Часть 3

      ***

       В тишине, словно в глубоком омуте, я слышу бархатистый мужской голос. Он напевает тихую, прекрасную мелодию похожую на колыбельную или молитву. Вокруг меня царит безмолвие и умиротворение, нарушаемая лишь прекрасным, мелодичным голосом. Мне кажется, что меня уже нет в живых, что меня похоронили и теперь ангел встречает меня своим пением. Я пытаюсь сосредоточиться на звуке, но приятный бархатистый голос исчезает, словно растворяется в воздухе. — Смотри, кажется в себя приходит! — Да нет, кажется. Она уже пятый раз так дёргается. На месте Иоанна, я бы не притаскивал её домой, она же… — Замолчи, иначе Иоанн вырежет тебе твою «болтливость» на лбу. Это не тебе решать. Не припомню, чтобы он хоть раз интересовался твоим мнением. Я попыталась открыть глаза, но увидела только темноту. Мокрую и тёмную… — Что за черт…— рукой хватаюсь за мокрую тряпку на своём лице, — Где я? Где Дарон? С трудом приподнимаюсь на локтях, оглядываю комнату в которой нахожусь. Кто-то уложил моё тело на мягкий, кожаный диван тёмного цвета. Сама комната напоминала собой, загородную резиденцию заядлого охотника, очень богатого охотника. На стенах висели различные головы чучел животных: олени, косули и прочая живность. Их чёрные бусинки глаз блестели в свете огромных люстр, обрамлённых оленьими рогами в абстрактном стиле. Обстановка дома не внушала опасности: здесь было красиво, тепло и уютно, никто не собирался нападать на меня с ножом. Вот двое сектантов, смотрят на меня так, будто перед ними ожило одно из этих чучел на стене. — Скажи, что очнулась, — женщина толкнула локтем бородатого мужика, и тот поспешно покинул комнату. — Где я, чёрт возьми? , — медленно принимаю сидячее положение, голова будто огнём горит внутри. Слабость настолько сильная, даже руки трясутся. Перед глазами начинают мелькать картинки сегодняшнего дня: церковь, Иосиф, стрелок, моя задница, почувствовавшая себя героиней боевика. Ох, правильно говорят: не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Стоило покинуть зону комфорта, как на те вам, пожалуйста. — Ты в долине Холанд, на ранчо нашего крестителя Иоанна, здесь не сквернословят, — на женщине надета белая рубаха, на которой нарисован чёрный крест, тот же, что был на тачках у церкви. Она хмурится, подозрительно косится на меня, демонстративно сжимая оружие в кобуре. — Прекрасно, я могу отправиться сквернословить домой? — Это решит Креститель. На лестнице послышались шаги нескольких человек, стараюсь медленно повернуть голову, чтобы не спровоцировать новый приступ боли. В просторный зал, спускается тот самый Иоанн и семенивший за ним Дарон. Мужчина что-то говорит женщине, стоявшей все это время со мной, и та, кивнув головой, бережно принимает его плащ в свои руки. — Очнулась наконец! Как ты себя чувствуешь? Голова болит?, — Иоанн садится на край дивана, протягивает свои руки ко мне. По инерции я слегка отшатнулась назад, от такого, казалось бы, невинного действия. На сегодня мне хочется прекратить тактильные действия, в отношения моего лица и головы и всего тела в целом. Мужчина хмыкает, улыбаясь уголком рта. — Не бойся, я не кусаюсь, — его прохладная ладонь ложится мне на лоб. Странно, но жар в голове будто бы немного затихает. — Настоящая героиня сегодняшнего дня. Твоя семья должно быть, гордится такой храброй дочерью. У него очень приятный голос и очень красивая внешность, для этой жизни, не могу этого отрицать. Рукава его синей рубашки закатаны до локтя, открывая вид на множество татуировок по всей длиннее рук. Различные символы, рисунки на длинных пальцах, надписи всех семи грехов — мой взгляд поднимается выше, к вырезу синей рубашки. На мускулистой груди мужчины красуется перечеркнутая татуировку с надписью «Лень». Какие необычные работники церкви нынче пошли! Один похож на героя из порнофильма, второго будто только что выдернули с поля боя, а третий собрал вокруг себя целый стадион верующих в скорый конец света. — Любой из нас защитит Отца и Вестников ценой собственной жизни, Креститель, — подаёт голос Дарон. Сцепив руки за спиной и склонив лохматую головушку, брат производит впечатление покорной собачки, что ждёт косточки от хозяина. Однако Иоанн не реагирует на него и косточку давать не собирается. Заметив мой взгляд, мужчина убирает руки от моего лица. Он слегка отгибает с обоих сторон вырез своей рубашки, позволяя мне с доскональной точностью рассмотреть надпись. Татуировщик, который её бил, явно не дружит с головой. Тату-машинка будто не вбивала надпись под кожу, а вырезала её с особым садистским удовольствием. — Грех нужно обнажить, иначе его не смыть, — мужчина смотрит на моё нахмуренное лицо, будто читая мои мысли, — Признать его, вживить в свою плоть и нести это бремя да конца жизни. Что-то мне снова не хорошо. Смотрю на брата, тот слегка кивает головой, соглашаясь с тем, что говорит мужчина. — Какой-то слишком болезненный способ искупления грехов, обычно ограничиваются только исповедью, — по чуть-чуть, по сантиметру, отодвигаюсь от мужчины на край дивана, — Спасибо за заботу, но, нам наверное уже пора, да, Дарон? Отец будет волноваться. Иоанн смеётся и качает головой. Он берет мою ладонь в свои руки, его бездонные, голубые глаза смотрят на меня с такой пытливостью, что я начинаю потеть, как самый ярый грешник на исповеди. — Скажи мне, Дженифер, каков твой главный грех? Я с трудом сдерживаю желание выпрыгнуть в распахнутое окно и убежать в лес. Этот мужчина пугает меня, до усрачки, и пусть он самый красивый из всех, кого я пока видела, он совсем не вызывает у меня доверия. Зато мой брат, похоже, души в нём не чает. Возможно, я бы и послушала Иосифа и даже согласилась с некоторыми вещами, но вот его младший брат… Хоть у Крестителя внешность такая, что многие «грешницы» округа с огромным желанием исповедовались бы ему, есть в нём что-то такое, что заставляет волосы на моём теле встать дыбом. Я умоляюще смотрю на брата, но он словно тупое изваяние застыл с глупой улыбочкой и смотрит куда-то в стену. — Я… я не знаю, никогда не думала об этом, — нервно пытаюсь придумать что-нибудь, лишь бы он от меня отстал, — Может быть, я вообще безгрешна? Не исключено же Мужчина заливисто смеётся, как будто я сказала величайшую в мире глупость. — Каждый из нас грешен, милая Дженифер. Ты, я, наш Отец. Даже сам грех не настолько страшен, как не желание принять его, признаться в этом самому себе. Мне становится настолько не комфортно, будто бы меня голую пустили на сцену перед огромной публикой, не забыв нацепить мне на спину лошадиное седло. Его ледяная ладонь ложится на мою, осторожно сжимая её. Никогда не была тактильным человеком, помню, что всегда старалась избежать прикосновений и объятий, а сейчас боюсь даже рукой пошевелить. — Придёт время, — чувствую, как хватка на моей ладони становится сильнее, серебряное кольцо на среднем пальце моей руки больно впивается в безымянный, — и я помогу тебе раскрыть твою душу, помогу заполнить её твоими кошмарами, — его голос становится тише, глубже, пальцы сжимают мою ладонь так, что костяшки пальцев белеют, а кольцо с новой силой впивается в кожу, — и пока ты будешь тонуть в своих кошмарах, захлёбываться ими, твои грехи сами явят себя. Иоанн внезапно отстраняется и наконец-то отпускает мою бедную ладонь. Я делаю глубокий вдох и слегка трясу кистью, чтобы вернуть ей чувствительность. К счастью, я вовремя прикусила язык, чтобы не выдать своего «лёгкого» недоумения по поводу того, что мою руку чуть не сломал какой-то сумасшедший. Как говорится, не стоит давать повод врагам радоваться, а друзьям беспокоиться. — Дарон, отвези сестру домой, сегодня выдался тяжёлый день, — Иоанн хлопает брата по плечу, тот наконец-то возвращается с небес на землю и смотрит на меня так, словно впервые видит. — Да, Креститель. Наконец-то! Слава всем богам! Наша невесёлая процессия, состоявшая из блаженного Дарона, нервной меня и диковатого с виду мужчины, которому было приказано проводить нас до нашей машины, почти достигает выхода из дома, как вдруг меня словно что-то дёргает, и я обрушиваю на брата шквал вопросов. — Куда увезли того парня, который стрелял? Его арестовали? Почему он хотел его убить? Мы с ним были знакомы раньше? Он вроде как узнал меня… Брат, слегка ошарашенный таким потоком вопросов, открывает рот и выпучивает глаза, словно рыба, выброшенная на берег. Внезапно ему на помощь приходит голос Иоанна. И как он все слышит? — Его способности в стрельбе будут справедливо оценены и применены в нужном русле, в гостях у Иакова, —вездесущий мужчина, трясёт ключами от нашей машины у меня перед носом. Видимо, брат обронил их, пока тащил меня до дивана, — До встречи Дженифер.

***

      — Я больше с тобой никуда никогда не поеду! Мы мчимся по пустынный трассе, возвращаясь домой покидая долину Холанд. — Посмотри на это с другой стороны, Джен. День только начинается, а ты уже спасла жизнь, невинному человеку. — Не такой уж он и невинный. Тот парень явно знал, зачем шёл. Ты бы видел его лицо! Столько злости и гнева— мороз по коже. — Придурков, которые любят палить в кого попало, всегда хватало, помнишь, как… — Не помню. — Послушай, я… — Не буду. Брат резко нажимает на тормоз, и меня бросает вперёд. Хорошо хоть я пристёгнута была, иначе бы точно воткнулась носом в стекло. — Джен, если будешь вести себя как стерва, я расскажу отцу, где ты сегодня была, и мне плевать, что он мне глотку перегрызёт, — брат зло на меня смотрит, сжимая руль побелевшими костяшками пальцев, — Успокойся и мы поговорим. — Я спокойна, — делаю глубокий вдох, стараясь утихомирить в себе закипающую желчь, которая так и стремиться выплеснуться на брата, — Понимаешь, не каждый день на моих глазах, происходит покушение на убийства. Этот псих мог и в тебя попасть! Отец прав, Дарон, твои друзья, очень мутные. Впервые вижу, чтобы преподобных, хотели убить прямо на службе. А его младший брат? Этот Иоанн, у меня от него мурашки по телу. — У всех девчонок от него мурашки, не удивила. — Заткнись. Меня не удивишь симпатичной мордашкой, я о другом. У него явные признаки психического заболевания. Ты слышал, какую околесицу он говорил? А знаешь, что меня больше всего поразило? — Что же? — Что ты целиком и полностью был согласен с ним. Поддакивал каждому слову. Ты даже смотришь на него с таким воодушевлением, как ни на одну девчонку не смотрел. — Ты дурочка Джен. Самая настоящая. Иоанн и его семья — замечательные люди. Именно они помогли мне в трудный момент понять, что в своей жизни я делаю не так, на что трачу подаренные мне Богом дни жизни и как долго я был слеп, занимаясь бессмысленными вещами. — То, что ты травку долбить перестал, —это, безусловно, замечательно, но то, что выбрал в кумира этого человека, — это ужасно, — потираю виски кончиками пальцев, желая быстрее добраться до дома и принять обезболивающее, — Меня до сих пор, мутит от его шрама. Это же как надо быть не в себе, чтобы… — А шрамы Иакова тебя не смутили? — Я его не разглядывала. — Ну конечно, — с ехидной улыбкой отвечает брат, отрывая взгляд от дороги и устремляя его прямо на моё раскрасневшееся лицо, — я, может быть, бываю иногда глуп, но не слеп. Стараюсь прогнать с лица предательский румянец. — Я не разглядывала его, а просто составляла общую картину в голове всех главенствующих лиц в этой твоей секте, — последнее слово, выплёвываю с нескрываемой ноткой яда. — Не говори как полицейский, Джен, не забывай, тебя уволили, теперь твоё место здесь, с нами. И не называй церковь отца Иосифа сектой, иначе мы поссоримся. — Ну ты меня напугал, чувак. В любом случае, как бы то ни было, туда я больше ни ногой, — выворачиваю свой рюкзак наизнанку в поисках хоть каких-нибудь таблеток, ещё чуть-чуть, и моя голова лопнет, — и тебе не советую. Может, твой Иосиф и не плохой человек, во всяком случае, что-то в его словах есть, кроме этого бреда на счёт конца света. — Это не бред, Джен. — Да что ты? А помнишь, по телевизору показывали одну секту во главе с лжепророком, который своими речами так искусно людям на уши насвистел, что сектанты, желающие защитить своего лидера, совершили одно их самых массовых самоубийств в двадцатом веке? — Ты говоришь о совершенно разных вещах, Дженифер, ты просто не понимаешь, но это только пока. — Почти тысяча человек погибло, включая детей. Чем твои сектанты отличаются от других? Ты уверен, что твоему не придёт в голову что-то подобное? Брат молчит, спокойно ведя машину по ухабистым дорогам. Он спокоен и собран, в отличии от истеричной и злющей меня. Внезапно мне становиться стыдно за свой порыв, но сказанное уже не вернуть, тем более что я думаю, что по большей части я оказалась права. — Уверен. Отец Иосиф другой, он пришёл к нам не лишать нас жизни, а подарить нам её. — В лучшем мире. Да-да, я слышала. Короче, просто будь осторожен, наш отец переживает за тебя. Его пугает, что твоя сек…аэээ… твои друзья запугивают тебя своими библейскими штучками. Не хочу, чтобы у нашего старика были проблемы, плюс скоро Клэр родит ещё одного спиногрыза. Забот будет невпроворот, а тут ещё и ты со своими тараканами, — забив на попытку найти хоть какое-нибудь обезболивающее, зло кидаю рюкзак на заднее сиденье машины, приложив к голове бутылку с прохладной водой. — Мне ещё никогда не было так хорошо, как сейчас, Джен, и мне кристаллически все равно, что там скажет наш отец, — брат не отрывает взгляд от дороги, уставившись куда-то вдаль невидящим взглядом, — Мне жаль, что старик настолько недалёк, что не может понять всей сути, всего смысла, что пытается донести Иосиф. — Говоришь так, будто бы твой сектант дороже тебе собственного отца. Брат молчит, видимо соглашаясь с моими словами. — Мда. Не твоя вина, чувак, что ты напрочь лишён мозгов, дурь из прошлого виновата. Ты только отцу не говори о своём откровении, а то глядишь и тебя в ссылку отправит, как же ты будешь вдали от того, что тебе так любо? Откидываюсь на спинку сиденья, с ехидной улыбочкой. Видимо, боль в голове достигла наконец своего пика и начала потихоньку отступать. Как же прекрасно, когда ничего не болит. Зря не ценю такие моменты. — Что значит «тоже»? Ну вот опять. Язык мой — враг мой. Сначала говорю, потом думаю. Конечно же, Дарон бы узнал о моем отъезде в Канаду, как ни крути, вот только, судя по всему, отец не хотел афишировать эту новость раньше времени. — Нуууу, скоро я буду в Канаде, погощу у Уокеров какое-то время, а потом… Брат снова резко жмёт на тормоз, колёса машины со свистом останавливаются. На этот раз резкий толчок не обходится без травмы. Больно ударяюсь коленом о бардачок, матеря все, что меня окружает. — Маленький, сумасшедший ублюдок Дарон, я тебя ненавижу. Что за день: то голова, теперь колено… — Это всё отец, да? Он предложил отправить тебя в Канаду? Брат выглядит максимально раздражённым. Его грудь тяжело вздымается от едва сдерживаемого гнева, лицо покраснело, а губы сжались в тонкую линию. Только пара из ушей не хватает. — Нет! То есть да! Я и сама не против поехать. Надоело сидеть в четырёх стенах, так хоть развеюсь, может найду какую-нибудь подработку. А ты чего так бесишься? Тоже хочешь поехать? Брат несколько минут молча обдумывает что-то в своей голове, не скрывая своего гнева. Напряжение в машине становится невыносимым. Кажется, что если поднести спичку, мы оба вспыхнем. — Может, уже домой поедем? Мне ещё ужин готовить.       Мы снова едем в тишине. Настроение было на нуле у нас обоих. Только погода радует — сегодня не так жарко, воздух был свежий и прохладный после недавно прошедшего небольшого дождя. — А когда отец успел фермы продать? Решаю заговорить на отвлечённую тему, стараясь не касаться болезненной для нас обоих тьмы. — Недавно. В отце никогда не было предпринимательского духа, все фермы, которые у него были, пришли в запустение. Рабочим нечем было платить, урожай был скудным, от ферм осталось одно название. — У тебя же была доля в этих фермах? И кто теперь ими владеет? Только не говори, что те люди из Фолс—Энда, тот неприятный мужик с писклявым голосом и его жена, которая… — Теперь фермы принадлежат Иоанну и его семье. Я подписал отказ от доли и ни капельки не жалею. Мне становится безумно жаль отца. Я помню, как он с любовью ухаживал за каждым деревцем в саду и за каждой грядкой. Каждый год у нас был богатый урожай, несмотря на засуху или избыток влаги. Что-то мне подсказывает, что отец принял решение о продаже ферм не по своей воле. Он говорил мне об этом сегодня как-то не уверенно, боязливо и неохотно, словно не хотел вспоминать об этом событии. — Знаешь, Дарон, для верующего человека ты слишком жесток к своему ближнему, а точнее к отцу. Серьезно, чувак, каждое твоё слово — нож в его спину. Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но давай договоримся: твоя семья — это наш отец, я и Клэр, а не тот сумасшедший со своими долбаными грехами и не тот, кто обещает укрыть тебя от апокалипсиса. Советую тебе пересмотреть приоритеты, чувак, нет ничего дороже своей семьи, и никакая секта тебе её не заменит. Брат молчит, покусывая нижнюю губу. Когда мне наконец надоедает ждать, пока до брата дойдет просветление, он поворачивает на меня ничего не выражающий взгляд, полный пустоты. — Ты права Джен, нет ничего дороже семьи. Я выдыхаю, протягиваю руку к голове брата и треплю его тёмные, вьющиеся волосы. Не думаю, что брат сразу же побежит обрывать все связи с той церковью, но в глубине души надеюсь, что и для моих слов, всё же нашлось место в его голове. — Молодец. А то, честно говоря, ты уже начал пугать меня, приятель. Ну пойдем, поможешь мне, я не собираюсь отдуваться одна у плиты за всю семью.