Прозрение и Ужас/Джаспер

Январь. Я сидел на своем обычном месте. Не из-за привычки, а потому, что это было единственное место, откуда я мог чувствовать её без искажений, не сбивая её эмоций своим присутствием. Я не мог не смотреть, хотя знал, что это рискованно. Я знал, что мои золотистые глаза — это ложь, которую мы так старательно поддерживали. Но в середине января она начала замечать. Это была не догадка, а осознание. Как будто она вдруг увидела мир, который до этого был в нерезкости. Она заметила, что моё дыхание никогда не сбивается, что кожа слишком ровная. А потом был запах. У кого-то в столовой — кажется, у Лорен она вскрыла конверт слишком резко. Всего лишь маленький порез, но для меня это был крик – яркий, красный, оглушающий. Мой рот наполнился едкой, животной горечью, которую я едва успевал проглотить. Я чувствовал, как вена на её шее пульсирует. Мои плечи застыли, словно в них вогнали лед. Глаза, я знал, потемнели, как море перед неминуемым штормом. Я не мог контролировать цвет, только себя. Мне нужно было выйти, сейчас же, пока мой голод не ударил по ней, как звуковая волна, пока её тихий испуг не превратился в панику, которую я не смогу заглушить. Я сорвался с места, оставив после себя лишь холодный сквозняк и её нарастающую, тревожную тишину. Её эмоции изменились. Джаспер для нее больше не был просто молчаливым парнем. Теперь я был неестественным. Я не старел, не уставал, не менялся. Я знал, что она чувствует присутствие ночью, когда я был рядом с домом. Я не мог не быть рядом — я был привязан к её спокойствию, которое я же и разрушал.

***

Она начала избегать меня. Это было пыткой. Я чувствовал её взгляд, как она слушает мои бесшумные шаги, и как её сердце стучит, пытаясь определить, откуда я иду. А потом она услышала нас. Она услышала моё отчаяние, когда я говорил с Эдвардом. «Она уже чувствует, Эдвард. Её тревога с каждой неделей сильнее. Она начинает видеть. Что мне делать? Притворяться дальше, пока моя ложь не взорвется прямо перед её лицом?» Эдвард не успел ответить. Я знал: она услышала. Она поняла: мы скрываем что-то серьёзное, нечеловеческое. Её тревога ударила в меня, как холодный, хлесткий дождь. Любое моё слово могло бы усилить её страх, заставить её убежать и больше не возвращаться. Я не мог этого допустить. В середине января приехала Белла Свон. Я чувствовал, как гнется и дрожит Эдвард, который боролся со своим голодом и внезапной, иррациональной любовью. Я чувствовал гнев Розали — ярость, что в нашей семье теперь две почти жертвы, две человеческие приманки, которые подвергают опасности нас всех. Я видел, как Арианна помогает ей. Я слышал, как Белла пересказывает слухи о нас — мы "странно красивые", "не от мира сего". Когда Арианна увидела меня в толпе, в ней отозвалось странное тепло — не любовь, а любопытство, смешанное с острой потребностью в объяснении. Я слышал, как Джессика говорит о нашей "химии". Арианна отрицала это, но я чувствовал под её отрицанием страх — страх признаться даже себе — смешанный с гневом на мир за то, что он такой несправедливый. Я наблюдал. Я слышал каждое слово и ловил каждый импульс её сердца. Она была сильной, но мой взгляд был для неё испытанием — выдержит ли она правду? Я видел её Мустанг — яркий, слишком живой для Форкса, чуждый, как и она сама. Я пытался заговорить, но она убегала — её эмоции были спутанными проводами, которые она боялась подключить к моей силе. На следующий день я стоял на парковке. Я чувствовал опасность, как низкочастотный гул в земле. Я видел фургон Тайлера, чувствовал его безрассудство и самоуверенность, чувствовал, как он теряет контроль. Я появился рядом в долю секунды. Это был не выбор, это был инстинкт, чистый, древний, животный. Моя ледяная рука схватила её, и я почувствовал шок от соприкосновения. Её сердце колотилось так быстро, что, казалось, оно вот-вот разорвется. Это был чистый, неразбавленный ужас. Я перекрыл его. Я окутал её волной обезболивающего покоя, но я знал, что этого недостаточно. Я отвел её в медпункт, потому что должен был убедиться, что её хрупкое тело не сломано

***

Арианна не ходила в школу. Каждый день её отсутствия был для меня как удар по натянутой струне. Каждая минута, проведенная без осязаемого доказательства её безопасности, растягивалась в часы, возвращая меня в кошмары одиночества. Я чувствовал её отсутствие в воздухе, в гуле столовой, в пустоте нашего коридора. Именно в эти дни я начал навещать её дом, стоя в тени сосен, за линией тумана, там, где даже Розали не смогла бы меня упрекнуть. Я был лишь тихим присутствием, слушая. Я не подходил близко к окнам; я не хотел нарушать хрупкое перемирие, которое было достигнуто в машине. Я не знал, что она ищет информацию, я не умею читать мысли, как Эдвард. Но я чувствовал её тревогу — не острую панику, а холодный, методичный страх, который пронизывал каждую её мысль. Это было похоже на поиск в темноте, когда человек знает, что на него вот-вот нападут. Я чувствовал, как она прокручивает в голове наши разговоры, как сопоставляет факты, как читает о мифах, легендах, о хищниках и жертвах. Её эмоции в эти дни были стальными — она намеренно держала себя в руках, чтобы не сорваться. И эта сдержанность ранила меня сильнее, чем открытый страх. Это был выбор, сделанный в полном одиночестве. Я хотел, чтобы она кричала от ужаса, чтобы я мог окутать её волной покоя. Но она была слишком сильна, слишком осторожна. Я возвращался домой с её тревожным эмоциональным эхом, висящим над моей головой, как туча. Элис чувствовала мою боль. Она видела во мне истощение и страх — страх, что я сам своими руками оттолкнул единственное существо, которое давало мне ощущение покоя. Элис часто подходила ко мне. Она не обнимала, она знала, как тяжело мне даются прикосновения, особенно сейчас, когда я был так близко к потере контроля. Она просто грустно смотрела на меня. В её взгляде я видел отблеск моих прошлых жизней, моих ошибок, моего одиночества. Она чувствовала, как сильно я хочу броситься к ней, всё объяснить, испепелить её страхи. — Джаспер, — говорила она, её голос был нежным, но твердым, как горный хрусталь. — Сейчас лучше ничего не делать. Я ненавидел это. "Ничего не делать" было для меня равносильно ждать казни. — Она знает, Элис. Она ищет. Она напугана, — отвечал я, и чувствовал, как моя боль ударяет по ней в ответ. — Именно. Она должна сама найти ответы. Если ты придешь сейчас, ты подтвердишь всё самое худшее в её мыслях. Ты дашь ей понять, что ты не просто что-то, а опасность. Дай ей время прийти к выводу, который не будет основан на твоем страхе, Я был солдатом, привыкшим к действию. Это вынужденное бездействие разрывало меня на части. Мне оставалось только приходить под покровом ночи к её дому, быть молчаливым, ледяным стражем и глушить свою собственную агонию, чтобы не потревожить её хрупкое, но смелое сердце. Она знала, что я монстр. Но моя единственная надежда заключалась в том, что она также знала, что я её защита. И в эти дни, когда я не мог даже увидеть её лица, эта надежда была единственным, что удерживало меня от безумия.

***

Когда Элис увидела, что Белла и Арианна едут в Порт-Анджелес за покупками, я почувствовал падение. Порт-Анджелес — большой город, полный людей, полный шума и опасностей. Там я не мог так легко контролировать ни себя, ни её окружение. Я стоял в гостиной, неподвижный, как статуя. Мои чувства были растянуты и напряжены, словно охотничья сеть. Я чувствовал, как беспокойство Эдварда нарастает, превращаясь в чистую, сосредоточенную ярость. Он следил за Беллой — его «певицей крови», его мукой, его единственной надеждой. В этот момент, помимо его тревоги, я почувствовал и эмоциональный след Арианны. Она была там, рядом с Беллой, в их машине, направляясь в Порт-Анджелес. Тревога. Не такая острая, как у Беллы, но глубокая, фоновая, как низкий гул. Это стало для меня последней каплей. Я больше не мог позволить ей искать ответы в одиночестве, не мог позволить этому миру причинить ей вред. Моя роль молчаливого стража закончилась. Я резко повернулся к Эдварду. Он уже направлялся к машине, его движения были быстрыми, но не до конца продуманными. — Я еду с тобой, — сказал я, и мой голос был тверд, как гранит. Это был не вопрос, а приказ. Эдвард нахмурился, его золотистые глаза потемнели от досады. Он знал, что я имею в виду. — За Беллой слежу я. Тебе лучше остаться, — бросил он. — Арианна с ней, — отрезал я. Я не стал объяснять, что чувствую её тревогу. Достаточно было сказать имя. — Ты сосредоточен на её крови и её мыслях. Я сосредоточен на её безопасности. Её присутствие меня успокаивает, — солгал я, или, возможно, сказал самую горькую правду. — Но я не могу быть спокоен, когда она среди тысяч людей, которые могут причинить ей вред. Или когда она в одном автомобиле с твоей певицей. Он понял. Между нами не было споров, когда речь шла о защите. Через мгновение мы уже неслись по шоссе. Я чувствовал, как она едет в Порт-Анджелес с Беллой. Я закрыл глаза. Я видел их эмоциями. Вот они в магазине платьев. Вокруг — легкое возбуждение, пустые желания других покупателей. Арианна изображала заинтересованность, но её эмоции были усталыми, отстраненными. Она пыталась быть нормальной, но это было бесполезно. Она уже видела изнанку мира. Напряжение росло, когда они поехали в книжный магазин и кафе. Эдвард улавливал только Беллу, её одержимость мифами о вампирах, её растущую уверенность. Но я чувствовал Арианну. Её нарастающую тревогу. Они свернули не туда. В ту же секунду я почувствовал присутствие. Не одного, а трех мужчин. Их эмоции были грязными, полными похоти, агрессии и самоуверенности. Это было хищничество в его самой отвратительной, человеческой форме. — Они сворачивают на переулок, — сказал Эдвард. — Я чувствую их, — прорычал я. Мои глаза, без сомнения, потемнели до черноты. Голод всегда был ближе, когда я зол. Но ярость на тех мужчин заглушила голод по ней. Я почувствовал, как ужас Арианны вспыхнул, словно огонь, когда она поняла, что они в ловушке. Это был неконтролируемый, панический страх — и это было тем, чего я боялся больше всего. —Едем! Сейчас! — Мой голос был низким, рычащим. Когда мы прибыли, я не стал ждать, пока Эдвард разберется. Эдвард защищал Беллу; я был здесь только для Арианны. Моё тело двигалось быстрее, чем Эдвард успевал подумать. Я схватил её. Её шок был таким сильным, что на мгновение я почувствовал, как мой собственный контроль дрогнул. Я нежно приподнял ее, как невесомую куклу, и затянул на заднее сиденье. Мои пальцы впились в её плечо. — Тихо, Ари, — прошептал я, и моя ментальная способность ударила по ней, как доза мощного седативного средства. Я выкачал из нее страх, заменив его оцепенением. Она была пуста и послушна. Я чувствовал себя злодеем, который спас её, забрав у неё то немногое, что осталось — её волю. Но я не мог поступить иначе. Я должен был сохранить ей жизнь, даже если для этого нужно было украсть её эмоции. С тех пор в Порт-Анджелесе, сидя рядом с ней, я знал: я не просто наблюдатель. Я — её судьба и её проклятие. И теперь она знала это тоже. Я знал, что она не сможет вести. «Пожалуйста», — попросил я. Мой голос был негромким, но требовательным. Это сработало. Я почувствовал, как её паника растворилась — как сахар в воде. Она стала пустой и послушной, и это было отвратительно. Я не хотел её ломать, только спасти.

***

Я не должен был садиться за руль её машины, но я должен был убедиться, что она доберется до дома. Пластик был теплым, воздух был пропитан её запахом. Это было слишком близко. Я чувствовал её человеческое тепло и её бьющуюся жизнь рядом со мной. Но в отличие от Эдварда, в отличие от того, как я реагировал на сотни людей в Порт-Анджелесе, я не чувствовал жажды. Она — моя Пара. Мой вампирский инстинкт, который тысячу лет был моей проклятой сущностью, перед ней умолкал. Её кровь для меня не пахла как крик или доза наркотика. Она пахла как дом, как покой, как единственное, что должно быть в этом мире нетронутым. Это было чудо и избавление, данное мне за всю мою вечную муку. Она сидела рядом со мной, пустая, как марионетка. Я нарушил её волю, чтобы спасти ей жизнь, и её обезболивающий покой был для меня горькой болью. Я чувствовал осуждение от самого себя. Но жажды не было. Было горе. Мысли о тех мужчинах вызывали во мне бесшумную, яростную бурю. Это был инстинкт собственника, который не имеет ничего общего с жаждой крови. Это было желание уничтожить всё, что угрожало её целостности. Она была моей, она была покоем, и никто не смел её тревожить. Я вел, и мне приходилось бороться только с её нарастающей болью и нарастающим страхом перед моей неестественностью. Отсутствие жажды позволяло мне сосредоточиться исключительно на ней и на ее защите. Мои глаза были прикованы к дороге, но я видел её своими чувствами. Рядом со мной сидела пустая девушка. Я нарушил её волю, и её обезболивающий покой был для меня горькой болью. Жажды не было. Было горе. Мой инстинкт собственника был чист: желание уничтожить всё, что угрожало её целостности. Она наконец-то заговорила, её голос был сухим, но я чувствовал, что она пытается разобраться. «Почему вы нашли нас так быстро?» Я ответил скупо. Я знал, что она не поверит простой лжи. Она искала причину моей неестественной привязанности. Она сразу поняла. Она почувствовала мои манипуляции. «Ты ведь сделал это, да? Успокоил меня». Моё сердце сжалось от этого прямого попадания. Я хотел сказать: «Я бы не сделал этого, если бы ты не была так важна». Но я не мог. «Я просто помог тебе дышать ровнее», — сказал я. Моя правда была в том, что я не хотел её ломать, а лишь защитить. А потом: «Я всё равно боюсь. — Голос предательски дрогнул. — Тебя. Всего, что происходит». Моя вечная боль — боль от осознания того, кто я есть, — на мгновение вырвалась наружу. «Я не хотел, чтобы ты оказалась там сегодня», — произнёс я тихо, открывая свою душу. — «Но если бы ты не пошла… Белла могла бы пострадать. А я не могу допустить, чтобы что-то случилось с тобой». Я ждал, что она сбежит. Но она сидела молча, её эмоции боролись. Она чувствовала, что я не хочу причинить ей вреда. Когда мы подъехали к её дому, я заглушил двигатель. Воцарилась тишина. Наконец она посмотрела на меня и сказала это «Спасибо». — Не благодари, — сказал я, и мои слова прозвучали, как холодный приговор. — И не избегай меня, Ари. Это не поможет. Я вышел, чтобы открыть ей дверь. На секунду наши взгляды встретились. Я чувствовал, как она дрожит от осознания, но в её глазах не было больше паники, только решимость. Она знала. Знала, что я монстр, что я тьма, которая никогда не покинет её. Я оставался там, в темноте, пока свет в её окне не погас, пока её пульс не стал ровным и спокойным. Теперь я был её самой опасной тайной. И я знал, что моё полное отсутствие жажды к ней — это единственная причина, по которой мы оба всё еще существуем.