Часть 7

***

       Я ощущаю лёгкое прикосновение к своему плечу и, открыв глаза, вижу перед собой взволнованную девушку, которая вчера была так добра ко мне. Не сразу осознаю, что крепко сжимаю её руку. Нервы уже ни к чёрту. — Сестра, меня попросили тебя разбудить. Твой брат уже ждёт внизу, — она мягко освобождает свою руку из моей хватки и аккуратно кладёт стопку одежды на прикроватную тумбочку, — Вот, это тебе. Размер немного больше твоего, но скоро тебе сошьют одежду по фигуре. Я украдкой смотрю на вещи, даже не глядя можно понять, что теперь, вступив в их общину, придётся жить по чужой указке, и моя одежда теперь будет соответствовать их привычному дресс-коду, словно одежда марионетки, подчиняющейся движениям кукловодов. — Спасибо, извини, что схватила тебя, ночь была не из лёгких. Девушка сочувственно улыбается, у неё красивые карие глаза. — Ничего страшного, я понимаю, в моей жизни тоже были тяжёлые времена, но после того, как мне помогли Отец и Вестники, я будто заново родилась, и теперь каждый день живу с улыбкой. — Будем надеяться, что и мои кошмары скоро закончатся. Как тебя зовут? — Макс, раньше звали Кэтрин. После очищения и исповеди Креститель даёт тебе новое имя, но ты также можешь оставить своё. А ты Дженнифер? — Пока да, — киваю я. — Рада, что ты теперь с нами, сестра. Мне пора на кухню, как будешь готова, спускайся вниз, позавтракаешь. Я не хочу никуда идти, в идеале было бы остаться в постели и превратиться в мумию. Но, скорее всего, тела отца и Клэр уже достали из-под обломков дома, значит, сегодня будут похороны, как закрытие главы в книге жизни, где каждая страница — это воспоминание, а каждая строка — это боль. Я рассматриваю одежду, которую мне принесла Макс: просторная кофта, брюки и нижнее бельё из чистого белого хлопка. Что ж, если во время похорон отца с меня случайно упадут штаны и трусы, это, вероятно, не вызовет удивления, мы же все братья и сёстры, не так ли? Ну что за грёбаный кошмар! Одежда кажется мне не просто большой, а огромной, словно я собираюсь закутаться в простыню или корабельный парус. Плевать, что подумают другие о моём внешнем виде, пока буду носить свою старую одежду. Не убьют же меня за это? Надеваю свою майку, рубашку, брюки, шнурую ботинки, приглаживаю волосы и спускаюсь вниз, навстречу новому дню. Надеюсь, в нём не будет Иоанна. Судьба, кажется, благосклонна ко мне, но это только пока. Убежать от него в его собственном доме не получится. Спустившись вниз, я вижу, как работники дома суетятся в домашних делах. Макс ставит на обеденный стол две тарелки с едой. Дарон сидит спиной ко мне и внимательно слушает стоящего рядом с ним парня — того самого, который был с нами вчера на пепелище. — Дарон? — Джен! — Брат поднимается со стула и заключает меня в крепкие объятия. Я чувствую, как его колючая щетина касается моей щеки. Его голос дрожит, и я вижу, как ему трудно говорить. — Всё будет хорошо, мы живы, и мы справимся, — повторяет он, пытаясь придать своим словам уверенности. Мы садимся за стол, но запах горячей каши вызывает у меня тошноту. Я отворачиваюсь, не в силах смотреть на еду. Брат кладет руку на мою спину, пытаясь утешить меня. — Это Арий. Он только что сообщил мне, что тела отца и Клэр нашли, от них почти ничего не осталось, только кости, — его голос дрожит, понимаю, как ему тяжело говорить об этом. Я поднимаю глаза на парня который стоит в дверях, его лицо бледное и изможденное, наверное он всю ночь провел на пепелище. Он кивает мне, и я киваю в ответ. Ничтожная благодарность, но ком в горле мешает мне говорить. — Отец Иосиф взял на себя организацию похорон. После завтрака мы поедем к нему в церковь, там их и похоронят, — продолжает брат, его голос звучит твердо, но я слышу в нем боль, — Я хотел разбудить тебя пораньше, чтобы мы могли сразу отправиться к дому, но Иоанн убедил меня дать тебе поспать подольше. Там больше нечего делать, только угли и пустота. — Удалось что-нибудь узнать? Есть ли какие-нибудь следы, хоть какая-то зацепка? Может быть, местные жители что-то видели? Брат смотрит на меня недовольным взглядом, а наш новый знакомый мнётся, как хлебный мякиш. Либо он ничего не знает, либо ему запретили говорить. — Пока нет ни следов, ни подозрительных предметов. Огонь был слишком сильным, и даже если что-то и было, вряд ли мы смогли бы это найти. Я киваю головой, угрюмо уставившись в тарелку с горячей овсянкой. Ненавижу чёртову овсянку!       Тревога сжимает моё сердце, словно ледяная рука. Я чувствую, как страх окутывает меня, как плотный туман в горах. В голове крутятся тысячи вопросов: кто это сделал? почему? Как мы будем жить дальше без родителей? Я начинаю понимать, что впереди нас ждут трудные времена, и чувство беспомощности накрывает меня с головой. Уютный и красивый дом Иоанна больше не вызывает у меня прежнего восторга. Я с опаской поглядываю по сторонам, с любопытством кошусь на брата, пытаясь рассмотреть метку на открытых участках его кожи. Какой грех Креститель посчитал нужным вырезать на теле Дарона? Сейчас брат был для меня как свет в конце тоннеля, но его преданность Иоанну вызывала у меня трепещущий ужас. Он смотрел на своего наставника с благоговением, словно тот был его идеалом, божеством, спасением. Будто какой-то особый вид фанатичного трепетания перед сотворённым кумиром. Перед сумасшедшим сектантом! Утренний приём пищи завершается в умиротворённой тишине. Я не достаю брата вопросами, а он любезно затыкается, наткнувшись на мой красноречивый взгляд, когда тема зашла о моей одежде. Мы доедаем кашу в молчании, затем помогаем убрать посуду на кухне и выходим из дома во двор, который поражает своей красотой, словно сказочный сад, раскинувшийся перед нами. Автомобиль брата стоял неподалёку, на подъездной дорожке. Его светлый капот до сих пор был покрыт слоем пепла и сажи, словно на него обрушилась буря, оставив свои мрачные следы вчерашней ночи. Теперь я буду ненавидеть огонь до конца своих дней. Моё сходство с Франкенштейном становится всё больше и больше. — Возможно, те, кто убил отца, были с ним знакомы, — голос брата возвращает меня из клубка моих мыслей к мрачной реальности. Мы садимся в салон нашей машины, который насквозь пропах горьким запахом костра. — С чего ты взял? Это мог быть кто угодно. — Ну конечно, как это я сразу не понял, у нас же каждый первый в округе завсегдатай безобидных старичков с их жёнами поджигать. — Ой, заткнись. Ты не помнишь, кто-нибудь из посторонних людей приходил к нам за последнее время? Может быть, это был друг отца, коллега или знакомый? Или кто-то интересовался этими проклятыми фермами? — К нам редко кто заходил. Обычно все дела отец решал вне дома, — брат пожимает плечами, стряхивая с приборной панели частицы серого пепла. — То, что фермы купит Иоанн, было известно всем, сама понимаешь, слухи по нашим деревушкам быстро разносятся.«С ветра пришло, на ветер и пошло». — Очень глубокая мысль, — я открываю окно машины, впуская в салон свежий утренний воздух, — боюсь, с нашими скудными предположениями и уликами мы никогда не найдём виновных.Полиция... — Хотя постой… — брат морщит лоб, одной рукой почёсывая затылок, словно пытаясь что-то вспомнить, — Были как-то раз какие-то люди. Они вроде спрашивали о фермах, тоже хотели купить, но отец сказал, что уже нашёлся покупатель, они предлагали большие денег. Те люди были не очень довольны, они поинтересовались, кому отец хочет отдать фермы… — Чёрт возьми, Дарон, и ты молчал?! Ты запомнил, как они выглядели? Откуда они? — Вчера было не до предположений, да и сегодня случайно вспомнил. Помню, но как-то смутно, я тогда собирался на проповедь отца и мельком слышал их разговор. Мужчина и женщина средних лет, скорее всего, местные, ведь наши фермы… фермы Иоанна находятся в долине Холланд. — Скорее уж то, что от них осталось, — я устало откидываюсь на сиденье и тру лицо ладонями. Чёрт, этот запах дыма повсюду, он теперь навсегда останется у меня в носу. — Откуда ты знаешь? , — брат смотрит на меня с удивлением, нервно пытаясь вставить ключ в замок зажигания. — Ваш Креститель вчера ночью устроил мне личную встречу, — брат вытаращил глаза, — Не парься, он просто зашёл узнать, всё ли у меня хорошо. Дарон заметно расслабляется, заводит машину и умело поворачивает руль, выезжая на лесную дорогу. — Я и не парюсь. У меня нет причин думать о чём-то неприличном в отношении Иоанна. В семье мы строго следуем принципам: здесь запрещены половые связи, употребление алкоголя и курение. И знаешь, почему-то здесь не возникает желания думать о чём-то плохом. Помнишь, мою страсть к курению? Сигареты и травка были частью моей жизни. Но после того как я познакомился с Отцом и его семьёй, я забыл о всех этих гадостях, они просто исчезли из моей жизни. — Да, да конечно. А что это была за дрянь, которой нас вчера поили? У меня чуть мозги через нос не вытекли. — Это блажь, её выращивают на полях в районе реки Хенбейн, на территории Веры. Её используют как успокоительное, например, как вчера, или для слишком буйных грешников, которые стремятся к очищению душой, но тело и разум сопротивляются. — То есть оно используется как та же «дурь»? Получается, ты шило на мыло променял? — Нет, я же сказал, как успокоительное, — брат чуть сильнее сжимает руль, и слышно, как кожаная обивка трещит по швам. — Хорошо, хорошо, как успокоительное. Мне по фигу. Сейчас самое важное — это проводить отца в последний путь и думать о том, как нам добраться до Канады. У нас же нет ни документов, ни денег, ни запасных трусов. Надеюсь Уокеры нам помогут, в идеале конечно, было-бы лучше связаться с ними, но что-то я не заметила в доме Иоанна наличие телефона. Я смотрю на брата, пытаясь понять его эмоции. Понимаю, что сейчас не время говорить ему о том, что нам нужно срочно уехать отсюда. Все мои обещания Иоанну — лишь предлог, чтобы он отстал от меня, но чем раньше мы уедем, тем лучше. — С чего ты взяла, что мы куда-то поедем? , — спрашивает Дарон, заметно напрягаясь. С детства у него была привычка кусать нижнюю губу, когда он начинал нервничать. Своего рода радар, показывающий начало зарождение негодования у брата. — А почему ты думаешь, что мы не поедем? — Отец Иосиф и Иоанн разрешили нам пожить на ранчо, пока нас не распределят по Вестникам, после того как ты пройдёшь обряд. Я зло ударяю кулаком по коленке, мгновенно пожалев об этом, потому что удар пришёлся на шрам. — Какой ещё обряд? Я не собираюсь жить среди сектантов, Дарон, очнись! Что ты предлагаешь? Жить в вашей коммуне, носить стелёвые тряпки с крестом и с пеной у рта ждать вымышленный конец света? Вот уж действительно заживу! Боль в ноге потихоньку отступает, а моя вспышка гнева сменяется на стыд. Когда-нибудь я научусь сдерживать свои эмоции, но это уже совсем другая история. — Пожалуйста, давай попробуем найти выход, — глубоко вздохнула, кладу руку на плечо брата, слегка поглаживая. — Возможно, есть способ связаться с нашими родственниками и попросить помощи. Тебе же всего лишь двадцать, мать твою, три года, какая секта? — Я никуда не поеду! И ты тоже! Ты всегда хотела вернуться домой, Дженн, ты говорила, что город тебе не подходит, и этот шанс тебе представился. Мы лишились семьи, но Бог дал нам возможность жить среди людей, которые добры к нам и хотят помочь. Будь благодарнее, сестра. Что-то я не припомню, чтобы Уокеры когда-то были нам рады. Для них я всегда был неудачником, а ты — дешёвым прототипом копа. Голос брата не похож на его собственный. Сплошная глыба льда, которая давит меня на пролом. — Ну ты и мудак! Я просто уверена, что ты это выдумал. Неужели ты думаешь, что твой дешёвый трёп меня остановит? Перед смертью отец сказал, что предупредил их о моём приезде. Они, вероятно, будут задаваться вопросом, почему я не приехала и не связалась с ними, как обещал отец. Вот увидишь, кто-то из них обязательно приедет или найдет способ, связаться с нами. И если ты решишь не ехать, я буду вынуждена взять тебя с собой силой, даже если придётся затолкать тебя в багажник в наручниках. Но ты не будешь жить в этой секте! Да чтоб всё провалилось! В какой промежуток времени всё умудрилось пойти наперекосяк? Я думала, что такое бывает только в кино. Неужели все жители округа разом сошли с ума и давно смирились с тем, что тихий и спокойный Хоуп превратился в пристанище и оплот самой настоящей секты? Я бы поверила в это, если бы не одно ужасающее обстоятельство: кто-то из местных сжёг нашу семью только потому, что наш отец продал фермы одному из лидеров секты (не думаю, что по своей воле). Это место стало похоже на лабиринт, где каждый поворот таит опасность, а совсем недавно здесь было так хорошо и спокойно. Я просто не узнаю родной округ. Словно мы оказались в тёмной комнате без окон, где нет выхода. Я чувствую, как стены сжимаются вокруг меня, и каждый вдох становится всё труднее. Наш дом был как крепость, но теперь он разрушен. Огонь, который поглотил его, оставил лишь пепел и руины. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Я мало знаю о сектах, возможно, эта не такая обезумевшая, как те, что показывали по телевизору. Секты —они же как вирус, который распространяется по округе. Люди, которые когда-то были соседями и друзьями, теперь стали врагами, они живут в мире иллюзий, где реальность искажена до неузнаваемости. — Всё будет хорошо, Джен, поверь мне, — брат накрывает мою ладонь своей, переплетая наши пальцы, — Тебе не нужно туда, куда ты так стремишься. Твой дом здесь, рядом со мной. Всё происходит по воле Господа. Просто поверь и прими это. — Идиот.

***

       Остаток пути до места назначения мы преодолеваем в тишине. В салоне автомобиля царит напряжённое молчание, нарушаемое лишь монотонным звуком работающего двигателя и лёгким постукиванием моих пальцев по приборной панели. За окном мелькают живописные пейзажи: густые леса, покрытые зелёным ковром, и извилистые реки, отражающие небо. Церковь отца Иосифа окружена высоким забором из металлических прутьев. Вокруг забора расположены хозяйственные постройки, склады и ангары, а также несколько жилых домов. На стенах забора и на постройках территории видны надписи на латинском языке, напоминающие о семи смертных грехах. На ум сразу же приходят шрамы и татуировки Иоанна. Вдоль забора тянутся несколько теплиц, в которых видны бутоны красивых белых цветов. Неужели это та самая блажь? Даже находясь на значительном расстоянии от теплиц, я чувствую этот сладкий аромат, который одновременно и манит, и отталкивает. Мы находимся недалеко от гор Уайттейл, что означает, что дом Иосифа не так уж и далеко от нашего. Точнее, от того, что от него осталось. И всё равно меня успокаивает мысль, что мой дом рядом. И пусть от него остались лишь обугленные бревна, я навсегда сохраню его в мыслях как место, где мне никогда и нигде не было хорошо, как там.       На подъездной дорожке нас встречают припаркованные автомобили и несколько бородатых мужчин с оружием в руках. Одни из них одеты в плащи, другие — в белые рубахи. В стороне от них стоит другая группа людей, одетых в камуфляжные плащи и красные балаклавы. За их спинами виднеются то ли луки, то ли арбалеты, я не могу точно разглядеть. Но выглядят они впечатляюще.       Мы выходим из машины, и мужчины и женщины, стоящие у входа в церковь, приветствуют нас. Некоторые из них выражают слова соболезнования и сочувствия, и я чувствую, как моё сердце сжимается от боли. — Благодатный огонь пожрет грешников. — Иосиф не оставит вас. — Да благословит вас Отец. — Побудь пока здесь, я скоро вернусь за тобой, — брат ободряюще похлопывает меня по плечу и скрывается за дверями церкви. Не могу сидеть в машине, моё состояние взвинчено до предела. Сегодня первый раз в своей жизни я буду присутствовать на похоронах. Раньше я думала, что наш отец умрет в глубокой старости, успеет по нянчить наших внуков, будет нашей опорой и поддержкой ещё долгое время. Я была уверена, что он всегда будет рядом, готовый помочь и поддержать в любой ситуации. Но жизнь распорядилась иначе. Сегодня мы прощаемся с ним, и это кажется мне нереальным. Как же так вышло, что человека, который всегда был для нас примером и источником силы, больше нет? Не в силах сидеть в машине, вылетаю из неё, громко хлопнув дверцей. Нужно взять себя в руки, привести мысли в порядок, иначе так до истерики недалеко. Сейчас как никогда нужно быть сильной. Разговаривать с новыми знакомыми тоже не хочется. Я решаю обойти территорию церкви, недалеко, буду оставаться в поле зрения, чтоб услышать, когда брат позовет меня. — Не отходи далеко, сестра, скоро начнётся, — какая-то женщина машет мне рукой. Я киваю и направляюсь к открытым воротам. Слышу, как открывается дверь церкви, и разговоры стихают. Возможно, кто-то вышел напомнить о необходимости соблюдать тишину.       Мне хочется спрятаться, я не могу преодолеть страх от мысли о том, что увижу своего мёртвого отца, даже если он будет в закрытом гробу. Я хочу сохранить его живым в своих тёплых воспоминаниях. Иду к берегу спокойного озера, за которым начинается небольшой лес. Солнечные лучи ласково играют на воде, создавая множество ярких золотых бликов. Лёгкий ветерок нежно колышет траву, и её свежий аромат смешивается с запахом чистоты и свежести. Озеро спокойно, его зеркальная гладь отражает лазурное небо и зелёные деревья, создавая иллюзию бесконечности. Я смотрю на воду, пытаясь найти утешение в её безмятежной тишине. Только бы не утопиться. Это было бы так по-детски и глупо! А хотелось бы? Дарон точно не одобрит. Брат найдёт тысячу и один способ оживить меня, чтобы снова убить. Ну и пёс бы с ним. С ним и с его этой сектой! — Разве брат не велел тебе оставаться в машине? Внезапно я слышу знакомый хриплый голос, который, как гром среди ясного неба, ворвался в мои мысли, заставив вздрогнуть от неожиданности. Я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее, а ноги подкосились. Медленно поворачиваю голову и вижу Иакова. Он стоит у дерева так расслабленно, словно уже давно наблюдает за мной. По моей спине пробегает леденящий холод, как будто я только что окунулась в ледяную воду. Внутри что-то сжимается, словно пружина, и сердце начинает бешено биться, как пойманная птица в клетке. Ладони потеют так сильно, что я едва успеваю незаметно вытереть их о джинсы, как будто это может скрыть мою тревогу. На его лице обычное спокойствие и суровость, но взгляд ничего не выражает, словно он смотрит куда-то сквозь меня. Интересно, что он здесь делает? Вряд ли его интересуют похороны моего отца. Тогда что? Или, может быть, кто? Я? Он следил за мной? Да! Именно! Следил! Кажется, мне пора уже спуститься с вершины своего самомнения, ненароком оброню свое огромное эго. — Я задал вопрос, — произнёс он, глядя на меня своими холодными, как лёд, глазами. Проглатываю тугой ком в горле, чувствуя, как страх охватывает меня с головой, — Просто решила прогуляться, собраться с мыслями, —начала я, стараясь не показывать свою неуверенность. — И не придумала ничего лучше, чем убежать с похорон своего отца, в лес? , — снова этот насмешливый тон, ехидный голос. В их семье хоть кто-нибудь может разговаривать с людьми, как нормальный человек? Хотя бы попытаться, чтобы собеседник не чувствовал себя жалкой, склизкой личинкой, как я сейчас. — Вы живёте здесь? В Уайттейл? Мой голос звучит неуверенно и робко. Это всё от нервов. Иначе я бы не говорила глупости и не спрашивала очевидные вещи. Было бы замечательно, если бы земля под моими ногами разверзлась и я провалилась в бездну или с неба упал огромный метеорит и раздавил бы меня. Как же мне неловко. — Ты очень проницательна, — ответил он, продолжая смотреть на меня с тем же холодным выражением лица. Я почувствовала, как мои щёки начинают пылать от дикого смущения. Правильно говорил отец, если не хочешь показаться глупой, то лучше помалкивай и не доказывай этого. Может, просто уйти? Чтобы окончательно убедить его в том, что я глупая? Не думаю, что мне придётся прилагать усилия, он и так уже всё понял. Иаков долго смотрит на меня. Сквозь его рыжую бороду видна слабая ухмылка. Я чувствую себя кроликом, за которым через траву наблюдает лев. Вот-вот набросится и съест. Пульс, который начал учащённо биться от волнения при виде мужчины, замедляется и замирает. Он делает шаг ко мне и скучающим жестом подбрасывает нож в воздух. Его поверхность, покрытая царапинами, слабо блестит на солнце. Страшно представить, что он делает этим ножом, явно не для красоты его носит, хотя он тоже любит охотиться, может, тушки зайцев свежует. Или людей? Его взгляд, такой острый, заставляет чувствовать себя беззащитной и уязвимой, словно я лишь кусок мяса в его глазах. — Как ты думаешь, почему кто-то из местных решил убить твоих родителей? Вопрос застал меня врасплох, мне потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями и сформулировать адекватный ответ. — Убийцам не нужна причина, чтобы совершать свои преступления. Мотивы таких людей часто остаются загадкой. Если бы я только знала, кто это сделал, я бы… Мой голос дрогнул, я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Мужчина обходит меня сбоку, я слышу его запах — дурманящий аромат леса. Он останавливается передо мной и пристально смотрит в глаза. В его взгляде нет ни жалости, ни сочувствия, только абсолютная, леденящая пустота. — Что бы ты сделала? Он склонил голову набок и слегка прищурился, продолжая внимательно смотреть на меня. Его взгляд был острым и проницательным, словно он пытался проникнуть в самые глубины моей души и прочитать все мои мысли и эмоции. В этот момент моё сердце забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым. — Убила бы, не раздумывая. — Даже если бы это был кто-то из твоих близких или знакомых? Вопрос показался мне странным. Все, кого я знала, давно уехали из нашего маленького городка. Мне было все равно на знакомых моего отца, я не считала их друзьями семьи, и я не думаю, что кто-то из наших дальних родственников вдруг решил сорваться с другого континента и убить нашу семью. — Да. Он хмыкнул, продолжая крутить нож в руках. На секунду я подумала, что было бы неплохо воткнуть этот нож в горло тому, кто решил распоряжаться чужими жизнями. Какая ирония, ещё вчера я обвиняла мужчину в самосуде, а сегодня сама хочу убить. — Когда-то огонь уничтожил и наш дом, в котором мы жили с братьями. Приёмный отец, мать, вся наша ферма… — мужчина изобразил взрыв и усмехнулся, увидев моё удивление, — Всё превратилось в пепел. Ничего себе! Удивительно, но ни Иосиф, ни Иоанн не поведали мне об этом, хотя теперь наши судьбы оказались столь схожи. Возможно, старые раны ещё не исцелились, и им было больно говорить об этом? Да и к чему им было делиться со мной деталями своей жизни? Кто я для них? Сват? Брат? — Я сожалею, мне правда очень жаль, — спешу выразить слова соболезнования, теперь я, как никто другой, понимаю, что значит эта потеря. Однако вместо слов благодарности я слышу только холодный, полный язвительности смех мужчины. — Да, было действительно жаль, но не их. Как самый старший из братьев, в ту ночь я видел, как Джозефа и Джона полицейские уводят к машинам, их забирали в приют. Помню детский, неподдельный страх в глазах Джозефа, как сильно плакал Джон. После их разобрали по приемным семья, — Иаков устремил свои хищные глаза куда-то вдаль, будто мыслями он снова возвращается в тот страшный день, — Тогда мы были уверены, что в тот день мы видимся последний раз, хоть и дали обещание, что найдем друг друга, как только наступит время. В моей голове роится множество вопросов, как пчёлы в улье, но прерывать мужчину в момент его откровения было бы невежливо и неуместно. Иаков замолчал, продолжая задумчиво вертеть в руках остриё ножа. Вероятно, его откровение закончилось, и я больше не узнаю подробностей его жизни, словно я упустила последний кадр фильма. Моя природная болтливость когда-нибудь сыграет со мной злую шутку, но всё же я беру на себя смелость продолжить разговор. — Вы отправились служить сразу после приюта? Он глухо смеётся, и его смех, как эхо из далёкого прошлого, полного боли и страданий. Всматриваюсь в его профиль, пытаясь разглядеть сквозь густую бороду тень невесёлой улыбки, которая мелькает на его лице. — Разве я говорил, что был в приюте? Меня отправили в колонию для несовершеннолетних, — его голос звучит устало и безразлично, — Там я жил до своего совершеннолетия, а после отправился служить. Взвешиваю каждое его слово, пытаясь понять, что скрывается за этим внешним безразличием. Значит, у Сидов было тяжёлое детство, а у Иакова, судя по всему, ещё тяжелее. Мне даже не интересно, за что его отправили в колонию, в моей голове начинает работать странный механизм, готовый оправдать все его действия. Но все ли? В этот момент он вдруг останавливается и разворачивается, нависая надо мной, как суровый, могучий горный пик. — А знаешь, что самое интересное в этой истории?, — он смотрит на меня с такой внимательностью и спокойствием, что от его взгляда мне хочется пищать, как испуганной мыши в лапах большого кота. — Не знаю. — В ту ночь я вывел своих братьев из сарая, где мы спали, жили и работали по воле наших ублюдков опекунов. Я освободил животных из загонов, а затем, — он наклоняется чуть ближе ко мне, и что-то в его взгляде меняется, и я неосознанно делаю шаг назад, — облил каждый сантиметр фермы бензином: каждую деревяшку, каждый кустик. Мы стояли и смотрели, как огонь пожирает место, где нас мучили несколько лет. Хочешь узнать, что было дальше? — Нет… — Когда родители выбежали из дома во двор, я уже был готов. Со всей силой, которую мог собрать четырнадцатилетний мальчишка, я ударил отца топором в грудь. Никогда не забуду этот булькающий звук в его глотке, этот испуганный взгляд, который он видел в моих глазах каждый раз, когда его рука с палкой опускалась на меня и моих братьев. После того как он перестал биться в агонии, я встал ботинком на бездыханное тело, вытащил топор из его грудины, а затем повернулся к матери… — Хватит, пожалуйста, хватит… Я зажимаю уши руками и изо всех сил стараюсь не слышать его ужасающий рассказ. Слушать об этом кошмаре невыносимо. Но ещё хуже осознавать, с какой обыденностью он говорит об этом. Его рука сжимает огромный нож, лезвие медленно скользит по моей шее, повторяя движение пульсирующей жилки. Моё сердце то падает в пятки, то поднимается к горлу. Кажется, его забавляет, как меня трясет от страха, как краска отхлынула от моего лица. Нож перемещается к скуле, понимаю, что ещё немного — и острие пронзит меня насквозь. Я чувствую холодную сталь на своих губах, слышу запах железа и, кажется, крови. Моей крови! Нежная кожа губ не выдерживает натиска ножа, и из ранки вытекает алая капля. Я ощущаю её солоноватый вкус на приоткрытых губах. На лице мужчины нет никаких эмоций — то ли это последствия службы, то ли солдатская выдержка. Он смотрит на меня внимательно, как заворожённый. Медленно убрав нож, он большим и указательным пальцем стирает с кончика капельку моей крови, внимательно рассматривает её и растирает пальцами. — Чем ты так напугана, Дженнифер? Разве ты не хотела знать, чем всё закончилось? Его голос был мягким, но настойчивым, как шёпот змеи. Я почувствовала, как тело покрылось холодным потом. Пытаюсь взять себя в руки, но страх оказался сильнее. Может, это была не просто показательная казнь моего любопытства. Может, это было нечто гораздо более зловещее? — Ты так слаба, так напугана, — произнёс он. Его голос был мягким и бархатистым, но в то же время холодным и презрительным, — Собралась мстить за своих родителей, но дрожишь при этом, как пугливая овца. Как ты собираешься это сделать? Он стоял передо мной, такой высокий и уверенный. На его лице играла насмешливая улыбка, глаза блестели, словно два острых клинка, готовых пронзить моё и без того слабо трепещущее сердце. — Я не овца, — прошептала я, чувствуя, как решимость каждого моего слова гаснет, как пламя свечи при сильном порыве ветра, — И я не слабая! — Ты — лишь объект для жалости, беспомощный и обречённый, — каждое его слово вонзается в меня, как стрелы, наконечники которых обильно смазаны ядом, — Твоя участь — быть жертвой. В тебе нет ни веры, ни силы, ничего, что могло бы заставить поверить в твоё стремление к отмщению. Я ощущаю першение в горле и, о нет, только не слёзы! Мне кажется, что хуже, чем сейчас, я себя ещё никогда не чувствовала. Глаза и нос словно охвачены едким дымом, и я изо всех сил пытаюсь сдержать слёзы, но они всё равно предательски подступают к глазам. Мужчина хмыкает и убирает нож обратно в кобуру. Моё сердце, и без того едва ли не остановившееся, замирает, но тут я ловлю .его взгляд на себе, и мне становится ещё хуже. Мне уже, вконец, очень по-девичьи хочется закрыть лицо ладонями и заплакать. — Помнится, ты спрашивала, что мы делаем со слабыми? — его голос звучит холодно и безразлично, словно он говорит о чём-то довольно привычном. Я качаю головой, пытаясь скрыть свою слабость, но он уже заметил её. Его глаза сверкают жестокостью, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается от страха. — Моим людям не хватает живых мишеней для тренировок в стрельбе, следовательно, волкам — еды, — он равнодушно осматривает меня с ног до головы, словно мясник, оценивающий тушу, — Ты бы отлично подошла на роль мишени и корма, но пока ты будешь всего лишь марионеткой в руках Джона, где твоя и без того ничтожная смелость исчезнет на нет. Его слова звучат как приговор, как мрачное предсказание. Я чувствую себя загнанной в угол, как животное на скотобойне. Он делает шаг ко мне, и я отшатываюсь, пытаясь найти хоть какую-то опору. Но позади меня только лес, а впереди — безжалостный взгляд этого человека. — Ты хочешь отомстить за своих родителей? Тогда не сожалей, а разозлись. Злость — это мощный ресурс, который может помочь двигаться вперёд. Позволь ей вести тебя и приближать к цели. Решай, Дженнифер, кем ты хочешь стать: жертвой или охотником? Мужчина наконец-то отводит взгляд от меня, застывшей, словно ледяная скульптура. В последний раз он окидывает меня взглядом и, развернувшись, спокойно направляется обратно к церкви, насвистывая какую-то до боли знакомую мелодию. — До встречи, слабачка, — говорит он, и в его голосе слышится насмешка, надолго врезавшуюся в мою память.