Часть 11

***

      Всё утро я и другие женщины посвящаем помощи раненым: промываем раны, обрабатываем ожоги и делаем перевязки. Когда мне удаётся ненадолго отвлечься, я поднимаюсь к себе и с удовлетворением замечаю, что на полу нет следов крови, как и Алекса. Вероятно, его и того мужчину разместили в каком-то помещении до «лучших» времён. Если только они не умрут раньше. Вторую половину дня я провожу в состоянии, похожем на погружение в монотонный ритм, который кажется бесконечным. Мои руки механически скользят по тарелкам, смывая остатки пищи. Время от времени я останавливаюсь, прислушиваясь к приглушённым голосам женщин на кухне. Их разговоры — единственное, что оживляет эту серую рутину, но даже они не могут полностью отвлечь меня от тревожных мыслей, вызванных произошедшим. — Иоанн отправился к Отцу, грешники стали слишком жестокими, столько наших погибли. — Да покарает Господь их за все злодеяния! — Они приходили за ней, и, прости меня Господь, но я бы лучше отдала её им. — Я видела, как она метко стреляла по своим, как думаешь, теперь она им нужна? — Тише, еда сама себя не сварит! — главная по кухне женщина громко хлопнула в ладоши, и шум голосов тут же стих, — А ты чего уши греешь? Разве у тебя мало работы? Иди отнеси воду братьям. Я наполняю алюминиевое ведро холодной водой, беру пару ковшей и выхожу во двор. Проходя мимо женщин, занятых на кухне, я не забываю гордо вскинуть голову. Мне казалось, что в «семье» не принято вести пустые разговоры, но, увы, от женского трёпа никуда не деться. Хорошо, что среди сплетниц я не вижу Макс. Не зря она мне понравилась!       Я выхожу во двор, день уже близится к завершению. За этот день мужчины совершили поистине колоссальный объём работы. От ночного нападения не осталось и следа. Не было ни луж крови, ни разбросанных тел, ни обгорелых брёвен, ни досок. На месте сгоревшей постройки уже были сложены новые брёвна, и братья усердно пилили, измеряли, не отвлекаясь на пустые разговоры. Я подаю им воду, и они с искренней признательностью утоляют ею свою жажду. Наполняю ковш водой и подношу его Дарону, который устало сидит на одном из брёвен. Он снял свою грязную льняную рубаху, и я вижу на его теле несколько ран и синяков. Но самое неприятное — это зарубцевавшаяся надпись между его лопаток: «Алчность». Мне хочется содрать её со спины брата, словно какую-то уродливую наклейку. Но, к сожалению, эту метку ему придётся носить до конца жизни. — Выглядит ужасно, тебя клеймили, как корову. Дарон жадно пьёт воду, не обращая внимания на мои колкости. Впрочем, у меня самой сегодня едва ли хватает сил на остроты — я так устала, что с радостью бы уснула прямо здесь, в куче опилок. — Нужно обработать, — говорю я, указывая на ожог на его руке. Брат лишь отмахивается, не отрываясь от воды, — Не знаешь, их уже допрашивали? — Пока нет, только пули вытащили, чтобы не сдохли до приезда Иоанна. Зачем ты вообще вышла ночью? Брат откладывает ковш, берёт рубашку и вытирает ею вспотевшее лицо. — Чтобы твоя неблагодарная задница не подставляла свои булки под пули в одиночку. Почему все меня обижают? Мне это начинает надоедать. — Да ладно тебе, — брат поднимается с бревна и накидывает рубашку на плечо, — Это же отличный план: притвориться воительницей, чтобы Иоанн отправил тебя со мной в Уайттейл. Не получится, Джен, забудь. — Вот же ж мудила, — кажется, я сейчас взорвусь от возмущения, во мне разгорается огонь несправедливости. — Если бы не я, тебя бы отпевали сегодня утром, так что скажи спасибо и заткнись. Я беру ковшик и собираюсь гордо уйти, взмахнув подолом платья, но брат хватает меня за руку, останавливая. — Послушай, не обижайся, я зря тебя задел, — он прижимает меня к себе, обнимает и гладит по голове. Мой гнев мгновенно сменяется на милость, — Просто будь осторожна, сестра. Ты и я — всё, что у нас есть друг у друга. — Вот поэтому я и бросилась спасать твою баранью башку, — говорю я, прижимаясь к его плечу, покрытому пылью от древесных опилок. В объятиях брата так хорошо и спокойно, что я не хочу уходить. Я бы могла стоять так час, два или даже три. Однако краем уха я слышу шум приближающихся машин. — Боже правый, а вот и он, предмет твоих обожаний, — слышу я удивлённый голос брата и чувствую, как его сердце колотится у моего плеча. Я оборачиваюсь и вижу, как на территорию ранчо въезжают автомобили. Среди них я замечаю знакомый внедорожник. Моё сердце словно подпрыгнуло, а затем, как будто делая сальто, опустилось к пяткам и поднялось к горлу. Меня внезапно охватил озноб, я судорожно вцепилась в ковшик, а ноги словно приросли к земле. Остальные братья и сестры, забыв о своих заботах, бросились к машинам, из которых вышли Отец и три Вестника. Кто-то с благоговением упал на колени перед Отцом, а кто-то с радостными криками бросился в его объятия, целуя его руки, словно пытаясь удержать этот момент навсегда. Иаков вышел из своего внедорожника, как всегда спокойный и невозмутимый. Его лицо, покрытое шрамами, было словно маска, на которой не отражалось ни единой эмоции. Его удивительные глаза, холодные и проницательные, осматривали обгоревшую часть дома, следы от пуль на стенах и разбитые окна. Разговоры стихли, обитатели ранчо расступились, освобождая путь. Некоторые из них с лихорадочной поспешностью принялись за работу, стараясь не привлекать к себе внимания, но я видела, как дрожат их руки, а лица некоторых бледнеют. Иоанн что-то сказал своему брату. Тот кивнул, и они оба направились в ту часть дома, куда утром унесли раненого мной человека. Я чувствую разочарование, когда вижу, что его взгляд даже не остановился на том месте, где стояла я. Впрочем, с чего бы ему смотреть на меня? Кажется, он уже высказал своё мнение обо мне. Отец и Вера, в сопровождении близких людей Иоанна, идут за братьями. Интересно, что сейчас произойдёт? Не будут же они пытать его вчетвером? Хотя, если бы меня связали и посадили на стул, а надо мной навис Иаков, я бы рассказала всё, что знаю, без применения физической силы. Одного только его вида было бы достаточно. — Интересно, почему они все здесь? — Скорее всего, приехали оценить весь масштаб, такие серьезные нападения — редкость. Обычно сопротивленцы так открыто не высовываются, действуют исподтишка. Вероятно, они зачем-то приходили, — брат сплевывает себе под ноги, черпает ещё воды ковшом и идёт к остальным братьям, которые снова возвращаются к своей работе,— Или за кем-то. Я слегка прикусываю губу,осознавая значение слов брата. Однако, он вряд ли решится говорить открыто. Он предан Иоанну, как самый верный пёс, и если его хозяин приказал хранить молчание, то даже под пытками он не выдаст тайну. — За кем, как думаешь? — все же делаю попытку, просто из любопытства, поднимаю пустое ведро и следую за братом. Если через минуту я не вернусь на кухню, мне, вероятно, наденут это ведро на голову. Брат же берёт в руки топор и начинает рубить дерево, делая один конец у́же другого. — Не знаю, Джен, и тебе этого тоже знать не надо, уйми свое любопытство, к добру это не приведет. Ну конечно, кто бы сомневался. — Джен? — на пороге дома появляется одна из девушек с кухни. — Иди бегом на кухню, Альба тебе сейчас голову оторвёт. Я мчусь через двор на кухню, звеня алюминиевым ведром. — Если ты и дальше будешь бездельничать, я пожалуюсь на тебя Иоанну, — Альба, пышная мексиканка, которая заведует кухней. Насколько я поняла, спорить с ней — всё равно что пытаться сразиться с гризли в рукопашную. — Да хоть обжалуйся, мне-то что? — бормочу себе под нос, принимая из её рук огромный нож. — Нужно быстрее доделать ужин. Видала? Отец приехал, все Вестники в сборе. Наверняка Иоанн предложит им остаться на ужин. Я с готовностью киваю головой и приступаю к нарезанию овощей для салата. Кругом кипит работа, а я стою и с надеждой думаю о том, что Иаков попробует приготовленную мной еду. На кухне нет никаких разговоров, только дежурные фразы вроде «подай нож» или «суп закипает». Никто больше не обращает на меня внимания. Наконец, я заканчиваю с салатом, раскладываю всё по тарелкам и нарезаю хлеб. Мы накрываем стол в гостиной, чтобы «Отец» мог насладиться вечерней трапезой. Стол накрыт белоснежной скатертью, на которой в центре был искусно вышит чёрный крест. Он словно оживал в свете огромной люстры в форме оленьих рогов, создавая таинственную атмосферу. На столе стояли несколько подсвечников, их пламя мягко мерцало, придавая комнате тёплый, почти волшебный свет. Вся еда была разложена на четыре персоны — всё было идеально, оставалось только подать горячее. Я взяла поднос с четырьмя тарелками, как мои руки дрогнули, и я едва не уронила одну из них. В гостиной послышались мужские голоса и мелодичный смех Веры. Я замерла, сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он здесь, совсем рядом! Я могу увидеть его, если получится украдкой выглянуть из-за двери кухни. Всего лишь одним глазком, хотя бы ещё разочек… — Ни звука! — Альба окинула суровым взглядом всех девушек на кухне, и от её грозного шипения у меня даже дыхание перехватило. В гостиной было тихо, только изредка слышались мужские голоса, звонкий женский смех и звон столовых приборов, касающихся тарелок. — Уже пора подавать горячее, — Макс резко тянет меня за руку, и я едва не теряю равновесие. Под пристальным взглядом Альбы, полным напряжения, я разливаю суп по тарелкам с такой силой, что капли летят во все стороны. Тарелки дрожат в моих руках, и я едва сдерживаюсь, чтобы не уронить их на пол. Я несу поднос в гостиную, чувствуя, как ноги подкашиваются. Каждый шаг дается с трудом, словно я тащу на себе неподъемный груз. Почему это всегда я? Почему не Макс или кто-то другой? В голове мелькает мысль, что я бы с радостью поменялась местами с кем угодно, лишь бы избежать этой незапланированной роли официанта. Это было не лучшее решение — следовало отдать поднос кому нибудь из девушек, а самой вызваться вымыть полы на кухне или во всём ранчо с помощью зубной щётки. Мне плохо удаётся дефилировать с подносом перед Вестниками, которые резко прерывают свою беседу. Под пристальными взглядами четырёх пар голубых глаз я ставлю поднос на край стола. Затем я начинаю расставлять тарелки, начиная с Иосифа. Сердце колотится как бешеное, и я чувствую, как пот стекает по спине. Каждый шаг к одному из Вестников кажется вечностью. — Рад видеть тебя, дитя, — с теплотой в голосе произнёс Иосиф, принимая из моих рук тарелку с супом, — Как и было обещано Господом, наша встреча не заставила себя долго ждать. Я улыбаюсь и киваю, но внутри меня всё сжимается. В окружении семьи Сидов я чувствую себя как маленькая обезьянка в клетке с четырьмя голодными львами. Каждый их взгляд, движение заставляют меня нервно вздрагивать. Возможно, я бы чувствовала себя более уверенно, если бы здесь не было Иакова. Но его присутствие только усиливает мою тревогу. Я всё ещё помню разговор с Алексом, как когда-то якобы моей целью было убить или арестовать лидеров секты. Теперь я стою в их доме, и последние остатки моей смелости тают с каждым мгновением, как снег на солнце. Я медленно подхожу к Иоанну, стараясь не выдать своего волнения. Он, как обычно, улыбается мне приторно-сладкой улыбкой, но его глаза полны насмешки и презрения. Я знаю, что он наслаждается моим унижением. Конечно, почему бы ему не насмехаться надо мной? Слащавый ублюдок! Ведь я прошла долгий, тернистый путь от помощника шерифа до служанки у культистов. Я бы и сама посмеялась, если бы это не было так грустно. Нет, я не жалуюсь, просто ирония ситуации зашкаливает до небес. — Как обстоят дела с новобранцами, брат? Я слышал, среди них есть те, кто может стать достойным пополнением наших рядов, — произнес Иоанн, сделав глоток воды из прозрачного хрустального стакана, обращаясь к старшему из братьев. Вид Иакова ясно свидетельствует о том, что пребывание в изысканной обстановке дома Крестителя не доставляет ему, мягко говоря, никакого удовольствия. Иаков, оторвав взгляд от тарелки, откидывается на спинку деревянного стула. Его взгляд скользит по моему лицу и останавливается на фиолетовых отметинах на шее, оставленных ночным гостем. Я стараюсь не смотреть на него и быстро отвожу глаза. Руки дрожат, и суп едва не выплёскивается из тарелки. Я обхожу стол и передаю тарелку Вере. Она мило улыбается и слегка касается моей руки тёплой ладонью, словно подбадривая меня. — Тех, что привезли вчера утром? Эти жалкие ничтожества, я бы не стал тратить на них время, если бы тебе внезапно не потребовалось пополнить ряды своих подопечных, — размеренно произнёс он, — Мне и моим людям придётся приложить немало усилий, чтобы сделать из этих трусов и неумех что-то более достойное. — Настали тревожные времена, и мы должны действовать быстро, — с улыбкой на лице говорит Иоанн, пожимая плечами, — Я уверен, что под твоим мудрым руководством земли долины будут в надёжных руках. Кроме того, после проведения обряда в ряды твоих отважных воинов присоединится достойный кандидат. Моё сердце начинает биться так сильно, что кажется, вот-вот вырвется из груди. Кровь приливает к щекам, словно раскалённый огонь, обжигая кожу. Руки, державшие последнюю миску с супом, дрогнули так, что я чуть не уронила её на пол. В глазах Иакова вспыхивает маленькая искра любопытства, он вопросительно смотрит на младшего брата, и тот отвечает ему самодовольной, почти издевательской улыбкой, которая становится всё шире с каждой секундой, как будто он наслаждается происходящим. — Дарон, брат нашей дорогой Дженнифер! С болью в сердце передаю его в твои руки. Постарайся не сильно давить на него в первый же день. Его преданность и чувство долга перед семьёй — бальзам для моей души. — Не могу ничего обещать, ты же знаешь, меня трудно чем-либо удивить, — цедит Иаков, и каждое слово пронзает меня ледяным кинжалом. — Тех, кто не прошёл проверку, в живых оставлять не обязательно. Слабым уготована участь быть жертвой, — его голос звучит холодно и безжалостно, словно он уже решил судьбу моего брата, и от этого моё нутро сжимается от ужаса. Это что, психологическая игра? Они решили вывести меня из равновесия? И у них это получилось! Мои руки дрогнули, и тарелка, почти коснувшись стола, выскользнула из них и пролилась прямо на штаны Иакова. Ну вот и всё Настал мой конец. Подкрался незаметно. Повисла тишина, нарушаемая лишь глухим смехом Иоанна. Ну конечно! Я так рада, что была послана на землю, чтобы развлекать нашего любимого Крестителя. Возможно, я готовилась к этому всю свою жизнь. — Вы совсем запугали эту бедную девушку, как вам не совестно?, — где-то сбоку, словно сквозь онемевшее от страха сознание, до меня доносится голос Веры, полный упрёка. — Прошу прощения, — пробормотала я, не уверенная, что мужчина меня услышал. Похоже, ему было всё равно, он даже не пошевелился, хотя я была уверена, что суп был горячим. Только его глаза нехорошо сверкнули, как будто обещая мне расправу при первой же возможности. Я чувствовала, как от него исходят волны гнева. Хоть бы дожить до завтрашнего дня. Надеюсь, что сраный суп не будет причиной моей смерти.Я быстро ныряю под стол, собираю осколки разбитой посуды. О, Боже, как хорошо, что горячий бульон не попал ему на самое чувствительное место! Безусловно, именно сейчас, сидя под столом, настал наиболее подходящий момент для выражения сочувствия по поводу мужского достоинства Вестника. Идиотка! — Бедняжка, она дрожит, как осиновый лист, — снова слышу голос Веры. Инстинктивно хватаюсь за него, как за спасительную соломинку. Неужели он действительно убьёт меня прямо здесь и сейчас? Надеюсь, Иосиф защитит меня или хотя бы не позволит своему брату оторвать мне голову и зажарить её с яблоком во рту. Я беру со стола салфетки и подаю их Иакову. Мужчина даже не обращает на меня внимания. Его невозмутимость и способность внушать ужас, даже когда он находится на расстоянии, приводят меня в состояние полнейшей внутренней истерии. — Тебе следует более тщательно подбирать людей для службы, брат. Не припомню, чтобы наша семья нуждалась в тех, кто не способен справиться даже с такими элементарными обязанностями, — Джейкоб говорит это спокойно, не меняя своего обычного уверенного тона, но мне этого хватает, чтобы почувствовать себя ещё более паршиво. — Ты слишком строг, Джейк, — говорит Иоанн с хитрой, почти насмешливой улыбкой, — Бедняжка Дженнифер всего пару дней как у меня в подчинении. Но я уверен, она ещё сможет тебя удивить. Иоанн бросает на меня многозначительный взгляд, полный скрытого смысла, который я мгновенно интерпретирую как разрешение уйти. Лучше всего было бы сбежать на границу с Индией и больше никогда не появляться здесь. Этот инцидент с дурацким супом — лишь верхушка айсберга, и я не хочу быть втянутой в ещё более опасные игры. А лучше вообще забыть это место как страшный сон, который я не хочу видеть снова.Забираю поднос с осколками и спешу вернуться на кухню, но меня останавливает голос Иосифа. — Дитя, прошу тебя, раздели с нами трапезу. Ты не возражаешь, брат? О, Иисусе, если сегодня Бог решил наказать меня за все мои грехи, то ему это удалось.  —  Благодарю, но мне нужно на кухню, я должна... Я чувствую на себе взгляд Иоанна — взгляд его небесно-голубых глаз, который не терпит возражений. Этот взгляд словно безмолвно обещает мне, что в случае моего отказа мне или моему брату придётся столкнуться с чем-то очень неприятным. Да чтоб вы всё провалилось! Дарон бы описался от такого предложения зуб. Уношу поднос. Выдыхаю. Стараюсь утихомирить ураган чувств. Я всего лишь поужинаю и уйду к себе в комнату. Всего лишь ужин. Всего лишь приём пищи в компании четырёх главных представителей секты.Двое из которых издеваются как могут. Вхожу в гостиную. Сажусь за стол, отодвинувшись от Иакова почти на самый конец. Вера дружелюбно кивает мне, протягивая тарелку с салатом.  — Не бойся, просто поешь. Здесь тебе никто не причинит вреда. Да прям так уж и никто?

***

      Пока всё протекает мирно, я молча поглощаю салат, стараясь не производить лишних звуков и дышать через раз. Вестники обсуждают семейные дела, и иногда их разговор отклоняется в сторону, не затрагивая вопросов, связанных с сектой.Создаётся впечатление, что собравшиеся здесь — обычная семья, собравшаяся на ужин в доме младшего брата. Семья и каким-то хером я — какая-то нелепая комбинация. Я решаюсь поднять глаза и оглядываю всех присутствующих. Замечаю, что у каждого Вестника, кроме Иосифа, на шее висит ключ. Я уже видела такой же ключ раньше на шее Иоанна. Интересно, от чего они?   — Иоанн сообщил мне, что ты и твой брат отважно сражались  на ранчо этой ночью, — я не сразу осознаю, что Иосиф обращается ко мне. Я чувствую на себе взгляды окружающих. Всех, кроме Иакова,. — Я всегда был против насилия, но иногда обстоятельства вынуждают нас к нему прибегнуть. К сожалению, нам приходится убивать. Грешники всё чаще понимают только язык силы.  Я стараюсь изо всех сил, чтобы протолкнуть застрявший в горле ком салата. Если я отвечу вежливо, то, возможно, удастся избежать дальнейших нравоучений Иоанна, от которых я потом ночами не сплю. — Я счастлива, что мы с Дароном смогли быть полезными.   Иосиф, улыбаясь, одобрительно кивнул головой. Сегодня на нём была белая рубашка с чёрным жилетом, а его голубые глаза были скрыты за стёклами жёлтых очков. Интересно, почему он выбрал именно жёлтые очки? Могу поделиться своими розовыми.  — Я уповал на то, что Господь, в своей бесконечной милости, однажды исполнит задуманное и вернёт тебя к нам. У каждого из нас есть своё предназначение, и то, что ты наконец-то присоединилась к нам, не случайно. Мой взгляд лихорадочно мечется от одного Вестника к другому, старательно избегая одного из них. На мою руку ложится ладонь Веры, и она улыбается мне. От неё исходит аромат цветов, столь сладостный, что становится трудно дышать, но мне это нравится. Рядом с ней меня будто перестаёт бить дрожь.  — Полагаю, ты уже поняла, что этой ночью те люди приходили за тобой? Его голос звучит уверенно и ровно, а  голубые глаза пристально смотрят на меня, словно пытаясь прочесть мои чувства по моему застывшему лицу. — Да.  — И ты знаешь, почему? Я украдкой смотрю на Иоанна, но он  не обращает на меня внимания. Сложив руки на груди, он с лёгкой улыбкой погружается в свои мысли, нежно поглаживая большим пальцем подбородок. За моё враньё он вероятно подвергнет меня жестокой расправе во дворе ранчо, сделает из меня чучело и установит его в своей гостиной, а лучше — подарит его Иакову.  — Знаю. — Это было предсказуемо. Мне очень жаль, дитя, что я не успел рассказать тебе всё раньше. Всё же, я полагаю, у тебя накопилось много вопросов? — Так это правда? Я действительно сильно навредила вам? — мой голос дрожит от волнения.  Вот он — момент истины, сейчас или никогда.  — Однажды Господь послал тебя к нам, — его голос звучит мягко, но уверенно. Он смотрит на меня с глубокой проницательностью, словно видит мою душу насквозь,— Твой разум был затуманен желаниями грешников. Они хотели убивать и разрушать всё, что было создано нами. Но Бог милостив, и теперь ты на правильном пути.  — Но я не помню этого. Я ничего не помню. Всё как в тумане. — Это пройдёт. Бог даровал тебе прощение и новую жизнь. Теперь ты должна найти свой путь и использовать свои силы во благо новой семьи. — С чего вдруг я должна доверять вам? Даже моя семья не посвятила меня в эту теорию заговора.  — Твой брат оберегал тебя, пока ты приходила в себя после аварии. Ему пришлось многое утаить от тебя ради твоего же блага. Тайлер и Клэр старались оградить тебя от внешнего мира, пока ты восстанавливалась. Если бы грешники узнали, что ты жива… Как хорошо, что всё прошло благополучно. И планам Господа быть. Вера улыбается, глядя на моё ошеломлённое лицо, заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо, проводит рукой по моим волосам. Бред! Ничего не сходится! Я просто уверена, что отец явно пытался защитить меня не от местных жителей. А Дарон... Подлая псина! Какого черта нужно было водить меня за нос столько времени?! Этот скользкий придурок нарочно притащил меня сюда на серебряном блюдечке, чтобы сектанты расправились со мной, как и со всеми остальными. Остальными? О боже... Пазл, который был рассыпан по уголкам моей памяти, начал потихоньку собираться воедино, один за одним, по маленькому кусочку. — Где остальные? Вы убили их? Меня буквально выворачивает наизнанку, руки, судорожно сжимающие столовые приборы, дрожат, как листья на ветру. Внутри всё переворачивается, желудок скручивается в узел, а дыхание сбивается, как после долгого бега. Иосиф пристально вглядывается в моё искажённое лицо. Вера хотела было что-то произнести, но мужчина остановил её, подняв руку в знак молчания. — Есть ли ещё выжившие? Пожалуйста, скажите! — В ту трагическую ночь воздушное судно, на борту которого находились ты и члены твоей команды, потерпело крушение. Благодаря счастливому стечению обстоятельств тебе удалось избежать гибели, и ты единственный выживший. — А как же вы? Дарон упоминал, что при крушении вертолёта,каким-то чудом уцелели только вы,— мой голос дрожит от ярости и недоверия. Я чувствую, как внутри меня всё кипит. Хоть кому-то здесь можно доверять? Или хоть раз можно надеяться услышать правду? — Похоже, твой достойный кандидат не сумел удержать язык за зубами? Я вздрагиваю, заслышав голос Иакова, но тот лишь с издёвкой в голосе обращается к Иоанну, чьё лицо резко меняется. — Я думаю, что Дарону следует снова исповедаться, похоже, я пропустил кое-какие прегрешения.  Вот же чёрт! Только что я невольно подвергла своего брата новым мучениям этого безумца. Ну что за нескончаемый кошмар?! — Я был убеждён, что однажды стражи порядка придут за мной,— голос Иосифа снова привлекает всё внимание к себе, — За несколько месяцев до этого мне было видение, и я был готов к вашему появлению. Однако Господь не позволил забрать меня, оставив в живых лишь нас двоих. Не кажется ли тебе, Дженнифер, что это не случайно? — Мне кажется, что присутствие сотрудников полиции в вашем обители имело под собой серьёзные причины. Но честно говоря, меня больше интересует, зачем я здесь? Я больше не служу в полиции и не интересуюсь тем, что вы распространяете, как и не имею отношения к вчерашним людям с ружьями. Какой смысл удерживать меня здесь? О, Боже, Боже, Боже! Лишь бы не сболтнуть лишнего! Мне так страшно, что платье на мне хоть выжимай от пота. Неужели никто не взялся за расследование дела о внезапном исчезновении нескольких полицейских и вертолёта? Неужели власть этой секты настолько могущественна, что они смогли утаить это дело? — Вы собираетесь меня убить? Вера, сидевшая справа от меня, не смогла сдержать смешок и, чтобы скрыть его, прикрыла рот рукой. Иосиф же едва заметно улыбнулся.  — Кажется, ты не совсем понимаешь суть нашего общего дела, дитя. Мы не отнимаем жизни, а стремимся подарить её каждому, кто готов предстать перед лицом Господа. Мы призываем отринуть навязанную нам ложь, оставить позади все тяготы и страдания, открыть своё сердце для жизни в семье и служения общему делу, которое приведёт нас к жизни на новой, первозданно чистой, девственной земле. Мы ведём людей, доверивших нам свои жизни, к вратам Эдема. Мы идём по пути любви и милосердия, стремясь создать мир, где каждый может найти своё место и почувствовать себя частью большой и дружной семьи. Вместе мы создадим мир, где царит гармония и справедливость, где каждый человек может жить в мире и согласии.  Папа, я хочу к тебе! Что за чушь говорит этот человек? Мне так страшно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не убежать и не позвать на помощь. Но кто мне поможет? До ближайшего поселения далеко, а если кто-то из ночных посетителей и прячется в лесу, то вряд ли они захотят приютить меня после того, как я убила одного из них. Я стараюсь успокоиться и делаю глубокий вдох, чтобы не показать, как сильно меня охватывает паника.  — А если я захочу уйти? Если кто-то из моих знакомых или коллег заинтересуется моим внезапным исчезновением?  — Не заинтересуются, — голос Иоанна звучит с холодной уверенностью. Его лицо озаряет торжествующая улыбка, которая кажется издевательской. Он смотрит на меня с высокомерием, как будто я — жалкая букашка, которая наконец-то оказалась во власти его семьи. Его взгляд пронзает меня насквозь, заставляя почувствовать себя загнанной в угол мышью, отчаянно цепляющейся за последнюю возможность спастись. Я вижу в его глазах смесь презрения и удовольствия, и это чувство подталкивает меня к огромному желанию воспользоваться вилкой в моей руке не по назначению.  — Мы не практикуем насильственное удержание, дитя. Напротив, мы стремимся к тому, чтобы люди приходили к нам добровольно. Невозможно навязать человеку чувства веры, которого у него нет, как бы мы ни старались. Каждому из нас предоставлена свобода выбора. — Но я не попадаю под это правило? Иосиф слегка улыбается, глядя на меня с лёгким снисхождением, словно на ребёнка, которому приходится снова и снова объяснять очевидные вещи.  — Как я уже говорил ранее, твоё пребывание здесь было предопределено. То, что ты сейчас воспринимаешь как плен, а окружающих — как своих тюремщиков, вскоре станет для тебя самым ценным и дорогим. То, что сейчас кажется тебе концом, станет началом чего-то великого. Это не просто слова, это истина, которая пробьётся сквозь твою душу, словно луч света. Ты поймёшь, что даже в самых мрачных обстоятельствах скрывается нечто большее, что изменит твою жизнь навсегда. Из кухни появляются две девушки, которые собирают грязную посуду на подносы, заменяя тарелки белоснежными чашками с блюдцами и чайником, источающим благоуханный аромат. Я вижу, как брови одной из них удивленно ползут вверх, увидев меня, восседающую среди Сидов. Одна из них передаёт Вере чайник поменьше, она наполняет мою чашку зелёным чаем, чей приторный аромат кажется мне смутно знакомым. — Что касается твоей семьи, я даю слово, что виновные будут наказаны. Я обещаю, что никто не останется безнаказанным. Ваша с братом боль и страдания будут отомщены, и виновные понесут суровое, но справедливое наказание. Вера протягивает мне чашку с горячим чаем, заботливо подталкивая её ко мне. — Мы обязательно подружимся, Дженнифер, я в этом уверена , — с этими словами она нежно гладит меня по волосам, заплетая их в лёгкую косу, — Пожалуйста, не загружай её работой слишком сильно, брат, у бедняжки такой замученный вид. И ведь никому не пришло в голову, что причина моего измученного вида кроется вовсе не в посуде. Хотя о чём это я? Вероятно, мне следует рассматривать своё пребывание здесь как величайшее благо? От волнения у меня пересохло во рту, и я бы с удовольствием выпила газированной воды со льдом,но  вместо этого я делаю несколько глотков зелёного чая, не сразу осознавая, что его основной ингредиент — блажь. — Не волнуйся, сестра, я постараюсь не утомлять нашу гостью. Ей потребуется много энергии, чтобы показать себя с лучшей стороны, — Иоанн выразительно поднял брови и посмотрел на старшего брата . Скрестив руки на груди, Иаков насмешливо хмыкнул, не отводя взгляда от младшего брата. Меня окутывает туман, и я вновь ощущаю забытое чувство невесомости. Мир словно окрашивается в зелёные тона, вызывая странное, почти болезненное наслаждение. Моё тело, словно освобождённое от тяжёлых оков, скользит на грани реальности и забвения, легко и плавно, словно бестелесная призма, готовая рассыпаться на миллионы осколков. Зачем нужно добавлять эту дрянь при каждом чаепитии? Она словно яд, медленно отравляющий мой разум и душу, лишающий меня возможности мыслить ясно. Я пытаюсь поставить чашку с недопитым чаем на стол, но Вера опережает меня. Она без труда надавливает чашкой на мои губы, приоткрывая их, и вливает остатки чая мне в рот. — Дай знать, если с ней возникнут какие-то трудности, брат. У Дженнифер будет своя персональная клетка, в этот раз я поселю ее вместе с одним из судей, чтобы ей не было одиноко, — хрипловатый голос Иакова звучит спокойно и размеренно, не оставляя ни малейших сомнений в правдивости его слов. Меня охватывает ощущение зыбкости, и я слышу голоса, будто сквозь толщу воды. Тревога и беспокойство уступают место умиротворению, и мне снова становится так хорошо и свободно, что даже мысли о клетках и волках проносятся мимо, не задерживаясь в моём одурманенном сознании. — Будь снисходительнее, вдруг твоя зверушка решит полакомиться девичьей плотью, что тогда останется тебе? — Ваши разговоры — это хуже, чем клетка. Я бы взяла её к себе, хотя бы на время, пока она не привыкнет.  Я не слышу, что ещё хотела сказать Вера. Её голос звучит так, словно она кричит с другого конца туннеля, но слова теряются в густом тумане. Пытаюсь встать, но ноги не чувствуют твёрдости пола. Каждая попытка поднять их — это борьба, как будто я пытаюсь вытащить их из зыбучих песков. Когда я касаюсь ладонью деревянной поверхности стола, мне кажется, что она проваливается во что-то мягкое, липкое и живое. Это ощущение заставляет меня вздрогнуть, и я резко одёргиваю руку. Я снова пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, у меня нет сил даже стоять. Чувствую, как падаю, и темнота накрывает меня, как тяжёлое одеяло, неся за собой желанный сон.

***

      На мгновение я прихожу в себя и понимаю, что меня несут на руках. Я чувствую, как бьётся сердце, ощущаю твёрдость мускулистой груди и слышу ровное дыхание. Крепкие руки бережно обнимают меня за талию и прижимают к груди. Мои веки словно налились свинцовой тяжестью. Тело едва подчинялось мне. С огромным трудом я поднимаю руку, пытаясь понять, чьи руки меня держат. Мои пальцы коснулись мужского лица, осторожно пробежались по жёстким волоскам бороды, скользнули вниз к крепкой шее, и я вновь проваливаюсь в забытье. Сквозь сон и сладкое забытье я чувствую, как меня осторожно опускают на кровать. После близкого контакта с чьим-то горячим телом простыни кажутся мне холодными и неуютными. На подсознательном уровне я ощущаю его присутствие рядом. Кто-то стоит надо мной, я слышу его дыхание и чувствую на себе его внимательный взгляд. С огромным усилием мне удается слегка приоткрыть глаза. В комнате, словно окутанной густым зеленоватым туманом, я различаю силуэт мужской фигуры. Однако мне не удается понять, кто это. Мои мысли вновь наполняются приятной истомой, подобно волне, увлекающей меня в мир наслаждения и блаженства. Однако я с отчаянным усилием пытаюсь вернуться в реальность и протягиваю руку к неподвижному тёмному силуэту, стоящему у моей кровати. Я жажду прикоснуться к нему, жажду понять, кто это. И словно само собой с моих уст срывается имя человека, который прочно засел в моём сознании с тех пор, как я оказалась в церкви Иосифа. — Иаков? И снова тишина, нарушаемая лишь далёким воем белоснежного волка, проникающим сквозь открытое окно и разрывающим ночную тьму. Я ощущаю движение над собой и чувствую, как грубые пальцы раскрывают мою ладонь, вкладывая в неё что-то холодное и металлическое с острыми краями. Большая и сильная ладонь сжимает мои пальцы в кулак, и я чувствую, как острые края впиваются в мою кожу, подобно иглам. Боль ощущается лишь наполовину, словно слабые её отголоски. Я хочу закричать, но не могу. Мужская рука надавливает сильнее, и я ощущаю, как металл проникает глубже под кожу. Приоткрыв глаза, я вижу силуэт, склонившийся ближе к моему лицу. Я ощущаю его дыхание на своей коже и его пристальный взгляд. По моей руке струится что-то влажное, горячее и густое — это кровь. Моя кровь. Его горячее и неровное дыхание, касается моей руки. Жёсткие волоски бороды слегка щекочут мою кожу. Горячий и влажный язык двигается вверх и вниз, слизывая алую жидкость, которая течёт из моей свежей раны. Каждый раз, когда его язык касается моей кожи, по телу пробегает дрожь. Я чувствую одновременно боль и странное, необъяснимое тепло, которое растекается по всему телу. Это ощущение настолько сильное, что я не могу сдержать стон. Я всецело погружаюсь в это ужасное и вместе с тем сладостное ощущение. Язык продолжает двигаться, и с каждым его движением я ощущаю, как боль отступает, оставляя после себя лишь лёгкую пульсацию. Время словно замирает, каждый вздох становится глубже, а сердце бьётся всё быстрее. Воздух вокруг кажется густым и насыщенным, моя рука дрожит, но уже не от страха, а от предвкушения. Я ощущаю, как моё дыхание становится всё более учащённым, а сердце начинает биться всё быстрее. Каждая клеточка моего тела наполняется приятным жаром, который словно растекается по венам. Моё тело словно оживает, каждая его частица откликается на это удивительное состояние. Приятное ощущение истомы разливается в нижней части живота, словно там разгорается небольшой костёр, разжигая пламя страсти, которое медленно, но уверенно охватывает всё тело, заполняя собой каждую клеточку. Внезапно хватка, сжимающая мою ладонь, ослабевает, и моя рука безвольно падает на кровать. Воздух вокруг становится густым и тяжёлым. Тишина, прерываемая лишь волчьим воем, становится невыносимой. На этот раз он звучит так близко, что я чувствую его вибрацию сквозь открытое окно. Приятное тепло, разлившееся внизу живота, постепенно исчезает, а мой затуманенный разум словно требует продолжения. Я слышу, как удаляются шаги,как закрывается дверь, и я остаюсь одна в этой мрачной комнате. Вой волка проникает в комнату, словно зловещий шёпот, который преследует меня каждую ночь. Этот звук — моя колыбельная, но он не приносит утешения, а только усиливает чувство одиночества.В окно просачивается ветерок, разбавляя собой такой желанный мне запах костра и леса, который пропитал собой каждый дюйм моего тела. Каждую частичку моей измученной души.