Часть 13

***

             Я слышу, как кто-то напевает весёлую мелодию. Это лёгкий, беззаботный свист. От холода по коже бегут мурашки. Тело затекло в неудобной позе, поясница словно онемела. Я слышу, как кто-то приближается. Металлическая посуда с глухим стуком ударяется об железный стол, а шаги становятся все ближе. Внезапно кто-то оказывается рядом со мной, подносит что-то к моему лицу, и я ощущаю, как мое горло охватывает огонь. Я делаю несколько судорожных вдохов, открываю слезящиеся глаза и понимаю, что моё тело обездвижено. Я сижу на железном кресле, связанная по рукам и ногам. Темное помещение освещено лишь тусклым красноватым светом, который делает реальность похожей на ад. — Как отдохнула? Лучше бы это было адом. Я поворачиваю голову на звук голоса, который вскоре будет преследовать меня в самых жутких снах. Знакомый аромат терпкого парфюма. Пронизывающий взгляд. Иоанн непринуждённо стоит у железного стола, опираясь на него одной рукой. На его красивом лице играет знакомая игривая улыбка. Голубые глаза блестят в тусклом свете тёмного помещения, в них читается маниакальное предвкушение чего-то ужасного. И я это чувствую. — Что ты собираешься со мной сделать? Паника охватила меня с головой, как ледяная волна. Я понимаю, что ничего хорошего меня не ждёт, ведь мы явно собрались здесь не для дружеской беседы. Мне никогда не было так страшно, даже когда я думала, что волк Иакова разорвёт меня на части, погружая свою белую морду в моё истерзанное тело и вытаскивая наружу остатки моих органов. Но тогда это было животное — дикое, подчиняющееся инстинктам убивать и пожирать слабых. Иоанн же был человеком — сумасшедшим человеком, и это было гораздо страшнее. Человек может быть более жестоким, чем любое животное, а у этого ещё и проблемы с головой. Мои шансы выйти отсюда живой стремительно таят. — Пришло время для покаяния и очищения, Дженнифер. Разве я не говорил тебе неоднократно, как меня огорчает твоя ложь? Чувствую, как по моей спине катятся капли холодного пота, врезаясь в пояс юбки на пояснице. Остервенело пытаюсь вырваться из оков кожаных ремней, что до крови врезаются в мою кожу на руках. Плевать, царапины пройдут, а душевные раны, разодранные Ионном, останутся со мной на веки вечные. — Не пытайся вырваться, Дженнифер, не старайся убежать от себя. Я не отниму у тебя жизнь, — Иоанн оказывается так близко ко мне, что я могу разглядеть каждую родинку на его лице и почувствовать холодные ладони на своих мокрых от слёз щеках. Он жадно всматривается в меня, словно наслаждаясь моим животным страхом перед ним. — Я верну её тебе. Прежде чем я успеваю осознать последствия своих действий, я делаю то, что поражает даже меня — я плюю в лицо своему мучителю. На мгновение страх, который охватил меня, отступает перед волной адреналина. Молить о милосердии бесполезно. Как правило, маньяки не реагируют на мольбы своих жертв, они наслаждаются ощущением власти над ними, тем, как они умоляют о пощаде, как понимают, что вся их жизнь, прошлые и будущие годы, находятся в руках одного человека. И это далеко не их создатель. Бешено бьющиеся сердце,почти заглушает мои слова. Вижу,с каким спокойствием Иоанн вытирает щеку рукавом своей рубашки и то, с какой жутковатой ухмылкой он смотрит на меня. Я не успеваю моргнуть,как смачный удар по моей скуле, заставляет мою голову, пронзить звенящей болью.Чувствую,как щека начинает гореть,как во рту появляется омерзительный солоноватый привкус ржавчины и соли. — Ты не пожалеешь. Правда, — он снова оказывается близко ко мне, я вижу лихорадочный блеск в его глазах. Как, должно быть, он упивается этим чувством превосходства каждый раз, как притаскивает людей в свое логово на извращённое подобие исповеди. Мужчина с силой сжимает ворот моей льняной рубашки, и она рвется на две части, обнажая грудь и ключицы. Я с надеждой оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-то вот-вот ворвется в комнату и спасет меня. Но никого нет, только я и мой мучитель. Я до боли сжимаю глаза, стараюсь успокоить себя мыслью, что если я умру сегодня, то хотя бы увижу своего отца. Его лицо всплывает в моей памяти, и я чувствую, как слезы начинают неумолимо душить меня. Я кричу изо всех сил, надеясь, что кто-то услышит мой зов и придет на помощь. Но мой голос теряется в пустоте комнаты, и я наконец понимаю, что помощи ждать неоткуда . — Я помогу тебе стать храбрее. Я научу тебя говорить «да» и преодолевать свои слабости. Я помогу тебе победить свои грехи. Я спасу тебя, Дженнифер. Помогу тебе признаться в этом самой себе. Он подходит к столу, берёт с него металлическую чашу с какой-то жидкостью и возвращается ко мне. Губкой, смоченной в этой жидкости, мужчина протирает мою обнажённую кожу на груди и ключицах, продолжая говорить. — Грех застилает тебе глаза и ослепляет разум! Ты не видишь, какой чудовищный вред несёшь своими действиями. Вот почему тебе так легко лгать и убивать! Разве ты не испытывала мучительных сомнений перед тем, как взять на себя ответственность за чью-то жизнь? Неужели не чувствовала, как совесть царапает изнутри, как тьма окутывает душу? Я молчу, плотно сжав губы. Зачем слушать тех, кто не в себе? Его обещание не отнять мою жизнь, а подарить её мне, вселяет надежду, что я выйду отсюда живой. Надеюсь, он не имел в виду, что моя душа, очищенная после его пыток, покинет моё тело, чтоботправиться прямиком в Эдем? Больной ублюдок! Если я и захочу обсудить свои терзания совести из-за той убитой девушки, то явно не с этим «священником». — Отрекись от своей лжи и деяний, признай свой главный грех, Дженнифер! Признай свою лживость, с каким упоением ты утопаешь в омуте своей лжи! Каждый раз, стоит тебе заговорить, ты словно погружаешься в бездну, где нет ни правды, ни света. Твоя ложь — это яд, который разъедает всё вокруг, оставляя лишь пустоту и горечь. Признай это, Дженнифер, и пусть твоя душа освободится от тяжести, которую ты сама на неё возложила. Губка, зажатая в его руках, давит на мою покрасневшую кожу. Это всего лишь прелюдия к гораздо более страшным испытаниям, которые ждут меня впереди. Выглянув из-за плеча мужчины, я вижу на столе инструменты. Тату-машинка, баночки, вероятно, с чернилами и несколько блестящих ножей, аккуратно разложенных в ряд. — Я вижу тебя насквозь, помощник. Я помню, как вы пришли к нам, неся за собой лишь боль. Я видел, как ты презирала моих братьев и сестер, не считая их за людей. Тогда тебе было легче убивать их, чем услышать волю милосердного Господа нашего. — Милосердный Господь не захотел бы такого, — цежу я сквозь зубы, глядя прямо в волчьи глаза своего мучителя. Железная миска с грохотом падает на пол, разбрызгивая содержимое. Креститель сжимает мой подбородок, так сильно, что мне кажется, будто он хочет вывернуть мне челюсть. — Гнев, который ты таишь в себе, подобен болезни. Он разрастается и заражает окружающих. Он уже заразил и меня. Из-за него мне придётся совершить то, чего я совсем не хочу. И чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем более болезненным будет процесс очищения, Дженнифер. Лицо Крестителя меняется: игривая улыбка исчезает, оставляя на его месте выражение, от которого кровь стынет в жилах. Теперь его взгляд выражает лишь безграничную ненависть. — Пришло время ответить за свои грехи, — произносит он. Холодная сталь ножа вонзается в мою разгорячённую кожу, оставляя за собой кровавый след. Одной рукой Иоанн удерживает меня за горло, в то время как другая легко скользит острием по моей груди, словно художник, выводящий ровные линии моего клейма. Я ощущаю, как каждая капля крови стекает по моей коже, как будто жизнь покидает меня с каждым порезом. В глазах Крестителя я вижу лишь жестокость и беспощадность. Его голос эхом отдается в моей голове, словно приговор. Адреналин бурлит в крови, сердце бешено колотится. Я пытаюсь дёргаться, но его хватка крепка, как железные оковы. Каждый вдох становится мучением, каждый выдох — прощанием с жизнью. Мои отчаянные вопли эхом разносятся по мрачным стенам, словно многократно усиленный хор, пока холодное лезвие всё глубже проникает в мою плоть. Никто не придёт на помощь. Боль, которую, как мне казалось, я смогу вытерпеть, с каждой секундой становится невыносимой. Я плачу навзрыд, чувствуя, как тёплая кровь струится по телу. Мои нервы настолько напряжены, что я буквально слышу, как нож режет нежную кожу, оставляя рваные края. Я потеряла счёт времени, мне кажется, что оно остановилось, превращая момент исповеди в бесконечную пытку. Словно при жизни я оказалась в одном из девяти кругов ада, где демоны мучают мою душу и тело. — Мои поздравления, помощник! Ты уже на правильном пути. Иоанн тяжело и часто дышит, ослабляя хватку на моём горле. Я заметила, что его рука по локоть испачкана моей кровью. Он отступил на несколько шагов, оценивая результат. — Однако, впереди ещё много работы. На твоём теле так много места для твоих многочисленных грехов. Моя голова бессильно склонилась набок. Я больше не кричала, лишь изредка постанывала, чувствуя, как при каждом вдохе невыносимая боль разрывает мою грудь. Я молила всех богов о потере сознания, но, видимо, моя душа была действительно слишком тёмной и греховной, раз я всё ещё оставалась в здравом уме и твёрдой памяти. Тем временем Иоанн достал что-то из ящика стола. Когда он подошёл ко мне, я увидела в его руке небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Необходимо обработать рану, — произнес он, — Я не хочу, чтобы ты умерла от заражения крови. Осознание нахлынуло не сразу, словно сквозь вату. Но вот уже едкая жидкость, с резким, обжигающим запахом, коснулась кровоточащей раны, взрывая новую волну боли, такой всепоглощающей, что прежняя казалась лишь слабым отголоском. Крик, сорвавшийся из самой глубины души, вновь заполнил собой все пространство, а слезы – горячим фонтаном – хлынули из глаз. Голос охрип, превратившись в жалкий хрип, а ногти, впившиеся в ручки кресла, сломались с предательским треском, будто подтверждая мою беспомощность перед нахлынувшим кошмаром. Он снова отходит от меня. На этот раз его взгляд задерживается на мне слишком долго, прежде чем он вновь берёт в руки окровавленный скальпель. — Разве это не всё? Тебе этого мало? Джон усмехается, проводя пальцем по моей щеке. — Мы только начали, Дженнифер. Следующая надпись появляется на коже под грудью. В этот раз порез глубже и делается медленнее, словно Джон намеренно оттягивает его завершение. Мы, вероятно, находимся очень далеко, возможно, даже под землёй, потому что мои крики должны быть слышны даже за пределами Монтаны. Или в этих местах подобные пытки — обычное дело, и все уже привыкли к тому, какими звуками сопровождается исповедь? После каждой надписи Джон заботливо поливает мою изуродованную кожу спиртом, и боль пронзает меня насквозь. Я продолжаю молить Бога о том, чтобы потерять сознание. Но мои мольбы не хотят быть услышаны. Иоанн заканчивает делать очередную надпись на моём предплечье. Он убирает волосы с моего лица пальцами, которые испачканы моей кровью. — Ты действительно веришь, что действуешь по воле Бога?,— каждое слово даётся мне с усилием. Глаза Иоанна напоминают северные льдинки, в которых отражается вся голубизна безоблачного неба. Однако за этой красотой, за этой маской добродетели скрывается настоящий змей. Из всех членов семьи Иоанн — самый опасный, самый безумный и самый извращённый в своей вере. Он — фанатичное чудовище. — Твои грехи глубоко укоренились в твоей душе, — его дыхание обжигает моё лицо, — Ты будешь благодарна мне до конца жизни, когда я закончу. Он смотрит на меня пристально, касается своим лбом моего лба, который стал холодным и липким от пота. Внутри меня всё сжимается от предчувствия новой волны боли. — Невозможно достичь истинного покаяния, не претерпев страданий, Дженнифер. Тебе необходимо изгнать своих внутренних демонов. — Ты заставляешь меня сражаться с несуществующими грехами. Иоанн начинает расстёгивать ремни на моих руках. Сначала один, потом второй. Его ледяные пальцы, скользят по моей шее вверх и вниз. Я пытаюсь дёрнуться, насколько позволяют кровоточащие раны, желая избавиться от его прикосновений, как от мерзкой змеи, забравшейся мне за шиворот. Его рука хватает мои волосы на затылке и тянет их вверх, приподнимая меня с кресла. — Напротив, Дженнифер, твои грехи реальны. Я чувствую его горячее дыхание на своём лице, чувствую, как ему нравится слышать мои жалобные стоны. Он с неистовой мощью толкает меня от себя, и я, будучи скована по ногам, падаю на металлический пол. Удар головой был столь силён, что я ощутила острую боль, пронзившую всё моё существо. Из носа хлынула кровь, заливая рот и подбородок. В голове раздался невыносимый гул. Уверена, что даже в авиакатастрофе я не испытывала таких ярких ощущений. Каждое движение моего мучителя отдаётся в моём теле, усиливая боль и страх. Все раны, нанесённые им, продолжают кровоточить, делая меня похожей на кровавый стейк. Я пытаюсь сопротивляться, но мои силы на исходе. В воздухе стоит металлический запах крови, смешанный с запахом страха и отчаяния. Этот момент кажется бесконечным, и я уже сомневаюсь, что смогу пережить его. Я изо всех сил упираюсь ладонями в скользкий пол, пытаясь отползти как можно дальше от Иоанна. Возможно, мне повезёт, и я отключусь от потери крови раньше, прежде чем он продолжит свои истязания. Джон смеётся, но не так, как принято изображать в фильмах ужасов — маниакальным хохотом. Нет, он смеётся своим обычным, мелодичным и заразительным смехом, словно моя жалкая попытка спастись была самым забавным моментом в его жизни. Я не успеваю добраться до небольшой лестницы, ведущей вниз, как Креститель настигает меня, не обращая внимания на мои попытки спастись. — Забавно, — говорит он, и в его голосе я слышу нотки искреннего удовольствия. Он надавливает на мою спину коленом, а руками разрывает остатки рубашки, оголяя мне спину. Его пальцы нежно скользят от моей шеи вниз по позвоночнику, останавливаясь на копчике. Затем его ладонь поднимается вверх, аккуратно убирая остатки ткани с моей спины. — Идеальное место для твоего главного греха, помощник. Вместо ответа я впиваюсь зубами в свою руку, вновь готовясь принять свой очередной грех. Резкие движения ножа рассекают мою кожу, Иоанн орудует им с ловкостью, достойной любого мясника. Только вместо забитой туши животного — моё живое тело. Пока ещё живое. Моя надежда на то, что он остановится, угасает, словно свеча, задуваемая порывом ветра. Ещё одна буква. Сталь проникает всё глубже, рассекая кожу. Эти раны никогда не заживут, и боль, которую я испытываю, никогда не исчезнет. Я перестаю сопротивляться и лишь крепче сжимаю кулаки, стараясь заглушить крики, которые рвутся из моей груди. — Умница, ещё чуть-чуть… Я чувствую, что теряю сознание. То ли моё тело больше не может выносить боль, то ли кровь уже не восполняется. Иоанн выливает остатки спирта на мою спину, аккуратно распределяя его по ране ладонью. Я едва могу дышать полной грудью , балансируя на грани сознания. Чувствую, как Иоанн переворачивает меня на спину и кладёт мою голову себе на колено, убирая с лица налипшие волосы. Его грудь часто вздымается под когда-то голубой рубашкой, теперь почти полностью пропитанной моей кровью. Я не чувствую своего тела, только сплошную боль, пульсирующую в каждой клетке. Губы Иоанна касаются моего лба, оставляя поцелуй, который я сотру железной тёркой, если выживу. Так целуют покойников. И это было бы к лучшему. — Поздравляю, помощник, — его рука гладит меня по волосам, нарочно путаясь в кровавых колтунах. — Теперь ты одна из нас.