Часть 8

      

***

      Я медленно опускаюсь на землю, сажусь на корточки и запускаю пальцы в волосы. С силой оттягивая их, я чувствую, как боль отдается в ушах. Дышу часто, в горле словно стоит ком, опутанный терновой веткой. К глазам предшательски подступают слёзы. Нет, нет, нет! Только не слёзы! Я поднимаю голову вверх и часто моргаю. Солёная влага постепенно исчезает из глаз, но боль в душе, словно гниющая рана, всё ещё ноет. Чем я так сильно его огорчила, что он так гневался на меня? Или это был своего рода напутственный совет? Может быть, это просто его способ показать мне, что я должна быть сильнее? И он действительно хотел мне помочь? Если так, то ему стоит поработать над инновационной речью, после которой моё желание утопиться уже не кажется мне таким уж и несбыточным. Я с трудом передвигаю ноги, направляясь к церкви, стараясь не попадаться на глаза Иакову. Он стоит рядом с Иоанном, который что-то говорит ему, когда замечает меня в поле зрения. Я стараюсь не смотреть в их сторону и быстро отвожу взгляд, ища среди людей Дарона.У входа в церковь на деревянных скамьях уже стоят два закрытых гроба, обитых белой тканью. Я медленно подхожу к ним, следуя за братом, и дотрагиваюсь до деревянной поверхности, мысленно прощаясь с каждым из них. Я отпускаю их, как улетающих птиц, в далекие-далекие дали. Они теперь там, где всегда будет хорошо, где нет горя и всегда будет покой.       Мы с братом стоим молча, опустив взгляд на землю, пока Иосиф произносит прощальную речь. В какой-то момент мне снова хочется заплакать, ведь сейчас начнётся совсем другая жизнь, и это «прекрасное» далеко пугает меня. Я впиваюсь ногтями в ладони, и слёзы постепенно отступают. Клэр и отца хоронят недалеко от церкви, среди других могил на небольшом кладбище. Дарон и я по очереди подходим к могилам, бросаем горсть земли в каждую из них и навсегда прощаемся с родными. Четверо мужчин закапывают могилы, а мы молча наблюдаем, как постепенно вырастают свежие холмики земли. Небо над нами затягивается серыми облаками, и редкие капли дождя начинают падать на землю. Воздух наполнен тяжёлой тишиной, прерываемой лишь звуками лопат, ударяющихся о землю. Я и брат стоим рядом, держа друг друга за руки, чувствуя, как наше горе объединяет нас. Вокруг нас собираются люди, пришедшие отдать последние почести нашим близким. Их лица выражают сочувствие и понимание, и в этот момент я чувствую, что мы не одиноки в своём горе, даже учитывая то, что я совершенно никого из них не знаю. — Нужно поблагодарить Иосифа за организацию похорон.       Когда церемония закончилась, мы с братом выглядели растерянными, словно два потерянных ягнёнка. Мы стояли в стороне от всех, как два тополя на Плющихе. Я повернула голову в сторону церкви и увидела Иосифа. Мужчина положил руку на плечо Иакова, и они о чём-то тихо разговаривали. — Да, конечно, только позже, — при виде старшего Сида моё сердце сжалось от боли. Мне не хотелось попадаться ему на глаза ближайшие сто лет после нашей «милой» беседы, в которой вдруг выяснилось, что я самое слабое звено в этой жизни и мне суждено быть на самом конце пищевой цепи. — Это невежливо. Если бы не он и его семья, мы бы не смогли похоронить отца. К моему великому ужасу, брат внезапно хватает меня за руку и тащит в сторону мирно беседующих мужчин. Я ощущаю себя так, будто меня ведут на съедение льву. Пытаюсь вырваться из хватки брата, но всё безуспешно. Наблюдавшие за нашей схваткой прихожане смотрели на нас, как на двух дерущихся хомяков в клетке. — Дарон, прошу тебя, не будем мешать ему. Он разговаривает с Джейкобом. — Силы небесные, не называй его по имени, это только для близких! Для всех остальных он Иаков, Вестник, — брат посмотрел на меня через плечо, выпучив свои карие глаза. Может, притвориться, что мне стало плохо? Нет, уже поздно. Я вижу, что нас заметили, и от страха мои ладони снова леденеют, как будто я прикоснулась к холодному металлу. Иосиф прерывает разговор, тепло и по-доброму улыбаясь нам. Сегодня на нем черная рубашка, застёгнутая на все пуговицы, и черный жилет. Он протягивает руки, и мне, честно говоря, хочется с головой нырнуть в эти объятия и простоять в них трое суток, чтобы меня отпустило. Но брат опережает меня и, склонив голову, принимает объятия мужчины, как будто они были его родным домом. Я стою в стороне, не зная, куда себя деть. Однако вид Иосифа немного успокаивает, и я разжимаю судорожно сжатые ладони. Иаков лишь слегка поворачивает голову в нашу сторону, словно сытый хищник, и от его взгляда мне хочется превратиться вон в тот маленький камушек под массивной шиной его внедорожника, стать невидимкой в его глазах. — Подойди ко мне, Дженнифер, — Иосиф обращается ко мне с теплотой в голосе, и его слова согревают моё сердце, прогоняя холод, который я чувствую под взглядом его брата. Я подхожу ближе, и руки Отца касаются моих плеч. Он обнимает меня с такой нежностью, что я, вопреки своим предубеждениям, прижимаюсь к нему всем телом, словно это может защитить меня от всех бед. Иосиф выше меня, и я чувствую, как его губы касаются моего лба. Мне показалось или я услышала презрительный смешок рядом? — Они в лучшем мире, твой отец и его жена были замечательными людьми, и я горжусь, что был знаком с ними. Они сделали так много, и мы никогда их не забудем. Они всегда будут в наших сердцах и молитвах. Я слабо улыбаюсь и киваю. — Спасибо за всё, что вы для нас сделали. Мы бесконечно благодарны вам и вашей семье за помощь. Если бы не вы… Боже, это мой первый раз, когда я говорю с ним. Кажется, мужчине это очень понравилось, и он снова обнимает меня. Нас прерывают подошедшие люди Иоанна, мужчина и женщина. Они склоняют головы и говорят, что мы с братом должны вернуться на ранчо Иоанна вместе с остальными. — Мы ещё увидимся, Дженнифер. К тому времени я постараюсь собрать больше информации о случившемся. А пока вы с Дароном будете под присмотром Иоанна. Добро пожаловать в семью!       

***

       — Что с тобой происходит?       Мы движемся в колонне вслед за белыми пикапами, которые возвращаются на ранчо. Солнце медленно скрывается за горизонтом, оставляя за собой золотистое сияние. Закатные лучи окрашивает вершины гор в такие яркие оттенки, что кажется, будто они сделаны из чистого золота. Скоро горы покроет сумеречная тень, делая их ещё более величественными, загадочными и даже немного пугающими, как древние стражи, хранящие свои тайны. Как и тот, кто обитает в их глубинах. — Ты на приколе? В самом деле, что же это со мной не так? — Я не об этом. Всякий раз, когда рядом оказывается Иаков, тебя как будто подменили, — брат криво улыбается, глядя на меня. Я, конечно, рада, что брат впервые за эти дни улыбнулся, но всё же… — Ты тоже становишься покорным щенком, когда рядом Иоанн. — Это вообще другое. Я уважаю Иоанна и бесконечно ему благодарен. А ты, кажется, положила глаз на Иакова? Послушай, это очень плохая идея, а ты и так здесь на птичьих правах пока. Ты можешь, конечно, попробовать из любопытства, но… — Да Бога ради, что ты несёшь бред? — Конечно, а то я не видел вас вдвоём в лесу, когда пошёл тебя искать. Джен, я серьёзно, если ты как-то ошибёшься и нас из-за тебя выгонят из семьи, я тебя сам убью! Ты бы знала, чего мне стоило выбить это место здесь, рядом с этими людьми. Я хотела было что-то сказать, но брат посмотрел на меня таким взглядом, что я решаю заткнуться. Не то чтобы я его боялась, но он стал другим человеком, не тем, каким я его знала. Неизвестно, как долго он уже служит этой секте, а, как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. — Прости за прямоту, сестрёнка, но твои жалобные взмахи ресниц сдались Вестнику так же, как балетная пачка. То есть, черт тебя дери, НИКАК. Уверяю тебя, просто забудь. Выкинь из головы. Поверь, в Долине полно девчонок, готовых душу продать, лишь бы Иоанн на них взглянул. — Да пошел ты в задницу! — цежу сквозь зубы. Серьезно, ещё пару слов, и я вступлю с ним в рукопашную, прямо здесь, в машине. — Я всё понимаю, но ты должна быть выше этого. Нас приняли в семью не для того, чтобы мы вели себя недостойно. Это великая честь, и мы должны с честью оправдать её, чтобы иметь право находиться рядом с нашими братьями и сёстрами и вместе с ними войти в новый мир. — Дарон, пожалуйста, отвали! Давай закроем эту тему, хорошо? И, пожалуйста, выражай свои мысли более точно. В «семью» приняли только тебя, а я не собираюсь здесь оставаться, — я отвожу усталый взгляд от окна, смотрю на брата и прячу улыбку. Меня всегда смешила его привычка пучить глаза в любой непонятной ситуации. Я нервно покусываю губы, скоро мы будем на ранчо. И что будет дальше? Когда начнётся обряд очищения и покаяния? Успею ли я сбежать отсюда, схватив Дарона за шиворот, до того, как Иоанн продемонстрирует свои способности безумного Крестителя? Как бы мне хотелось иметь при себе телефон! Но что делать? Я, как ни стараюсь, не могу вспомнить номер ни одного нашего родственника, а Дарон не скажет мне даже под пытками. Вызвать полицию? Но это будет не лучшая благодарность за оказанную помощь. Их наверняка заинтересует толпа вооружённых верующих хиппи. — Послушай, Дарон, я хотела спросить тебя кое о чём. Сегодня в лесу… — Если это касается тебя и Иакова, я сохраню твой секрет в тайне, но больше никому не говори, в нашей семье запрещено сношаться. — Ты больной извращенец, у тебя всё, о чём ты думаешь, — это грех, — мои щёки пылают, мысль о том, чтобы выбросить брата из машины, уже не кажется такой уж плохой, — Иаков рассказал мне, что когда-то сюда прилетал вертолёт с полицейскими. Внезапно брат теряет контроль над управлением, крепко сжимает руль и выравнивает машину. — И что? — Почему вертолёт разбился? Его специально сбили? Кто-то всё-таки заинтересовался вашей этой… сектой? Брат некоторое время молчит, его лицо становится хмурым и задумчивым, как будто он ведёт ожесточённую борьбу с самим собой, решая, сказать или нет. — Они пришли за отцом, чтобы забрать его у нас, и повели себя так, будто они здесь хозяева. — Ты был там? В тот день? Мои глаза округляются от неожиданности. — Да. Они пришли ночью, словно воры. Отец говорил им, что Бог не позволит его забрать. Так и случилось, — брат крутит руль, поворачивая машину на подъездную дорожку, тормозит и ждёт, пока остальные автомобили заедут на просторный двор, — Один из братьев пожертвовал собой, забрался на вертолёт и бросился в лопасти. Вертолёт упал и взорвался. Слава Богу, отец остался жив, цел и невредим, отделавшись лишь парой царапин. — А остальные? — спрашиваю я, кусая губы и чувствуя привкус крови во рту. Рана от ножа Иакова снова кровоточит, как и моё сердце при одном лишь упоминании о нём. Брат поворачивает голову и смотрит на меня как-то странно, без всякого выражения. Затем он отворачивается, паркует машину рядом с другими пикапами и отвечает: — Погибли. Мне больше не удаётся ничего узнать, но и спрашивать о том, кто, по словам Иакова, выжил, я тоже не решаюсь. Как-нибудь в другой раз, а то сегодня мы точно сцепимся, как кошка с собакой.

***

      Мы стоим во дворе, Дарон разговаривает с другими мужчинами. Я вижу, как в дом заходит Иоанн. Интересно, где сегодня будет наша спальня? Не думаю, что нас с братом оставят в доме, наверное, поселят в отдельной избе, рядом с остальными. Тем лучше.Не хочу снова не спать полночи, боясь, что меня снова решит проведать радушный хозяин этого дома. — Дженнифер? — слышу я позади себя девичий голос и оборачиваюсь. К нам приближается Макс, словно луч света в тёмном царстве, — Иоанн распорядился, что до обряда ты будешь помогать мне на кухне, — она искренне улыбается мне, и я с облегчением выдыхаю. Макс мне нравится, и, возможно, мы даже подружимся, — Ты можешь спать в той комнате, где ночевала, она всё равно пустует. И ещё, тебе сшили одежду по размеру, так что лучше переоденься, иначе Иоанн будет недоволен. — Спасибо, Макс. — Завтра утром я разбужу тебя. Отдохни как следует, у нас много работы. Дарон, насчёт тебя Иоанн сказал подойти к нему лично. Брат так усердно кивает головой, что напоминает мне болванчика, будто он заведённая игрушка. Макс, слегка приподняв полы длинной юбки, уходит обратно в дом. — Просто, блин, прекрасно! — Ты ещё и недовольна? Могла бы спать под открытым небом, никто бы не стал горевать. — Не подавись ядом. Я не об этом. — Ну, до твоего яда мне ещё далеко, Джен, — брат положил руку мне на плечо, и мы вместе с остальными направились к дому, из открытой двери которого доносился восхитительный аромат еды. — Почему я вообще должна торчать на кухне? У меня не было планов быть посудомойщицей . Уму непостижимо, от успешной карьеры полицейского до посудомойки у сектантов. Ладонь брата со смачным хлопком накрывает мой рот. Мужчины и женщины, шедшие рядом, неодобрительно посмотрели на нас. — Извините, она недавно ударилась головой, — брат с глупо скалится скалится, а затем бросает на меня убийственный взгляд, — Прежде чем что-то сказать, хорошо подумай, — строго сказал брат, — Будь благодарна тем, кто даёт тебе возможность жить и есть среди них. Не хочешь быть с нами, сектантами? Тогда, пожалуйста, составь компанию братьям нашим меньшим — дворовым псам. Брат ощутимо резко развернул меня на месте, в сторону будок, где сторожевые псы с наслаждением лакали похлёбку. Я стряхиваю руку брата со своего лица и рукавом, вытираю губы. — Придурок. Знаешь, с каждым днём ты раздражаешь меня всё больше и больше. Общение с твоим эмоционально не стабильным наставником, не идёт тебе на пользу. Скажи мне, кто твой друг?       Спустя некоторое время нас приглашают к ужину. За большим обеденным столом собираются все обитатели этого просторного дома. Из кухни доносится восхитительный, аппетитный аромат блюд, от которого голова идёт кругом. В гостиной царит радостная, дружеская атмосфера, и я, признаться, с огромным удовольствием съела бы половину этого роскошного стола, но желание побыть в одиночестве, в тишине, оказывается сильнее, чем желание наесться до отвала. — Пожалуй, я пойду спать, завтра рано вставать, — тихо говорю я брату, пока он устраивается на скамейке рядом с Арием. — Это последний приём пищи на сегодня. Сможешь продержаться до утра? — Дарон с удовольствием накладывает себе в тарелку жареную картошку и салат, а затем добавляет к этому изобилию свежеиспечённый хлеб. — Если будет невтерпеж, я загляну в миски к братьям нашим меньшим, — со всей язвительностью отвечаю я, ловко уклоняясь от настойчивых попыток усадить меня за стол, и быстро поднимаюсь наверх. Я иду по коридору, погружённая в воспоминания о том, какая из множества комнат является моим временным пристанищем. Если я не найду её, то мне придётся, подобно собаке, устроиться на коврике у одной из дверей и ждать своего брата. Или же об меня споткнется Иоанн. А вот и он, кстати, стоит, прислонившись к косяку одной из распахнутых дверей, которая, по-видимому, является его комнатой или кабинетом. «Помяни Иоанна, и он появится», — так, кажется, говорят? — Что-то потеряла? — в голосе мужчины слышится насмешка. Он стоит, прислонившись к стене скрестив руки на груди. Интересно, как давно он наблюдает за мной? Я стою в оцепенении, с трудом сдерживая желание сбежать вниз по лестнице и запрыгнуть на ручки к Дарону. Иоанн хмыкает, отводит взгляд в сторону, а затем снова смотрит на меня. — Почему не ужинаешь вместе с остальными? Потому что у меня ком в горле от всей вашей семейки! — Я… не могу найти свою комнату, — мой голос похож на блеяние овцы, но это лучше, чем молчать, как бревно.Иоанн криво улыбается, медленно отрывается от дверного косяка, делает два шага к той двери, что находится напротив его комнаты. Открывает ее, показательно приглашая меня войти. Класс, мы, оказывается, ещё и соседи! Сегодня я забаррикадирую дверь шкафом, а если понадобится выйти, буду прыгать в окно. Ну что за сучий день? — Так почему тебя нет за ужином? Мне понадобится вся твоя сила и упорство, мои люди не должны падать в голодном обмороке. Какая забота, мать его, поскорее бы он ушёл! — Мне нужно поспать, завтра рано вставать — Не заставляй меня кормить тебя из ложки, — мужчина тянет ко мне руку, на автомате отшатываюсь назад, больно ударяясь локтем об дверь. Он глухо хихикает, берёт меня за предплечье, аккуратно, но ощутимо сжимая, ведёт меня в сторону лестницы. Надеюсь, не для того, чтобы скинуть меня с неё. Хотя оно было бы и к лучшему. — Мне не нравится то, во что ты одета, — его голос за моей спиной звучит устрашающе, подобно мысли и о том, что сама опасность дышит мне в затылок. Не знаешь, что будет дальше, — Где одежда, что принесли тебе утром? Быть может, однажды я поплачусь за свою опрометчивость и словоохотливость, но не в силах сдержать себя, слова снова опережают мозг. — Тот парус с корабля? Боялась, что его с меня сдует, поэтому надела свою одежду. Его пальцы сжимают мою руку сильнее, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не показать что мне больно. — Надеюсь, завтра я увижу тебя в той одежде, которую мои люди так заботливо сшили для тебя. В противном случае, — мужчина разворачивает меня лицом к себе, — будешь ходить голой. «И были они наги и не стыдились»! Я пытаюсь убрать его руку от себя, но он только сильнее сжимает пальцы. Не самое приятное ощущение, словно я попала в капкан, из которого меня вот-вот достанут, снимут пушистую шкуру, выпотрошат и расчленят. — Будь признательна, Дженнифер, не стоит чрезмерно злоупотреблять моим гостеприимством, — его голубые глаза с заботой окидывают моё лицо, губы трогает лёгкая улыбка. Всё было бы ничего, если бы его пальцы, словно когти, не впивались всё сильнее в мою плоть, — Наслаждайся, пока можешь. Превозмогая боль в руке, я вырываюсь из его хватки и пулей спускаюсь по лестнице, слыша за спиной приглушённый смех Джона. Проклятье! Проклятье! Ненавижу! Ненавижу! Лучше бы нас сразу отправили к Иакову, я согласна быть даже мишенью или кормом, чем быть объектом издевательств его младшего брата-садиста. Я втискиваюсь между братом и Арием. Передо мной тут же появились тарелка, вилка и ложка. Я положила себе еды, стараясь унять свои чувства и насладиться вкусом пищи, который, кстати, оказался неплохим.       После ужина все присутствующие встают из-за стола, произносят молитву, благодарят за вкусный ужин, и каждый снова приступает к своим обязанностям. Женщины собирают посуду и уносят её на кухню, мужчины выходят на улицу, а некоторые остаются за столом, чтобы обсудить какие-то вопросы с Иоанном. Среди них и мой брат — как же без него? В каждой бочке затычка. Мне в руки быстро дают большой поднос с грязными тарелками. Я хочу возмутиться, но вовремя вспоминаю, что делать это в присутствии Иоанна нецелесообразно — могут появиться новые синяки и пассивные — агрессивные нравоучения. Поэтому я решаю на время заткнуться. К счастью, меня не заставляют заниматься чем-то ещё до завтрашнего утра, и я со спокойной душой направляюсь в свою комнату. Проходя мимо гостиной, где мы ужинали, я замечаю, что людей стало меньше: остались только Иоанн и мой брат. Я хочу подслушать их разговор, но натыкаюсь на суровый взгляд брата, от которого меня как ветром сдувает на второй этаж.       Прежде всего, мой взгляд останавливается на аккуратно сложенной стопке вещей, лежащей на застеленной кровати. Я делаю глубокий вдох и с некоторым опасением рассматриваю свои новые пожитки. Белое платье, которое не совсем подходит мне по фигуре, украшено маленькой эмблемой чёрного креста на плече. В комплект к нему прилагаются льняная рубашка и штаны. Я направляюсь в душ, чтобы вновь смыть с себя груз прошедшего дня. На этот раз я обхожусь без мочалки, которая по своей мягкости лишь немного уступает наждачной бумаге. Вытераюсь насухо полотенцем, надеваю сорочку. В комнате царит свежесть и прохлада, в открытое окно проникает ночной ветерок.       Подхожу к окну и всматриваюсь в сумеречные пейзажи долины Холланд. Сегодня полнолуние, и во дворе ещё остаётся несколько человек, но уже не так шумно, как было вечером. Где-то в глубине густого, мрачного леса, где ветви деревьев шепчут свои древние тайны, слышны завораживающие голоса ночных птиц. Их трели звучат так волшебно, словно сама природа поёт свою таинственную песню. В розовых кустах, словно крошечные звёзды, мерцают огоньки светлячков, создавая иллюзию магического мира. А сверчки, как маленькие музыканты, стрекочут свою мелодию, наполняя воздух нежной, успокаивающей вибрацией. Мне отчаянно хочется выпрыгнуть из окна в этой белой длинной сорочке и убежать в лес. Я представляю, как бегу по мягкой траве, словно лесная нимфа, при свете призрачной луны. Ветер ласкает моё лицо, а воздух наполнен свежестью и свободой. Я хочу танцевать, кружиться в этом волшебном танце, забыв обо всех заботах и страхах. Но реальность безжалостно возвращает меня на землю. Я понимаю, что моё везение, увы, не настолько велико. Стоит мне сделать шаг за пределы ранчо, как меня либо случайно подстрелят братья из патруля, чьи винтовки всегда наготове, либо съест какое-нибудь голодное животное из местной фауны, которое с радостью воспримет меня за ошалевшую косулю. Кстати, о животных! Снова вижу сверкающие глаза в темноте, куда не дотягивается свет фонарей и факелов. Эти хищные глаза неотрывно следят за мной из-за деревьев. Это его волк. Уже вторую ночь он приходит, следит за мной, чтобы доложить своему хозяину. Но что, если это всего лишь моя паранойя? Может быть, это просто обычная дворовая псина, которая забрела сюда в поисках еды или укрытия? Но почему тогда мне чудится, что её взгляд такой холодный и пронизывающий, словно он знает что-то, чего не знаю я? Я отвожу взгляд, прислушиваюсь к звукам леса. Ветер продолжает шептать свои тайны, а где-то вдалеке раздаётся вой, который эхом разносится по всему лесу. Этот вой — словно предупреждение, словно зов, который не даёт мне покоя. Я знаю, что волк не отступит. Он будет следить за мной, пока не выполнит свою задачу. Сожрать меня? Или будет следить за мной, не давая мне и шагу сделать за территорию дома? — Джен?! Я взвизгиваю, как кошка, на которую вылили ведро воды. Мне кажется, что моя душа едва не покинула моё тело. Я оборачиваюсь, держа правую руку на сердце, словно пытаясь удержать его в груди, которое бешено бьётся. — Ты просто сумасшедший, Дарон. Как можно так подкрадываться, я чуть не умерла! — Я стучал, — брат довольно скалится, присаживаясь на край моей кровати. — Ты слишком внимательно смотрела в окно. — Ну конечно. Что ты хотел? Что-то случилось? Надеюсь, мне не придётся спасать мир в этом старушечьем наряде? — Хотел тебе кое-что сказать, — брат смущённо трёт вспотевшие ладони о колени, и улыбка постепенно исчезает с его лица. — Только без истерик, хорошо? — Говори уже, мне вставать рано. Посуда за сектантами сама себя не помоет. — После того как ты пройдёшь обряд, по решению Вестников я буду служить на территории Иакова, — брат говорит это на одном дыхании, виновато глядя на меня, как побитая собака на хозяина. — Прости, Джен. Честно, я бы предпочёл остаться служить Иоанну, но послушание есть послушание, ничего не поделаешь. Меня будто по голове ударили, вылили ведро холодной воды, пустили по телу разряд тока. Какого хрена??? — И ты вот так просто оставишь меня? Отдашь на растерзание врагу? Ты подлый, отвратительный предатель, Дарон! Я и не ожидала другого. Я мечусь по комнате, как безумная, охваченная яростью. Это просто невероятно! Отличный план! Разделить нас с братом, чтобы оградить его от моих проповедей против секты. Браво! — Я не бросаю тебя, дура. Мы будем видеться на проповедях отца Иосифа и на семейных заданиях. — Даже в детстве ты старался сбежать к тем, кто был сильнее в играх. А мне что делать? Я здесь не останусь! С тобой или без тебя, но я все равно уйду. — Куда же? К кому? На лице брата появляется хорошо знакомая мне насмешливая улыбка, от которой я, как укрощённая шипящая змея, хочу спрятаться обратно в свой кувшин. — Не будь глупцом, у нас есть куда пойти. Я подхожу к окну, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Разве я не говорил тебе? — О чём ещё? Боюсь, ещё одной новости я не выдержу. Брат проводит рукой по лбу, тихо посмеиваясь. — Понимаешь, Иоанн вчера ночью совершил очень благородный поступок. Через своих людей он сообщил нашим родственникам о нашей ситуации во всех подробностях. И вот в чём проблема, Джен, желающих нам помочь, увы, не нашлось. Правда, всё же, — брат, порывшись в карманах, достаёт на свет смятый бумажный конверт, из которого выглядывает сто долларовая купюра, — Вот. С наилучшими пожеланиями от Уокеров. Когда я увидела этот проклятый конверт, всё внутри меня словно оборвалось и рухнуло, оставив лишь звенящую пустоту, которая разрывала на части. Надежда — это ужасное чувство, словно яд, медленно отравляющий душу. Она оставляет после себя лишь горечь разочарования и боль, которая кажется невыносимой. — Они пишут, что им очень жаль. Я игнорирую протянутый братом конверт, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от боли и отчаяния. Сердце стучит в груди, словно молот, и я изо всех сил стараюсь не закричать от бессилия. Чувство, будто я раненое животное, которое мечется в клетке, не находя выхода. Брат смотрит на меня с холодной решимостью, и его слова бьют по мне сильнее хлыста. — Я говорил, что мы никому не нужны, Джен, — произносит он, и в его голосе звучит ледяная уверенность, — То место, куда ты так рвёшься, не для нас. Бог забрал нашу семью, но он послал нам людей, которые могут заменить её. Перестань уже сопротивляться, здесь тебе не желают зла. — А ты, я смотрю, несказанно рад, что всё складывается наилучшим для тебя образом. — Для нас обоих! — Я хоть и с «пробелами» в башке, но ещё в здравом уме, чтобы понять, что ни одна сраная секта не может и никогда не сможет мне заменить мою семью. В помещении повисла гнетущая тишина. С каждой секундой мне всё больше хотелось убежать в тёмный лес, где можно было бы спрятаться от всего. Я изо всех сил старалась сохранить самообладание, чтобы убедить брата. Ощущение, будто ему провели лоботомию и перед этим несколько недель подряд читали ему религиозные проповеди секты. Как можно настолько пропитаться этим их бредом? Его бы рвение служить секте, да в нужное русло. Цены бы не было! — Послушай, Дарон, мы же с тобой одна семья, ты это понимаешь?,— я подхожу к брату, сажусь на корточки рядом с ним и беру его холодные руки в свои. Он смотрит на меня пустым взглядом, словно восковая кукла, и кивает головой, — Ближе друг к другу у нас никого нет, не так ли? — Возможно, ты и прав, возможно, эти люди и не плохие, но нам не стоит оставаться здесь, понимаешь? Не стоит! К чёрту Уокеров, мы сами справимся, отец учил нас быть сильными. Прямо сейчас мы можем сбежать через окно. В доме уже все спят, во дворе только пара патрульных. Если мы проползём через кусты, нас не заметят. Прошу тебя, Дарон, давай уйдём. Мы попросим помощи у местных, найдём шерифа. Я обещаю, я ничего не скажу об этой секте, обещаю, только прошу тебя, давай уйдём. Мне очень страшно, я буквально нутром чую, что здесь не всё так гладко. Эти люди очень опасны, а Иоанн опаснее всех. Брат хранит молчание, и в воздухе воцаряется такая тишина, что её можно ощутить физически. Я чувствую, как она давит на меня, словно невидимый груз, заставляя сердце биться быстрее. Несколько раз я замечаю, как брату бросает быстрый, почти незаметный взгляд в окно, словно пытаясь принять какое-то решение. Его лицо остаётся бесстрастным, как каменная маска, но я вижу, как напряжены мышцы его челюсти. Он словно намеренно надевает эту маску, чтобы скрыть от меня свои истинные мысли, которые не тронуты Иоанном. — Я дома, Дженнифер. Мне не нужно никуда идти. Теперь ты со мной. Неужели я должен потерять всё это только потому, что ты веришь, будто за пределами Хоуп жизнь будет лучше?, — брат берёт моё лицо в свои руки и, не отрывая взгляда, смотрит мне прямо в глаза, — Если ты захочешь сбежать, я сделаю всё, чтобы тебя остановить. Не стоит, сестра, иногда в жизни бывают моменты, когда нужно просто смириться. Бесполезно! С тем же успехом я могу обратиться к этой стене, и мои шансы быть услышанной даже больше в сравнении быть услышанной братом. Сажусь рядом с ним, прижимаюсь к нему так крепко, словно это может удержать нас вместе. Кладу голову ему на плечо. Мы сидим молча, но это молчание пронизано страхом. Я не могу перестать думать о том, что уход брата на территорию Иакова оставит меня совершенно одну. Это не просто страх одиночества, это ужас перед неизвестностью. Что, если и брату придется стрелять по живым мишеням? Сердце сжимается от боли при мысли об этом. А что, если в этом и заключается проверка Иакова? Что, если он решит, что брат «слаб» и не справится с испытаниями? Я не могу позволить себе думать об этом, но мысли все равно лезут в голову. Что, если брат тоже окажется «слабым»? Иаков отдаст его на корм волкам, и я останусь совершенно одна. Чувствую, как брат вздыхает, и это еще больше усиливает мое беспокойство. Он всегда был моей опорой, моим защитником, и теперь я не знаю, смогу ли справиться без него. Мы связаны не только кровью, но и невидимой нитью, которая держит нас вместе, даже несмотря на то, что брат спятил. — В какой момент всё пошло не так, Дарон? Почему мы лишились семьи, дома и скоро лишимся друг друга? Он обнимает меня за плечи, прижимает к себе. — Ты в надёжных руках, семья не даст тебя в обиду. Не будь пессимистом. — Когда состоится церемония? Сколько времени у нас ещё есть? — Месяц. — Так мало. — Пока я буду трудиться с братьями в полях или охранять аванпосты, ты будешь помогать на кухне. А потом — исповедь и крещение. Здравствуй, новая жизнь! — Ура! Просто, мать её, потрясающе.       Через некоторое время брат собирается уйти, но мне настолько не хочется оставаться одной, что я умоляю его переночевать вместе. Мы ложимся в кровать, укутываемся в тёплое одеяло, и я утыкаюсь брату в плечо. Его кожа пахнет знакомым с детства запахом: мылом, немного потом и — яблоками. Я стараюсь не плакать и не жалеть нас. Ведь это тоже признак слабости? Я представляю, как мы лежим, обнявшись, и как всё будет хорошо, как будто мы снова маленькие и нам не о чем беспокоиться. Пусть будет всё как будет, ведь, может быть, всё действительно предначертано Господом и заранее предрешено. Я не хочу думать о будущем, о том, что нас ждёт, и о том, что будет, когда он уйдёт. Я просто хочу быть рядом с ним, чувствовать его тепло и знать, что он рядом. Это единственное, что сейчас имеет значение. Единственное, ради чего стоит жить.