно-то!), но наткнулся в коридоре на Грейнджер. Губы её были упрямо сжаты, волосы — взлохмачены, беспокойный взгляд испуганно бегал по сторонам, смотреть прямо ему в глаза она явно избегала. — Да берите же! — и он с силой впихнул в её руку золотой галлеон, который она, увлёкшись, сначала не заметила. — Знаете, для чего он нужен?       Гермиона несмело кивнула.       — Свяжитесь со мной, когда всё станет совсем плохо, — непонятно сказал Снейп и добавил: — А пока идите и помогите профессору Флитвику. Ему внезапно стало плохо, — и, втолкнув озадаченную Гермиону, а заодно и топтавшуюся неподалеку Луну Лавгуд в свой кабинет, он поспешил наверх, чтобы исполнить свой долг и данное столь опрометчиво обещание.       Уже потом, спустя несколько часов, до Гермионы дошел наконец смысл последних неоднозначных слов Снейпа. После рассказа Гарри о том, что произошло на Астрономической башне, казалось, что пол уходит из-под ног, и ей пришлось схватиться за спинку больничной кровати, чтобы не упасть.       Вот теперь действительно всё стало плохо.       Золотой галлеон обжигал руки всякий раз, когда Гермиона нащупывала его в своём кармане. По-хорошему, ей бы выбросить его в реку или уничтожить заклинанием, мало ли, какие следящие чары предатель Снейп на него наложил, но дома, в Норе, а потом и на Гриммо было всё тихо, и Гермиона так и не решилась с ним расстаться. Ночами она доставала его, пристально вглядывалась в ребристый гурт и, мучимая одновременно и ослепляющей бескрайней ненавистью, и неутихающей постыдной любовью, шептала: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу…», а золотые грани монеты, словно насмехаясь, озорно поблескивали в свете луны.       Снейп сказал: «Свяжитесь со мной, когда станет совсем плохо».       Но как понять, как именно ей плохо сейчас — просто плохо, терпимо плохо или охренеть как плохо?       Вот их первая ночь в палатке: усталый Гарри спал, Рон после расщепления метался в своей постели и бредил, а ей хотелось выть от страха и беспомощности — это просто плохо?       Вот, бросив напоследок гадкие обидные слова, ушел Рон, ошеломлённый Гарри забился в угол и дрожал там как заяц, проклятый медальон валялся без присмотра на столе — заходи и бери! — а она бегала по холодному мокрому лесу и до хрипоты кричала в темноту имя друга — это терпимо плохо?       Понимание того, что, кажется, пора, хуже уже всё равно не будет, пришло к Гермионе после нападения на них чёртовой змеи в Годриковой впадине. Оказав трясущемуся и ничего не соображающему Гарри первую помощь и заклинанием усыпив его, она вышла из палатки и, глотая слёзы, прохрипела прямо в галлеон: «Не могу больше. Не могу, не могу! Мне так плохо!»       И тут же на гурте проступили буквы, постепенно складывающиеся в слова: Инверан, заброшенный дом Бейтсов.       Опасно? Безрассудно? Да!       Но как хотелось в кои-то веки пойти наперекор здравому смыслу, как нужна ей была чья-то помощь! Пусть даже предателя Северуса Снейпа! Особенно предателя Северуса Снейпа! Как хотелось его просто увидеть…       И потому, выйдя за пределы защитного барьера, клацая зубами от холода и страха, Гермиона необдуманно произнесла координаты.       — Очень глупо, мисс Грейнджер, — встретил её равнодушный голос Снейпа. — Неужели всё настолько плохо?       — Д-д-да, — быстро-быстро закивала головой Гермиона, пока слёзы облегчения и какой-то иррациональной радости — он здесь! Живой! — катились по её лицу. — Да, все очень плохо! Гарри ранен! Я боюсь, что он умирает. Мне так страшно… вы даже не представляете, как мне страшно!       Снейп закатил глаза к небу, вроде как «ничего другого я от вас и не ожидал», и, взяв её за руку, завел в старый полуразвалившийся каменный дом.       Дом действительно давно заброшенный — Снейп не соврал. Неяркий свет от Люмоса разогнал тени, и Гермиона увидела грязные наполовину ободранные обои и свисающую с потолка паутину. Но здесь по крайней мере на голову не падал мокрый липкий снег, а порывистый ветер не пронизывал насквозь, и то хорошо.       Снейп уже достал из кармана мантии и теперь расставлял на столе многочисленные бутылочки, а Гермиона с любопытством за ним наблюдала.       — Я уже всё знаю, — отмахнулся он от её объяснений и начал поочерёдно тыкать пальцем в скляночки: — Это — от яда Нагайны, это — от боли и жара, это — кроветворное, это — снотворное. Дадите именно в таком порядке, ясно вам?       — Да-да, — пролепетала Гермиона, сгребая со стола флакончики. — Я всё поняла. Я сейчас! Только, пожалуйста, подождите меня! Я сейчас вернусь! — и она так быстро выбежала из дома, что Снейп не успел уточнить, зачем, собственно, ему её ждать.       Трансгрессировав обратно в лес Дин, Гермиона вбежала в палатку и с ужасом увидела, что Гарри стало хуже. Стиснув зубы, он мычал от боли и порывался сползти с кровати, но принесённые Снейпом зелья быстро успокоили его. После четвёртого флакона Гарри обмяк в кровати, дыхание его выравнялось, на лбу проступили капли холодного пота. Жар спал, поняла Гермиона и, успокоившись (Поттер теперь точно проспит до обеда), начала быстро собираться.       Ящик вылетел из комода от резкого рывка и упал на пол, но Гермиона уже рылась в ворохе чистого белья и не обращала внимания на устроенный ею беспорядок. Есть! Нашла! Чёрный кружевной лифчик и трусики ему в тон! Теперь быстро принять душ: после бойни в доме Батильды Бэгшот она потная и грязная как поросёнок. А ей так хотелось — как никогда хотелось! — понравиться сейчас мужчине.       «Всё правильно, я всё делаю правильно, — твердила Гермиона, стоя под горячими упругими струями воды и яростно намыливая свой плоский живот. — И если не сейчас, то когда же?»       На всё про всё ушло минут пятнадцать, не больше, но у Гермионы всё равно бешено колотилось в груди сердце, когда она снова подходила к заброшенному дому.       «Только бы не ушёл, только бы не ушёл», — лихорадочно шептала она, открывая дверь.       Снейп стоял перед зажжённым камином, прямой, бледный и безучастный, и даже головы на скрип не повернул. Не спросил её, как там Поттер, и зачем она вообще вернулась. Просто молчал.       — Вы, наверное, скажете, что всё это неправильно, но мне всё равно, — уверенно заявила Гермиона и потянулась к застёжке мантии. Нервно пляшущие, неспособные даже расстегнуть пуговицы пальцы предательски доказывали, что никакой уверенности она, конечно, не испытывала. Всё это напускное и наигранное.       Снейп наконец повернул голову в её сторону и, приподняв бровь, с интересом наблюдал за её действиями.       — Идёт война, за нами охотятся Пожиратели, в любой момент нас могут убить, — продолжала Гермиона запальчиво. Собственные дрожащие руки очень её раздражали, и, разозлившись, она просто сильно дёрнула полы мантии в стороны. Пуговицы рассыпались и сразу же затерялись в пыльных уголках комнаты.       Насмешка в глазах Снейпа погасла, взгляд напряжённо заскользил по стройному женскому телу, одетому только в кружевное чёрное бельё.       — А вот это, мисс Грейнджер, ещё глупее вашего решения связаться со мной, — проговорил он и нервно сглотнул. Кадык его дёрнулся, и Гермиона внезапно успокоилась: не только ей сейчас страшно.       — Я знаю, — улыбнулась она и завела руки назад, потянувшись к застёжке лифчика. — Но я никогда не прощу себе, если не попробую.       Металлические петельки поддались с первого раза, Гермиона нетерпеливо дёрнула плечами, и тонкие бретельки соскользнули к локтям.       — Возможно, я дура… Да нет, точно дура! Но я верю, хочу верить, что вы всё ещё на нашей стороне. Иначе зачем всё это? — она повела рукой в сторону стола, на грязной поверхности которого отпечатались донышки флаконов с зельями. — Я ничего никому не расскажу, ни о чём вас не спрошу. Только не отталкивайте меня, пожалуйста!       Чашечки лифчика отлипли от груди, а потом и вовсе упали вниз, к талии, розовые вершинки сосков вызывающе и дерзко стояли торчком, а тонкие дрожащие пальцы нерешительно подцепили край трусиков.       Глаза Снейпа потемнели, совесть проиграла спор с давно подавляемым желанием, и вот уже его руки потянулись к тяжёлой зимней мантии.       Все, что происходило между ними, было несвоевременно, безрассудно и, наверное, подло, но так хотелось забыть о проклятой войне, забыться в объятиях этой необыкновенной девушки. В старом заброшенном доме зябко, и нет ни кровати, ни дивана, но чары и громко ревущий огонь в камине решили проблему холода, а увеличенная магией мантия отлично заменила плед.       Час спустя Гермиона, облокотившись на локоть, осторожно гладила грудь своего теперь уже любовника. Обводила пальцем ареолы сосков, исследовала старые, давно побелевшие шрамы, легонько дула на редкие влажные от пота волоски на груди. Молчала.       Снейп не произнес ни слова ни во время их спонтанного, отдающего горечью и отчаянием секса, ни после него. Ну хоть не сбежал, и на том спасибо.       — Я ошибся, — наконец заговорил он, и у Гермионы на секунду остановилось в груди сердце. — Из всех совершённых вами глупых поступков этот наиглупейший.       Гермиона больно закусила губу, глядя выжидательно, исподлобья.       — Очень глупо отдавать свою девственность Пожирателю смерти, —уточнил он.       — Тебе не понравилось? — Гермиона решила, что после случившегося между ними она вправе называть его на ты.       — Не в этом дело, — досадливо нахмурил густые брови Снейп.       — А в чём тогда?       Прежде чем ответить, Снейп молчал некоторое время, подбирая слова.       — Я не считаю себя достойным этого… хм-м-м… дара, — он, не отрываясь, смотрел на огонь, бледный лоб прорезала глубокая страдальческая морщина. — С этой своей собачьей жизнью я уже и забыл, что люди бывают невинными.       В горле её тут же набух тяжелый отвратительный ком, по щекам снова потекли слёзы. Они солёные, как морская вода.       Прощаясь, Снейп сказал, что они допустили ошибку, и больше такого не повторится, и Гермиона даже согласно покивала, но три ночи спустя их тела снова сплетались в бессильной попытке убежать от горькой реальности, вжимались друг в друга на широкой кровати, которую Снейп трансфигурировал из полуразвалившегося шкафа.       Дни Гермионы теперь были наполнены томительным ожиданием. Она рассеянно слушала Гарри, не к месту поддакивала его рассуждениям о возможных местах нахождения крестражей и снова и снова проверяла галлеон. Короткие ночные встречи дарили ей ощущение какого-то отчаянного, разрывающего душу на части немыслимого счастья, а предрассветные прощания опустошали, оседали на кончике языка горьким пеплом.       Они не говорили о прошлом — какой в этом смысл?       Они не говорили о настоящем — это опасно, не нужно и отняло бы драгоценное время.       Они не говорили о будущем — Гермиона боялась даже представить себе будущее без него, а он, откровенно говоря, не планировал даже выжить.       Когда однажды он случайно обмолвился об этом, Гермиону начало трясти.       — Нет! — захрипела она, больно вцепившись в его плечо. — Нет, не говори об этом больше никогда! Обещай мне, что выживешь! Обещай!       И Снейп, пожав плечами, обещал ей. В конце концов, что может быть легче, чем обещать заведомо невыполнимое?       Тем временем вернулся Рон, и уходить на ночные свидания к Снейпу стало сложнее. Но терзаемый чувством вины Уизли смотрел на неё по-собачьи преданным взглядом и покорно глотал подсунутое ею под видом укрепляющего снотворное зелье, а Гермионе даже не было стыдно. Вот совсем ни капельки.       Снейп ворчал, что его запасы теперь расходовались в два раза быстрее, и, кажется, ревновал. По крайней мере привыкшая всё расставлять по полочкам Гермиона именно так классифицировала недовольные нотки в его голосе. А ещё ей хотелось верить, что между ними не просто бессмысленный, позволяющий отвлечься от суровой действительности трах, а нечто большее, и ревность, на мгновение отпечатавшаяся на его усталом лице, очень гармонично вписывалась в это нечто большее.       Она сначала не рассказала ему о планах навестить Ксенофилиуса Лавгуда — боялась его гнева, а потом о своём печальном посещении Малфой-мэнора — просто не успела.       Уже потом в Ракушке ослабевшая после пыток Гермиона дрожала под тремя одеялами и, глотая слёзы, украдкой читала проступающие на гурте монеты, пропитанные страхом слова: «Как ты? Где ты? Ты жива? Прости, я не успел! Прости меня, прости, прости…»       Сразу ответить она не могла: над ней с озабоченным лицом склонилась Флёр, а рядом сидели перепуганные и ещё не пришедшие в себя после случившегося Гарри и Рон. Но спустя несколько часов, уже глубокой ночью, она выбралась из кровати, на трясущихся ногах ушла по мокрому песку за границу защитного барьера и, собрав последние силы, трансгрессировала к их дому.       Снейп подхватил её на пороге, отнес внутрь, отпаивал зельями, что-то говорил — что именно, она почти не слышала, не понимала — а сам весь трясся и даже разбил пару уже пустых флакончиков. Гермиону почему-то ужасно рассмешила тогда эта забавная неуклюжесть всегда собранного и аккуратного зельевара.       Он конечно же ничего не планировал сегодня, но Гермиона, как-то быстро оклемавшись после выпитых зелий (они были приготовлены им собственноручно, а значит, идеального качества!), потянула его на себя, непокорными пальцами расстёгивая пуговицы белой рубашки.       — Я хочу… хочу этого! Мне это так нужно! — шептала она лихорадочно, и Снейп снова не смог ей сопротивляться.       Он был очень деликатен в этот раз, умопомрачительно нежен. Едва касался её измученного тела языком, руками, и, достигнув высшего пика наслаждения, Гермиона заплакала от облегчения.       А несколько недель спустя оказалось, что не всё предусмотрел Снейп в эту отчаянную их последнюю ночь и не во всём был осторожен…       Потом Гермиона наивно думала, что хуже пережитого ими в Малфой-мэноре кошмара ничего уже быть не может, и, конечно, страшно ошибалась.       Наступила ночь второго мая, проклятая ночь второго мая. Замок дрожал и стонал от боли, зачарованный защитный купол постепенно прорывался многочисленными прорехами, а потом и вовсе истаял, оставляя обитателей Хогвартса беззащитными перед озверевшими Пожирателями смерти. Разноцветные лучи от заклятий, режущих, взрывающих, убивающих, методично и безжалостно уничтожающих их, со свистом проносились мимо ушей, только чудом не задевая руки, ноги, бедовые их головы.       Гермиона бежала, верно бежала за Гарри, послушно исполняла его приказы, добывала клык василиска и уничтожала очередной крестраж, а в голове оглушительным набатом билась одна мысль: «Где ты? Где ты? Где ты? Мерлин, ну где же ты?»       Ответ на этот вопрос она нашла в Визжащей хижине. Там, в тёмной заросшей паутиной комнате стояли Снейп и Воландеморт, и тон их разговора совершенно не нравился Гермионе. Но Гарри рядом поспешно приложил палец к губам — молчи! — и Гермиона в каком-то странном ступоре просто смотрела, не понимая реальную опасность для любимого. Роковые слова Воландеморта она не поняла: шипящие неприятные уху звуки вырывались из его рта и никак не складывались в простые привычные слова. А потом произошло страшное — змея атаковала охваченного паникой мужчину, и время остановилось.       Потом, когда Воландеморт ушел, она, конечно, кричала. Кричала так громко, что Рон подумал: она сошла с ума. Он пытался успокоить её, хватал за руки, но Гермиона ничего не слышала. Она вырывалась, страшно хрипела, умоляла:       — Спаси его! Спаси его, Гарри! Ну пожалуйста! Я прошу тебя! Я все сделаю для тебя! Только спаси его!       И Гарри, собрав воспоминания, решился.       Вспомнив про их чудесное спасение из Малфой-мэнора, он призвал Кикимера и попросил его перенести их в Больничное крыло. Там уже суетилась растрепанная, в розовых пушистых тапочках на босу ногу, но очень собранная мадам Помфри, которая новому пациенту особо не обрадовалась.       — Спасите его! Спасите! — Гермиона кинулась к ней, непослушными задеревеневшими от страха пальцами цепляясь за окровавленный фартук медиковедьмы. — Всё не так, как вы думаете! Он — не предатель! Спасите его!       Мадам Помфри откровенно плевать, предатель Снейп или нет. Важно лишь то, что она — целитель и должна сделать всё ради спасения пациента, и поэтому она деловито кивнула гриффиндорцам и тут же переключилась на Снейпа. Разрезала палочкой его мантию, отлевитировала бесчувственное тело на кровать, влила в открытый рот сразу несколько зелий подряд.       Новые взрывы сотрясали замок, и Гарри дёрнул Гермиону за рукав.       — Пойдём, — потянул он её за собой. — Гермиона, пойдём.       Гермиона стояла на месте, разрываясь между любовью и неподъёмным чувством долга.       — Пойдём, — настаивал Гарри.       — Идите, — бросила мадам Помфри, не оборачиваясь. — Я позабочусь о нём.       И Гермиона ушла. Потом она долго не сможет простить себе этот роковой выбор. Кто знает, как всё сложилось бы, если бы она осталась, кто знает…       Уже на рассвете, когда первые солнечные лучи нерешительно освещали верхушки деревьев в Запретном лесу, а ход истории был переломлен окончательно и бесповоротно, Гермиона, грязная, с расцарапанными щеками, переполненная ликованием и ужасом одновременно, ворвалась в Больничное крыло и, не обращая внимания на остальных, начала искать Снейпа.       Почему-то его не было на кровати, куда несколько часов назад отлевитировала его мадам Помфри, не было и на соседней. Гермиона беспомощно вертела головой по сторонам, обходила ряды железных кроватей, приподнимала одеяла, а потом нашла того, кого искала.       В отгороженном белой больничной ширмой закутке было почему-то намного холоднее, чем в другой части большой палаты, а ноги, выглядывающие из-под простыни, казались удивительно знакомыми.       Именно эти ноги, бледные, худые, покрытые редкими тёмными волосками, переплетались с её ногами в том старом заброшенном — ИХ — доме. Именно эти ноги она так любила иногда щекотать, чем вызывала недовольные возражения их владельца. А вот тут, под правым коленом, должен быть давнишний, поблекший от времени шрам — напоминание о дурной соседской собаке, много лет назад покусавшей маленького Северуса Снейпа.       Из-под простыни были видны только ступни, даже не бледные, а какие-то синюшно-белые, восковые, и Гермиона слишком хорошо знала, что это значит.       И Гермиона снова кричала. Кричала так громко, что казалось, все обитатели Хогвартса и даже Хогсмида её сейчас слышат. На самом деле ни звука не вырвалось из её раскрытого рта, и никто даже не обернулся к ней, убитой, сломленной, в одно мгновение потерявшей всё.       Первая самая страшная минута осознания растянулась на часы, ногти впились в и без того исцарапанные щёки, от дикой боли в груди невозможно было даже вздохнуть. Потом ей вдруг пришло в голову, что ещё не всё потеряно, и Гермиона хищной птицей налетела на неподвижно лежащего перед ней человека, сдёрнула простыню с его лица, наконец-то вскрикивая вслух.       И, не обращая внимания на обращенные к ней любопытные взгляды, она остервенело била по щекам навеки застывшее любимое лицо, растирала холодеющие уже руки, гладила неподвижную худую грудь и шептала, просила, умоляла:       — Нет-нет-нет! Нет! Вернись ко мне! Пожалуйста, вернись! Всё будет хорошо! Всё будет так хорошо, ты даже не представляешь, как! Только вернись! Прошу тебя! Умоляю! Как мне жить теперь? Как мне жить без тебя? Как?       Северус не отвечал. Он спал. Он наконец-то был свободен.       Остановила ее усталая и заплаканная мадам Помфри.       — Мисс Грейнджер… Гермиона, — сказала она строго, ловя готовую нанести новый удар девичью руку, — уже поздно. Ему уже не помочь, — и добавила, виновато отведя взгляд в сторону: — Я сделала всё, что смогла. Простите.       Гермиона перестала избивать неподвижное, безвозвратно мёртвое уже тело, но оттащить её от него никто не был в состоянии. Да никто даже и не пытался.       Испуганные долгим отсутствием подруги Гарри и Рон нашли её спустя два часа. Гермиона больше не пыталась реанимировать холодного, постепенно коченеющего Северуса Снейпа, не применяла к нему различные заклинания. Она просто смотрела — не отводила глаз, не моргала даже — на белое, бесконечно любимое лицо, словно пытаясь наглядеться впрок на долгие месяцы вперёд, напитаться им, надышаться. Оставить себе хоть это последнее воспоминание о нём, раз ничего другого забрать уже не получится.       Мальчики не мешали ей. Не пытались увести из Больничного крыла или хотя бы снова накрыть тело простыней. Они просто сели рядом с подругой и долго слушали её историю, рассказанную надтреснутым, сиплым от слёз голосом. Не удивлялись, не осуждали, не задавали лишних вопросов. Их молчаливое сочувствующее присутствие помогло Гермионе сделать следующий вдох. И ещё один. И ещё…       Так странно: его нет уже несколько часов, а она всё ещё здесь. Дышит этим бесполезным воздухом, чувствует, как прохладный ветер играет её волосами, продолжает жить в этом мире, где больше нет его…       Похороны прошли вызывающе торжественно: раскаивающийся Поттер постарался. Гермиона понимала, что Северусу вся эта шумиха определённо не понравилась бы, но не хотела огорчать друга и поэтому стояла, слушая запоздалые, ненужные уже никому хвалебные речи, и покорно ждала, когда всё это закончится.       Солнце светило неприлично ярко для начала мая, и Гермиона в строгом чёрном платье, в которое её обрядила заботливая мадам Помфри, просто умирала от жары. Так что она совсем не удивилась и даже обрадовалась, когда высокое голубое небо милосердно на неё упало.       Когда Гермиона снова открыла глаза, то увидела перед собой белый потолок Больничного крыла, почувствовала резкий запах лечебных зелий и отчаяния. Рядом негромко переговаривались мадам Помфри и профессор МакГонагалл.       — У меня просто в голове не укладывается, — растерянно бубнила МакГонагалл. — И когда всё это началось? Неужели ещё в школе?       — Какая теперь разница, Минерва? — ответила медиковедьма и добавила печально: — Так бывает.       Гермиона попыталась было подняться, но мадам Помфри тут же подлетела к ней и насильно уложила обратно на кровать.       — Но я хочу уйти, — вяло запротестовала Гермиона. — Я же здорова. Просто упала в обморок от жары. Обычное дело.       И тогда мадам Помфри начала говорить.       Новость, которую с несколько смущённым видом преподнесла ей целительница, была настолько ошеломительна, настолько невозможна, что некоторое время Гермиона просто молчала, тупо уставившись в стену и чувствуя нарастающий шум в ушах.       В каком смысле «ты беременна»?       Мадам Помфри дала время ей прийти в себя, задала пару вопросов про цикл (какой нахрен цикл? Она про все свои женские дела забыла, увлёкшись погоней за крестражами и любовью не к тому человеку), поводила палочкой над животом, сокрушённо поцокала языком и, воровато оглянувшись на находящуюся в ступоре МакГонагалл, неожиданно выдала:       — Дорогая моя, ты ещё очень молодая, и, насколько я понимаю, отец ребёнка погиб. Тебе придётся очень тяжело. Я… ох, Мерлин, как же тяжело. Я знаю, что не имею права предлагать тебе такое, но есть специальные зелья и…       Даже сквозь застилающий разум дурман Гермиона уловила её слова и мгновенно поняла их смысл. Аборт!       В её положении — одна, без любимого, без родителей — это, наверное, самый правильный выход. Что тут такого-то? Многим девушкам приходится проходить через эту неприятную процедуру, чтобы потом без проблем получить образование, сделать карьеру, завести семью. Конечно, она никогда не думала, что сама станет одной из этих девушек, но становиться мамой в девятнадцать лет — это ведь совсем не то, о чём она мечтала.       Гермиона уже открыла рот, чтобы поинтересоваться, что за зелье такое и где его достать, но в тот же миг её рука, словно сама по себе, не подчиняясь голосу разума, в защитном жесте накрыла абсолютно плоский живот. Гермиона удивлённо и недоверчиво смотрела на свою руку, на тонкие бледные пальцы, закрывающие крохотное сердечко от неё самой, от её мыслей, от её чудовищных планов, а мадам Помфри вздохнула огорчённо и одновременно с облегчением. Решение было принято.       На память о себе Северус Снейп оставил ей не только ребёнка.       На следующий день после похорон нахохленный незнакомый филин бросил ей на колени тяжёлый плотный конверт с внушительной печатью. Дрожащими руками Гермиона достала из него два ключа и записку от нотариуса, из которой следовало, что дом в Коукворте, сейф № 727 в банке Гринготтс, а также ежегодные отчисления от нескольких патентов на зелья теперь принадлежали ей.       Слёзы снова побежали по впалым щекам, а сердце разрывалось от боли, но выдох облегчения всё-таки вырвался из груди. Что ж, теперь ей, по крайней мере, не придётся просить помощи у друзей: Северус позаботился о ней напоследок.       Этим же вечером, расцеловав на прощание мадам Помфри и профессора МакГонагалл, Гермиона трансгрессировала в Коукворт. Осиротевший неуютный дом встретил её настороженной тишиной, пыль лёгким облачком взмыла вверх, когда девушка кинула сумку в старое кресло.       — Ну, привет, — неуверенно сказала Гермиона дому. — Я теперь буду жить здесь. Твой хозяин больше не вернётся.       Словно в ответ на её слова, на кухне застучало потерянно незакрытое окно, и Гермиона снова заплакала, закрыв лицо руками.       Началась неспешная послевоенная жизнь.       Гермиона много спала, часто гуляла вдоль узкой грязной речки, ужасалась запущенности и малолюдности промышленного города, но никакие силы на свете, конечно, не заставили бы её оттуда уехать. Здесь жил Северус, а значит, теперь тут её место.       Она исследовала богатую библиотеку и думала о том, что даже без сейфа в Гринготтсе пару лет могла бы протянуть, просто продавая редкие ценные экземпляры. Разумеется, такого никогда не будет: страницы этих книг когда-то листал Северус, и она не расстанется теперь с ними ни за какие коврижки.       Гермиона регулярно посещала целителя и с удовлетворением отмечала округление в области талии. Ребёнок рос в ней, правильно развивался и иногда пинал ножкой изнутри. От этого было приятно и больно одновременно. Представляя, как в точно такой же момент живот какой-нибудь другой — счастливой! — женщины накрывает рука её мужа, она снова плакала и долго не могла остановиться.       К ней приходили друзья. Джинни, вернувшаяся в Хогвартс на свой последний седьмой курс, вырывалась редко, пару раз в месяц, а вот Гарри и Рон, поступившие в школу авроров, приходили часто, почти каждый вечер. Молли Уизли вовсю готовилась к появлению малыша и задаривала Гермиону пелёнками и собственноручно вязаными кофточками. Иногда её навещала и профессор МакГонагалл. Она чинно пила предложенный чай и обречённо качала головой, замечая неизменные тени под глазами Гермионы.       Вместе с неумолимо растущим животом росло и беспокойство Гермионы относительно своего одиночества. Что, если она, уже неуклюжая, быстро устающая, подвернет ногу, упадёт с лестницы и истечет кровью? А вдруг роды начнутся неожиданно, и от испуга она не сможет вызвать патронус? А больно ли рожать? А если она умрёт? И что тогда будет с её дочерью? Кто о ней позаботится?       Всё чаще повторяющиеся панические атаки не давали Гермионе нормально спать. Покрываясь холодным липким потом, она ворочалась в кровати и до самого утра не могла сомкнуть глаз.       В очередной свой визит профессор МакГонагалл, испугавшись лихорадочного нездорового румянца на щеках Гермионы, вытянула из неё всю правду о её страхах. Внимательно выслушав бывшую ученицу и выпив традиционный чай, она ушла. Но вечером неожиданно снова появилась на пороге и не одна, а с насупленной домовихой, худенькое тело которой укутывало белоснежное полотенце с гербом Хогвартса.       — Это Черри, — представила она новую гостью растерянной хозяйке. — Она поможет тебе по хозяйству и с ребёнком тоже.       — Черри помочь, если подруга Гарри Поттера ничего ей не платить, — пропищала домовиха, приходя в какой-то священный трепет от собственной смелости. Черри прекрасно понимала, на что способна её новая хозяйка: (значками ГАВНЭ домовые эльфы уже давно пугают своих непослушных детей), и сразу же решила обозначить границы допустимого.       — Как хочешь, — равнодушно пожала плечами Гермиона: сейчас не до принципов. Да и кому они нужны, эти принципы-то?       Стало немного легче. Осознав, что больше она не одна, Гермиона начала нормально спать, а Черри наводила порядок, готовила вкусную полезную еду и помогала обустроить детскую. И именно она вызвала целителей, когда в ночь на шестое декабря у Гермионы начались схватки.       Боль, тупая, оглушающая, накатывала волнами — одна за другой, одна за другой — и становилась всё продолжительнее и безжалостнее. Гермиона тихо, сквозь зубы, стонала и приказывала себе терпеть, не поддаваться панике, ведь скоро, совсем скоро, она сможет взять на руки дочь Северуса Снейпа, его частичку, его продолжение, и она поможет снова обрести ей смысл жизни.       А потом, когда силы были уже на исходе, а боль настолько огромна, что ощущаешь её даже кончиками волос, раздался долгожданный крик младенца, и утомлённая Гермиона прошептала пересохшими губами:       — Покажите… покажите мне её.       На голове у крошки пушок тёмных волос, по пять пальцев на руках и ногах, личико красное и опухшее, но Гермионе она показалась самым прекрасным созданием на свете.       Эйфория переполнила её — она сделала это! она смогла! все ужасы родов позади! а впереди же наконец-то счастливая жизнь! — а потом резко откатилась назад, когда счастливый и улыбающийся от уха до уха Гарри спросил имя девочки.       — Роуз Сн… — растерялась было Гермиона, но тут же поправила себя: — Роуз Грейнджер! — и посмотрела с вызовом.       Гарри смутился.       — Прекрасное имя для прекрасной малышки, — разрулил ситуацию Рон, но депрессия уже снова затянула Гермиону в свой огненный омут.       Её дочь никогда не узнает отца, никогда не подбежит к нему с расцарапанными коленками, не скажет слово «папа». С самого рождения она уже обделённая наполовину — бедная, бедная крошка.       От жалости к Роуз и самой себе перехватило горло, почему-то захотелось остаться наедине с дочерью. Гермиона попросила друзей уйти, а сама долго-долго смотрела на заснувшую у неё на руках дочку. Крупные солёные капли слёз падали на розовую распашонку.       Жизнь в доме теперь сосредоточилась вокруг маленького нового человека. Черри в девочке души не чаяла, уже давно готовая к внукам Молли Уизли приходила чуть ли не через день, Гарри и Рон называли себя самыми весёлыми дядюшками и с удовольствием нянчили малышку. Казалось бы, вот оно — счастье! Пора уже перевернуть горестную страницу своей жизни и дышать полной грудью, но Гермиона не наслаждалась материнством в полной мере: каждое новое достижение дочери вызывало в ней двойственные чувства. Роуз улыбнулась, перевернулась, ухватила прядь волос своей маленькой ручонкой, поползла, сделала первые робкие шаги и тут же шлёпнулась на попу, рассмеялась заливисто — всё это и радовало, и одновременно вонзало новые иглы боли в до сих пор тоскующее по любимому сердцу. Он ведь даже не узнал, что у него будет дочь!       Наследство в виде дома и денег неожиданно обернулось для Гермионы своей неявной опасной стороной: ей не нужно было работать, чтобы содержать себя и дочь, не нужно бороться за место под солнцем, не нужно грызть зубами землю ради благополучия — ничего не нужно! И умница Гермиона Грейнджер, самая талантливая колдунья за последние пятьдесят лет, так и не закончив школу, стала довольствоваться тихой и спокойной жизнью в умирающем городе. Не хотела работать, не желала учиться, не слышала взволнованных неузнающих подругу друзей и всё больше замыкалась в себе.       Огорчённый её безразличием к внешней жизни Гарри неожиданно нашел выход. Развернув бурную деятельность по возвращению доброго имени самому непопулярному директору Хогвартса, он встретился с колдохудожником, который, как оказалось, незадолго до смерти Северуса Снейпа написал два его портрета. Такова традиция: у всех директоров Хогвартса есть портреты, и Северус Снейп — не исключение.       Один портрет, разумеется, отправился в Хогвартс — это даже не обсуждалось. Второй же после долгих раздумий и споров с Кингсли Гарри принёс в дом № 16, Паучий тупик, Коукворт.       Гермиона непонимающе смотрела то на друга, то на обёрнутый серой тряпкой плоский прямоугольный предмет.       — Разверни его, — подсказал ей довольный своей задумкой Гарри.       Гермиона потянула угол упаковки на себя и громко ахнула, когда шелковистая ткань с тихим шелестом упала на пол, открывая изображённого на холсте мужчину. Чёрные прямые волосы, огромный крючковатый нос, знакомый цепкий взгляд тёмных глаз, тонкие губы сложены в ироничную ухмылку.       — Северус, — дрожащие ноги не удержали, и Гермиона тяжело осела на пол прямо рядом с портретом. — Ох, Северус.       — Прости меня, — нарисованная ухмылка сменилась печальной улыбкой. — Я не выполнил своё обещание.       — Северус, ты вернулся! — Гермиона, казалось не слышала горьких слов любимого и впервые за долгое время счастливо рассмеялась, и Гарри резко отвернулся, чтобы подруга не увидела выступившие на его глазах слёзы.       В дом, пусть и в нарисованном виде, вернулся хозяин, и жизнь потихоньку наладилась. После мягких уговоров Снейпа Гермиона вернулась к учёбе. Она усердно штудировала учебники, а затем, к большому облегчению друзей, блестяще сдала ЖАБА. Ей тут же предложили неплохую должность в отделе магического правопорядка, и она с радостью согласилась. Черри занималась домом, Роуз отдали в детский сад, а по вечерам вся семья собиралась в гостиной, где над камином висел портрет Северуса Снейпа.       Гермиона чувствовала себя абсолютно счастливой и искренне не понимала, почему спустя несколько лет, когда жизнь давно уже вошла в привычную колею, Рон при редких встречах недовольно хмурился, Гарри вслух ругал себя за то, что когда-то подарил ей этот портрет, а Северус всё чаще заводил разговор о том, что так жить неправильно, и ей давно пора найти себе кого-нибудь…