Часть 12

***

      Дни сменяют друг друга, неуклонно приближая нас к рубежу, который разделит нашу жизнь на «до» и «после». Со временем события той страшной ночи стали постепенно стираться из памяти. О них напоминали лишь свежие могилы на лугу, окружённые деревьями, которые, казалось, вечным сном охраняли покой усопших братьев и сестёр. Шелест листьев и пение птиц служили им колыбельными, а могучие стволы деревьев были для них надёжной крепостью.       Прошло уже две недели с тех пор, как Вестники в последний раз посещали ранчо Иоанна. Вместе с ними исчезли и те, кого мы захватили, или, вернее, то, что от них осталось. Алекса нашли мёртвым в сарае, а мужчина, которого я ранила, похоже, потерял рассудок. Да и любой бы обезумел на его месте. Провести всю ночь рядом с телом человека, который когда-то был твоим другом и соратником, и знать, что наутро тебя могут скормить волкам, отдать на растерзание Иоанну или уготовить ещё более жестокую участь — это невыносимо. Хотя, если бы у меня был выбор, я бы выбрала волка. Иаков, кстати, не усомнился в том, что безумие — это не помеха для того, чтобы забрать несчастного в горы и выжать из него всё, что получится, включая остатки здравого смысла. А затем скормить его судьям. Возможно, мне было бы жаль этого человека, но кто я такая, чтобы обманывать себя? В последнее время я всё реже вижу Крестителя на ранчо. Не то чтобы я сильно скучала по нему, нет, конечно. Просто, когда все вместе, чувствуешь себя как-то увереннее, что ли. Ха-ха, тоже не то. На самом деле, когда наш улыбчивый хозяин ранчо дома, болтовни сестёр о моей многоликой персоне становится меньше. Но ничего, скоро всё изменится, нужно лишь немного подождать.       Сегодня я мало занималась делами на кухне, ведь большинство обитателей ранчо отправились готовить долину к одному из самых важных священных празднеств, которое состоится через несколько дней, сразу после приближающегося обряда. Мы с Макс решили отправиться на прогулку в лес, чтобы собрать цветущие травы для чая или лечебных настоев. Возможно, нам удастся найти какие-нибудь ягоды, наесться ими до отвала, наслаждаясь последними тёплыми деньками. Мы вышли из дома ближе к вечеру, когда солнце уже перестало палить. Воздух был наполнен свежестью и ароматом влажной земли. Мы шли по тропинке, которая вела вглубь леса, мимо древних дубов и сосен, чьи кроны тянулись к небу, создавая зеленый шатер. Шурша подолами длинных юбок, мы медленно шли по лесной тропинке, окружённые таинственной тишиной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, создавали на земле причудливые узоры света и тени. Лес жил своей жизнью: птицы щебетали в кронах деревьев, где-то вдалеке слышался шум ручья, а под ногами тихо похрустывали сухие ветки. Свежесть летнего вечера наполняла воздух, заставляя нас глубже вдыхать его ароматы. Пахло сырой землей, травами и цветами, которые росли вдоль тропинки. Я уже и забыла, как это — быть свободной от повседневных забот, от строгого расписания и обязанностей. Просто не спеша гулять, наслаждаясь каждым мгновением, не думая ни о чем. Макс шла впереди, уверенно петляя по тропинке и напевала незатейливую песенку, а я наслаждалась каждым мгновением этой прогулки. Мы остановились у небольшого ручья, чтобы попить воды и отдохнуть. Вода была ледяной и кристально чистой, и я с удовольствием сделала несколько глотков. Макс достала из корзинки небольшой нож и начала срезать цветущие травы. Она знала, какие растения можно использовать для чая, а какие — для лечебных настоев. Мы нашли несколько кустов дикой малины, усыпанной ярко-красными ягодами, и я не удержалась, чтобы попробовать их. Эх, всё бы отдала за плитку шоколада, пакет чипсов или холодное пиво. И где, собственно, сказано, что в секте люди должны быть лишены такой незначительной, но прекрасной вещи, как банка пива? Я что, многого прошу? — Ты выглядишь утомлённой, сестра, — сказала Макс, срывая несколько веточек чабреца и связывая их между собой верёвкой. Затем она аккуратно положила их в корзину, — Тебя беспокоит предстоящий обряд? Я запрокинула голову, прислонившись к стволу дерева, и устремила взгляд сквозь сумрачную чащу ветвей на первые робкие звёзды, мерцавшие в глубине безоблачного неба. — Не совсем, скорее, из-за того, что за ним последует. — Это будет подобно второму рождению. Ты тот час же ощутишь, как всё преобразится. Словно тяжкий груз упадёт с твоих плеч, и всё вокруг предстанет в ином свете, обретёт подлинное значение. Если тебя это заботит, то больше не будет осуждающих взоров и перешёптываний сестёр. Все наконец осознают, что ты на нашей стороне. Хотя, если тебе интересно моё мнение, то я не сомневаюсь в твоей верности Отцу. За три недели пребывания в этой секте я постепенно начала свыкаться с тем, что каждый новый знакомый с воодушевлением повествует мне о том, как преобразится моя жизнь после того, как Иоанн совершит таинство крещения, погрузив меня в ледяные воды горной реки, и какими новыми красками заиграет мир вокруг меня. А я, положа руку на сердце, после каждого такого разговора самозабвенно обдумываю, как бы мне так изловчиться, чтобы утопить Иоанна раньше, чем он сможет это сделать со мной. — Спасибо, Макс, — сорвав бутон дикого цветка, я начинаю рассеянно рвать его нежные лепестки на мелкие части,— Дело немного в другом. — В чём же? Я молчу. Хоть Макс мне очень нравится, я не могу поделиться с ней тем, что случилось со мной в тот вечер. Моя рука сама собой тянется к карману юбки, где лежит кусочек моей прошлой жизни, который мне «подарил» ночной гость. Клянусь, мне начинает надоедать, что моя комната не является моим личным пространством. В неё заходят все, кому вздумается. Проходной двор, ей-богу! С трепетом я провожу пальцами по острым металлическим граням значка помощника шерифа, на котором выгравированы мои инициалы. В ту ночь кто-то заботливо перенёс меня на кровать, но эта забота была исполнена мрачного смысла. Он с наслаждением пронзил мою руку, словно смакуя каждое мгновение и упиваясь моей кровью, подобно хищнику, наконец-то получившему долгожданную добычу. Вероятно, я могла бы трактовать события той ночи как игру моего воображения, порождённую воздействием блажи. Однако вот она, рана на моей руке, и вот значок, на котором видны следы моей высохшей крови. Остаётся только выяснить, кто же был тем монстром, который так алчно насыщался моей кровью. Мать вашу. Меня тошнит. Всё-таки все они — трёхнутая на голову семейка. Уж трое из четырех точно. И я не про Веру, кстати, хотя и у неё тараканов хватает. Мне кажется, что я постепенно начинаю принимать своё положение как данность. Я так легко сдалась, даже не пытаясь что-либо изменить. А может быть, я просто очень устала и теперь плыву по течению жизни, надеясь, что когда-нибудь достигну тихой гавани. Я слишком молода для этого дерьма. — В тот вечер, когда Иосиф предложил тебе присоединиться к ним за ужином, на кухне было немного людей, только две новенькие девушки, — Макс поднялась с земли и отряхнула юбку от приставших травинок,— Одна из них поделилась со мной, что Отец говорил о том, что ты принесёшь нам спасение. Как ты считаешь, это правда? — Не задавай тупые вопросы, Макс, если не желаешь услышать тупых ответов. Максимум, что я могу принести, — это поднос с едой, остальное не по моей части. Я стараюсь не думать о том, что может привести к негативным мыслям. Стоит только позволить себе погрузиться в них, и они вновь поглотят меня, как зыбучие пески. — Скажи, а твои знакомые ничего не слышали или не видели в тот вечер? Конец ужина прошёл как в тумане. После того как я вновь — не по своей воле — попробовала этот восхитительный нектар, моё тело ещё несколько дней было словно наполнено ватой, а голова — опилками. Ещё пара таких увеселительных вечеров, и, по предсказаниям Иоанна, мои мозги превратятся в манную кашу. — Мы получили от Иоанна указание разойтись по своим комнатам, — произнесла Макс с заговорщицкой улыбкой, и на её бледных щеках проступил лёгкий румянец. — Только не говори, что я устроила пляски на столе, когда снова выпила эту вашу местную гадость. — Нет, до этого не дошло, — Макс смущённо улыбнулась, и на её щеках появились ямочки. — Иоанн очень заботится о тебе Дженнифер. — Ох, даже так! Мне всё чаще приходит на ум, что у меня и у всех прочих обитателей этого дома представления о «заботе» и «добре» очень различны. — Извини, извини, — Макс случайно касается моей руки, которая перевязана. Боль в руке не заставила себя ждать, и я чувствую, как сквозь повязку просачиваются капельки крови. Удивительно, что рана до сих пор не затянулась. Я бы с радостью обратилась к специалисту, возможно, даже к ветеринару, потому что, кажется, одних травяных примочек недостаточно, и рана воспалена. — Многие заметили, что Иоанн проявляет к тебе особую благосклонность, несмотря на… — Несмотря на то, что я была послана сюда плохими людьми, чтобы всех убить и сбежать, да-да. Можешь передать своим подружкам, что Иосиф простил меня. Ура! Я беру в руки небольшую корзинку с земли, в которой аккуратно связаны пучки душистых трав и букет полевых цветов, источающих аромат, не сравнимый с приторным запахом цветов блажи. — Кончай сплетничать, Макс, тебе это не к лицу. Воздух был прохладным, с лёгким ароматом свежей земли и древесной коры. Лес вокруг нас словно ожил: шелестящие листья, лёгкий ветерок, играющий с ветвями, и далёкий вой ночных животных создавали ощущение, что мы не одни в этом прекрасном месте. Мы шли медленно, наслаждаясь каждым шагом и звуками летней ночи. В своих белых одеждах мы были похожи на лесных духов или эльфов, вышедших из своих укрытий, чтобы танцевать под полной луной. Наши силуэты растворялись в темноте, и казалось, что мы являемся частью этого волшебного леса. Лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, создавал причудливые узоры на земле, а вокруг мерцали огоньки светлячков, словно маленькие звёзды, рассыпанные по траве. Когда мы подошли ближе к ранчо, я заметила, что в окнах дома виднеется уютный свет. До нас доносились приглушённые звуки песен и смеха, что делало атмосферу ещё более тёплой и домашней. Мы с Максом увлечённо беседовали о предстоящем событии. Она рассказывала о традициях и обычаях, связанных с этим праздником. К счастью, Макс больше не затрагивала темы, которые были мне неприятны, и вечер обещал стать прекрасным. Мы смеялись, шутили и наслаждались обществом друг друга.       Когда мы собрали достаточно трав и ягод, мы вернулись на ранчо. Макс разложила травы на столе, а я начала готовить чай. Мы заварили его в большом чайнике, добавив немного меда для сладости. Аромат разнёсся по всему дому, и вскоре к нам присоединились другие обитатели ранчо. Мы сели за стол и наслаждались чаем, обсуждая планы на праздник. Эта прогулка в лес стала для меня настоящим отдыхом, я почти забыла, где я нахожусь. Правда, ненадолго, но мне нужно было ещё раз почувствовать это ощущение беззаботности, как раньше, в той, в своей другой, утерянной навсегда жизни.       После того как все дела на кухне были завершены, я собиралась подняться к себе, чтобы заняться привычными делами: утопиться в горячей ванне, подумать о настоящем, помечтать о будущем и вспомнить прошлое. Хотела посидеть на подоконнике, наблюдая за далёкими огоньками базовых лагерей в горах, где расположились солдаты Иакова, или подвывать своему ночному другу, который каждую ночь под моим окном заводил свою жуткую и унылую песню. Моя рука уже почти коснулась ручки двери в мою комнату, как вдруг я услышала знакомый и приятный голос позади себя: — Дженнифер, загляни ко мне на минутку. Нужно поговорить. Сердце учащённо забилось, в горле пересохло, волосы встали дыбом везде. Я замерла, словно в оцепенении, боясь повернуться к источнику звука. Когда он успел вернуться? Видимо, пока мы были в лесу. А ведь вечер обещал быть таким приятным. Позади меня раздался ехидный смешок. — Я не кусаюсь, Дженнифер, ты же помнишь? Неужели? Глубоко вздыхаю, собираю в кулак остатки своего пошатнувшегося самолюбия, жалкие крохи храбрости и щепотку решимости и нерешительно переступаю порог комнаты Крестителя. Ух ты! Должна признать, вкус у него отменный. Ну и стильный же, сукин сын! Ой! Если, конечно, можно так говорить, он же всё-таки церкви служит. Хотя я не уверена,что это совсем так. Да и какая разница? Просторное помещение, несмотря на обилие источников света — больших окон и нескольких люстр, — казалось довольно сумрачным. Тяжелые шторы из плотного бархата, местами запылённые, не пропускали дневной свет, создавая атмосферу таинственности. В центре комнаты стоял массивный деревянный стол, вокруг которого были расставлены стулья с высокими спинками, обитые мягкой кожей. Стены были обшиты натуральным деревом, потемневшим от времени, с глубокими бороздами и сучками, придающими интерьеру характер и теплоту. На одной из стен висел гобелен — большое белое полотно, украшенное черным крестом. Как же без него-то? На остальных стенах комнаты были развешаны охотничьи трофеи. Головы оленей и кабанов, шкуры медведей и лис, рога благородных оленей и чучела птиц. Каждый трофей был выполнен с тщательностью и мастерством. В воздухе витал легкий запах древесины, кожи и приторного мужского парфюма. Высокие деревянные шкафы со стеклянными дверцами, на полках которых я замечаю множество папок с документами. В сравнении с его кабинетом, моя комната представляется аскетичной кельей монаха М-да, занятно. Однако, право же, это не вызывает у меня никакого интереса. Как же я хочу свалить отсюда! Я скрещиваю руки на груди, принимая закрытую позу, и смотрю прямо на Иоанна Сида, стоящего передо мной. Он легко сможет «вскрыть» меня и мою «закрытость», как банку с газировкой. Так стоит ли мне напрягаться? Безусловно, стоит!       Мужчина выглядит так, словно только что вернулся с дороги. На нём винтажный тренч с принтом в виде самолётиков, а на тёмных, аккуратно зачёсанных волосах — солнцезащитные очки. Иоанн слегка наклоняет голову и пристально смотрит на меня, приторно улыбаясь. Серьга в его ухе поблёскивает в тусклом свете. Ненавижу эту его тупую привычку! Я чувствую себя рабыней, которую венецианцы привезли на рынок и поставили на парапет, чтобы зажиточные купцы могли её оценить. Этот его взгляд... Он смотрит на меня как на кусок мяса. Будто бы прикидывает, где оставить свою кровавую роспись на моём теле. — Ц-ц-ц, — произносит Иоанн, прищёлкивая языком, и приближается ко мне. Я изо всех сил стараюсь не отступить, но всё же вздрагиваю, когда он берёт мою повреждённую руку в свою. От него веет дорогим ароматом парфюма и свежестью летнего вечера. Внимательно осмотрев мою руку, он осторожно поддевает повязку длинными пальцами, обнажая плохо заживающую рану,— Кто же это так постарался? — Порезалась ножом во время готовки, — сглатываю ком в горле, чувствуя, как во рту становится сухо. Креститель ухмыляется краешком рта, слишком пристально разглядывая воспалённую рану. — Правда? Не советую снова лгать мне, Дженнифер. Киваю головой. — В ране началось воспаление. Как же ты управляешься на кухне? — Я использую левую руку. — И каковы результаты? — Превосходные! Он усмехнулся, и одной этой усмешки было достаточно, чтобы понять: моя маленькая ложь была раскрыта с невероятной скоростью. Мужчина бросает взгляд на кожаный диван, и я без лишних слов направляюсь к нему и устраиваюсь в самом дальнем углу. Иоанн снимает свой плащ и небрежно бросил его на стул, который стоял за письменным столом. Затем достаёт что-то из нижнего ящика. Я слышу шуршание, и в нос ударяет запах антисептика. «Сначала калечат, а потом лечат?» — мелькнула мысль. Он садится рядом со мной, берёт мою руку в свою, а затем осторожно проводит ваткой, смоченной в растворе, по краям раны. — Мы ведь уже говорили о твоём вранье, не так ли? Я почувствовала, как в ране начало щипать. Мужчина нарочно с силой прижимает ватку к воспалённому месту, вызывая резкую боль в руке. Я прикусываю нижнюю губу до крови, стараясь сдержать крик. Ненасытное чудовище! — Отринь от себя лукавство языка и лживость уст, удали от себя…Помнишь? Он опускает мою руку, и рана, покрасневшая и опухшая, кажется ещё более ужасной, чем прежде. Её ярко-красные края выглядят так, будто их намеренно повредил скальпелем безумный хирург из фильма ужасов, но жизнь, как правило, гораздо страшнее любого фильма. — Тебе, конечно, лучше знать, кто это сделал, не так ли?, — меня всё ещё трясёт от боли в руке, которую причинили заботливые прикосновения Иоанна. Я выхватываю у него снятую повязку и быстро перевязываю свою многострадальную ладонь. Иоанн же смеётся так вызывающе и надменно, что мне хочется, как дикому зверю, вцепиться зубами в его горло. — Кажется, я действительно перегружаю тебя работой по дому. От усталости в твоей голове, возникают нелепые мысли. Он тянется к моим волосам, пытаясь убрать выбившуюся прядь за ухо. Я резко отстраняюсь и здоровой рукой нащупываю в кармане свой значок помощника шерифа. — Это тоже плод моего уставшего воображения? Взор мужчины мгновенно становится суровым и холодным, его голубые глаза словно пронизывают предмет, вызывающий отвращение, который хочется немедленно уничтожить, раздавить или разорвать на куски. Однако стоит лишь восхититься его самообладанием: лёд в глазах Крестителя мгновенно тает, уступая место привычному взгляду, полному сладимого яда. — Что это, помощник? — он медленно и выразительно произносит слова, улыбаясь и сверкая своими голубыми глазами, — Решила сохранить в память о прошлом? Стоит ли так держаться за прошлое, если ты так хладнокровно расправилась с теми, кто когда-то вознадеялся на твою защиту? Он широко улыбается, словно не замечая, как моё лицо стало зеленовато-серым, а рука дрогнула, выронив злополучный значок на пол, к начищенным до блеска ботинкам Крестителя. — Я защищала себя и брата. Мой голос дрогнул, словно натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Внутренности скрутило в болезненный узел, который пульсировал, как живое существо, терзая меня изнутри. Следовало бы уже смириться с тем, что каждая наша встреча с Иоанном — это не просто разговор, а предвестник чего-то ужасного, что неизменно заканчивается для меня экзекуцией. — И снова ложь, Дженнифер. Мне начинает надоедать твоё нежелание быть со мной откровенной. — Не лезь ко мне в душу, — говорю я сквозь зубы, пытаясь подавить чувство, которое поднимается из глубины моей груди, словно что-то мерзкое, скользкое и холодное, — Да, я убила человека и никогда не перестану об этом сожалеть. Но когда дело касается собственной жизни, то выбор невелик. Иоанн, с грацией поднявшись с дивана, с улыбкой приближается к стеклянной двери, украшенной искусной резьбой из дерева, которая ведёт на балкон дома. Он распахивает её, впуская в комнату свежесть ночного воздуха. Мои руки холодеют, а ноющая рана на руке начинает пульсировать с новой силой. Как же хочется, чтобы всё это скорее закончилось... — Когда-то не так давно, — произнёс мужчина, глядя вдаль на тёмные силуэты деревьев, откуда донёсся протяжный крик ночной птицы. В воздухе витал запах влажной земли и летней зелени, смешанный с едва уловимым ароматом дыма от далёких костров, — Я уже слышал нечто подобное. Твои друзья оправдывали убийства моих людей тем, что защищали округ. Они покушались на моего брата, уничтожали церкви, приходы, фермы и поля, словно это было их священным долгом. Но разве это было ради защиты? Разве они думали о будущем, о том, как их действия повлияют на жизни других? Нет, они лишь сеяли хаос и разрушение. Он перевёл взгляд с деревьев на меня, его глаза сверкали в полумраке. Они были глубокими и тёмными, как бездонные озёра, в которых можно утонуть. — Но не кажется ли тебе, Дженнифер, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь, — что именно сейчас пришло время признать: тебе и грешникам, подобным тебе, просто нравится убивать? Ты думаешь, что ты на верном пути, что ты защищала и продолжаешь защищать людей. Но это не так. Ты не защищаешь их. Ты уничтожаешь. Я решительно мотаю головой из стороны в сторону, отрицая его слова. — Нет, я защищалась! — Признай себе, что вам просто нравится отнимать чужие жизни, — он делает шаг ко мне, медленно, будто подкрадывается, не прерывая зрительного контакта,— Нравится заставлять других бояться, нравится быть всемогущей. — Хватит! Прекрати! Гибель той девушки до сих пор вызывает у меня острую боль. Она преследует меня в моих снах, словно призрак, с пустым и безжизненным взглядом, полным упрёка. Я вижу её лицо, её глаза, полные ярости и ужаса. Каждый раз, когда я закрываю глаза, её образ снова возникает передо мной, напоминая о той ужасной ночи, когда я лишила её жизни. Мне кажется, будто всё моё существо сковано и сдавлено гигантскими раскалёнными тисками. Я до боли сжимаю голову руками, пытаясь заглушить этот мучительный голос. Однако Иоанн легко разжимает мои руки, и я снова оказываюсь в этом кошмаре. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы лучше позволила ей убить меня, чем нести это бремя до конца своих дней. — Тише, тише... В воздухе витает аромат изысканного парфюма, который навсегда останется в моей памяти как предвестник ужаса. Крепкая мужская рука держит мой подбородок, заставляя смотреть в холодные, словно ледяные, глаза, словно у голодного зверя, готового наброситься на свою добычу. Я чувствую, как его дыхание обжигает мою кожу, и это ощущение становится невыносимым. — Я бы многое отдал, чтобы лишь раз увидеть лица тех, кто так отчаянно верил в тебя, узнав, что помощник шерифа теперь по другую сторону баррикады. В каждом его слове чувствуется неприкрытое отвращение, смешанное с презрением. Его глаза сверкают, как осколки льда, отражая всю глубину его ненависти. — С чего ты думаешь, что я на вашей стороне? Может быть, я лишь выжидаю удобного момента, чтобы во сне удавить тебя подушкой? Уверена, меня бы встретили как героя, если бы стало известно, что я избавила округ от одного из главных приверженцев секты. Я понимаю, что пожалею о своих словах. Возможно, уже сегодня ночью меня бросят в вольер с волками или сделают что-то в этом роде. Но мне даже становится легче, когда я вижу, как быстро меняется выражение лица Иоанна. Его глаза, сначала полные ярости, начинают темнеть, словно тучи на горизонте перед бурей. Я почти ощущаю, как воздух вокруг нас электризуется, и это приносит странное, почти мазохистское удовлетворение. — Я ни на секунду не усомнился в том, что приютил змею у себя на груди! Ты — воплощение коварства и предательства, Дженнифер. Единственное, что удерживает меня от справедливого наказания над тобой, это слова Иосифа о твоём предназначении. Только поэтому ты до сих пор дышишь! Но сейчас ты — моя головная боль. Я терплю тебя, но помни: однажды моё терпение лопнет, и тогда ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. — Ты и впрямь веришь всему, что несёт твой брат? Конец света?Предназначение? Ты хоть осознаёшь, насколько это нелепо? Моё предназначение — было продолжать восхождение по служебной лестнице в полиции, пока на горизонте не возникли вы и ваша долбанутая секта! О боже, ну почему я не могу держать язык за зубами? Я буквально играю с огнём! С нарастающим ужасом я наблюдаю за его взглядом, который из привычного игривого превратился в безумный. Он убирает с моего лица выбившиеся волосы, нежно обхватывает ладонями, слегка поглаживая большими пальцами. Каждое его прикосновение обжигает мою кожу, словно кислота, проникающая до самой кости. — Кажется, я понимаю, в чём твой главный грех. Он сам рвётся наружу, желая быть обнаруженным. Признай свой грех, Дженнифер, признай, и твоя собственная сила поможет тебе найти искупление. Его руки касаются моей шеи, на которой ещё видны следы от пальцев сопротивленца. Он сжимает её, но не сильно, как будто играет, давая понять, что за неправильный ответ может сломать её, как сухую ветку. Его голос становится низким и хриплым, в нём звучат нотки безумной угрозы. Я чувствую, как страх сковывает моё тело, парализуя волю к сопротивлению. Сердце колотится так сильно, что, кажется, оно готово вот вот остановится. Я понимаю, что с людьми, которые испытывают проблемы с психическим расстройством, не стоит спорить, а лучше соглашаться с их словами, не причиняя себе вреда. Однако в этот раз я не смогла устоять перед искушением, которое, вероятно, будет стоить мне жизни. — Тебе нужно лишь сказать «да» своим грехам. .... Страх... Кто-нибудь когда-нибудь испытывал настолько всепоглощающий ужас, что, столкнувшись с ним, человек буквально цепенеет, чувствуя, как сердце колотится в груди, а кровь стынет в жилах? Перед тобой встаёт выбор: либо медленно тонуть в этом океане страха, позволяя ему поглотить тебя целиком, либо собрать всю свою волю в кулак и вступить в отчаянную борьбу. Возбудить в себе пламя адреналина, которое станет тем самым мощным мотивационным зарядом, способным разогнать мрак страха и дать силы для решительного сопротивления — вот что я считаю единственно верным выбором. Я выбираю второй вариант. Внезапно раздавшийся во дворе дома громкие голоса и гул подъезжающих машин переводят всё внимание Крестителя на себя. Не теряя времени я стремительно и энергично отталкиваю от себя мужчину и вылетаю из кабинета Иоанна, едва не срывая дверь с петель. Сердце колотится как бешеное, дыхание перехватывает. Спускаясь по лестнице, мои ноги сами собой перепрыгивают через три ступеньки за раз, а каждый шаг отдаётся гулким эхом. Я не слышу ничего вокруг, кроме собственного оглушительного сердцебиения. Все попытки людей, находившихся в гостиной, окликнуть меня тонут в этом шуме, словно их и не было. Я несусь к выходу так, будто за мной охотится сам дьявол на своей пылающей колеснице, которую на всех парах тянет трёхглавый пёс. Ужас и паника застилают глаза, и я не вижу ничего, кроме двери. Моя единственная цель — вырваться наружу, на свободу. Бежать! Бежать! Бежать! Прочь от него! Прочь отсюда! Дальше! Дальше! Как можно дальше! Куда? Не знаю. Легкие горят огнем, каждый вдох - как последний. К кому? Не знаю! В голове туман, мысли путаются. Паника захватывает, как цунами, накрывает с головой, не оставляя шанса на спасение. Страх овладевает мной, затмевая разум и зрение. Вспыхнувшее было пламя адреналина начинает угасать, уступая место всепоглощающему ужасу, который с каждым ударом сердца распространяется по моему телу. В сгущающихся сумерках я врезаюсь в высокую мужскую фигуру. Сильно ударившись лбом о твёрдую грудь, я отшатываюсь назад, начиная падать на вымощенную камнями дорожку. Мою руку крепко сжимают. Резкий рывок — и я снова стою на ногах. Сейчас я так напряжена, что моё прерывистое дыхание замирает. Мне хочется свернуться калачиком, закрыть голову руками, зажмуриться и спрятаться куда-нибудь в нору. Лишь бы всё это оказалось сном. Иаков, словно посланный сюда самой судьбой, как вестник моего скорого конца, держит меня за предплечье одной рукой, как безвольную марионетку, неспособную оказать сопротивление. — Думала, что сможешь сбежать?, — его глаза, словно хищная рысь, бесстрастно смотрят на меня, как на мотылька, который бьётся в сетях огромного ядовитого паука, — Куда ты собралась, Дженнифер? Все те, кто трусливо попрятались в лесу, сейчас завидуют мёртвым. Ты к ним так торопилась? В его голосе, исполненном иронии, слышится неподдельный интерес. Ещё мгновение — и я ощущаю, как его мускулистая грудь прижимается к моей спине. Его большая рука свободно покоится на моей шее, а пальцы давят на пульсирующую жилку, словно стремясь остановить поток жизни, едва бьющийся во мне. — Ш-ш-ш, не дёргайся. Джозеф будет расстроен, если узнает, что наша гостья сломала себе шею, бегая ночью в лесу, — я слышу его насмешливый голос за спиной, и это заставляет меня усомниться в том, что этот вечер закончится хорошо для моей шеи и для меня самой. Руками обхватываю его кисть, движимая желанием жить, я царапаю его руку в кровь, в ужасе наблюдая затем, как со ступеней дома к нам спускается Иоанн. Я стискиваю зубы. Делаю последнюю попытку высвободиться, пытаюсь пнуть солдата в колено, но результат примерно такой же, как если бы я старалась сделать больно железному столбу. — Тогда ломай, лучше со сломанным хребтом, чем провести хоть ещё один здесь с твоим братом. Его горячее дыхание опаляет мою левую щёку, заставляя меня часто дышать на грани истерики. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно в тишине. Его голос, низкий и проникновенный, звучит у самого моего уха, как будто он проникает в самые глубины моего существа. — Слабачка, что ты пытаешься доказать?, — его рука сильнее сжимает моё горло, и я не сопротивляюсь, только сильнее стискиваю его ладонь. Меня охватывает паника, и я едва могу дышать. Мурашки бегут по телу, и я едва могу удержать дрожь. В горле ком, который мешает мне говорить. Его близость и угроза парализуют меня, и я чувствую, как страх охватывает каждую клеточку моего тела. Его губы скользят по моему виску, оставляя за собой обжигающий след. Моё сердце колотится в груди, как пойманная птица, по коже пробегает дрожь, словно тысячи маленьких иголочек вонзаются в меня. Его шёпот, тихий и зловещий, проникает в самую глубину моего существа, заставляя кровь стынуть в жилах. — Ты всё ещё жива только потому, что нам интересно, как долго ты сможешь продержаться. Как долго ты будешь отдавать себя до последней капли, чтобы доказать, что заслуживаешь находиться здесь. Его голос звучит холодно и безжалостно, как будто он наслаждается каждым словом, каждым мгновением моего страха. — Я торчу здесь не по своей воле, и как только появится возможность, я все равно сбегу. С каждым произнесённым словом тяжесть, давившая на её шею, становилась всё сильнее, не оставляя ей возможности даже для короткого вздоха. — Сбежишь? Разве ты не заметила, что мои волки терпеливо ждут у твоего окна каждую ночь? Они уже наготове, Дженнифер. Ты даже не успеешь пикнуть, как судьи настигнут тебя в лесу. Мутным взором, я вижу, подошедших к нам Иоанна и Дарона. — Ты как раз вовремя, брат, я полагал, что ты прибудешь чуть позже. — Твои люди безмозглые, увольни. Я уже говорил, что тебе следует тщательнее подбирать людей в свое окружение. Они чуть не упустили её. — Разве она желала сбежать?, — Иоанн снисходительно усмехается, похлопывая Иакова по плечу, — Куда бы она делась? Дженифер сама пришла к нам, разве мы удерживаем её насильно? Иоанн склоняется ко мне, и я невольно отшатываюсь, позабыв о том, что тесно прижата к Иакову. — Что скажешь, Дженнифер? Разве я был не слишком гостеприимен с тобой? — Что произошло? — Ничего особенного, просто возникло небольшое недопонимание. — Тебе нужно тщательнее следить за ней. Не можешь справиться с женщиной, брат? Раньше у тебя не возникало с этим трудностей. — Может быть, ты сам продемонстрируешь, как надо? Он говорил с легким сарказмом, но в его голосе слышалась напряженность. — Потерпи, скоро помощник обретёт новый дом. Я делаю прерывистые вдохи, протягиваю руку к брату, который стоит позади Иоанна и молча наблюдает за тем, как мне не дают дышать. — Дарон, пожалуйста, помоги… Он медленно поднимает глаза, и я вижу в них целую бурю эмоций: боль, страх и растерянность. Его пальцы судорожно сжимают края рубашки. Через несколько мгновений я замечаю, как его плечи начинают дрожать, словно он пытается сдержать слёзы. Он опускает голову так низко, что кажется, будто хочет спрятаться от всего мира, от меня, от стоящего рядом Иоанна, который с удовлетворением наблюдает за тем, как мой брат, полностью поддавшись его воле, отрекается от меня. Брат уходит, ни разу не обернувшись, словно боится увидеть что-то, что может окончательно его сломить. Я замираю, перестав сопротивляться, чувствуя, как последние силы покидают меня. Мои ноги подкашиваются, и моё тело безвольно болтается в руках Вестника, словно тряпичная кукла, полностью измученная этим кошмаром, которому нет конца.