Часть 14

***

— Обычно всё происходит не так.... 

— Ужасно? Макс тяжело вздыхает, её руки дрожат, когда она прикладывает к моей спине очередной кусок марли, пропитанной травяным настоем. По её словам, эти травы не раз спасали местных жителей, помогая быстрее залечивать раны. Но, на мой взгляд, все порезы стоило бы сначала зашить. Пусть я буду выглядеть как лоскутное одеяло, пусть все будут тыкать пальцем, но хотя бы не умру от инфекции, гниения или чего-то подобного. Я стараюсь не показывать, как мне больно, но слёзы сами наворачиваются на глаза. — Очень больно? — Ощущение, будто меня проживали и выплюнули. Макс помогает мне перевернуться на спину. Я тихо хнычу и хватаюсь за простыню, когда она случайно задевает мои раны на животе. Мне хочется принять все доступные обезболивающие препараты, но кто может дать мне такую роскошь? — Прости, у меня руки дрожат, — девушка морщит нос, аккуратно распределяя марлю по моему телу. На тумбочке возле кровати я замечаю баночку с какой-то мазью. Господи, и это всё? — Не извиняйся, это же не ты сделала, — глубоко вдыхаю, стараясь перетерпеть боль. Когда раствор трав попадает на свежие раны, кажется, что от них вот-вот пойдёт пар. Измученная кожа горит огнём, разбитый нос ноет, не давая нормально дышать. — Иоанн сам принес тебя сюда и попросил позаботиться о твоих ранах, — говорит девушка, отводя взгляд в сторону.  — Как это мило с его стороны. — Постарайся пережить это, Дженнифер. Все через это проходят. Новый кусок марли ложится мне на грудь. Обработка ран и разговоры о том, из-за кого они появились, делают моё состояние ещё хуже. — Макс, меня будто заперли в клетке с тигром. Мне с этим дерьмом на теле придётся ходить всю жизнь, понимаешь? — Не говори так, — девушка испуганно смотрит на дверь моей комнаты, как будто боится, что нас могут послушать,— Без покаяния ты не сможешь войти в семью. Иоанн помог тебе освободиться от грехов, теперь твой разум чист. После крещения ты сама почувствуешь разницу. Иоанн старается для нас, пойми это и прими уже наконец.  — Сколько шрамов он оставил на твоём теле? — Ты видела мои шрамы, много раз, — Макс устало вздыхает, отводит волосы в сторону, обнажая свою «гордыню». — Тебе было больно? — Не скажу, что это было приятно, но это было необходимо. — На моём теле их семь, Макс, умножь эту боль на семь раз и пойми, почему я так зла.  Меня бросает в дрожь,по телу пробегают мурашки, а кости ломит так, что кажется, будто их перемалывают в гигантской мясорубке. Я точно умру от заражения.  Макс берёт в руки баночку с мазью, и её  движения такие нежные и осторожные, что я почти слышу ее безмолвный шёпот: «Всё будет хорошо». Она аккуратно, почти невесомо наносит зеленоватую кремообразную субстанцию на каждый порез. Я мгновенно чувствую, как по телу разливается волна облегчения. Мазь приятно охлаждает раны, снимая невыносимое жжение, как будто кто-то нежно дует на обожжённую кожу. Боль уходит, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание, и я впервые за долгое время могу вдохнуть полной грудью.  — Макс, — мои натянутые нервы постепенно начинают успокаиваться, и я, честно говоря, очень благодарна этой девушке за поддержку. Пусть она, как и Дарон, полностью разделяет идеи Иоанна, но сейчас она рядом со мной, пытается мне помочь, и я очень ценю это,— Спасибо, что помогаешь мне. Девушка с сочувствием улыбается, продолжая залечивать мои «грехи». — В семье принято помогать друг другу. Здесь тебе не желают зла , хоть сейчас ты думаешь иначе.  Безусловно, и нанесение увечий с помощью ножа, если никто не знал, также является частью каждой семьи.  Мне придётся навсегда отказаться от привычки смотреть на своё отражение в зеркале. Даже страшно представить, как я буду выглядеть, когда все эти рубцы и шрамы, которые уже есть после аварии, дополнятся новыми. Это не просто физическое изменение, а настоящее эмоциональное испытание.  — Кстати, о семье. Где Дарон? Макс, словно стесняясь, отводит взгляд и начинает сосредоточенно искать крышку от баночки с мазью, которая упала под мою кровать. — Я не видела его со вчерашнего вечера. Вероятно, он ушёл на работу вместе с братьями. — Не забудь напомнить мне, чтобы я собрала с него шкуру, когда он вернётся. — Ты же понимаешь, он не смог бы помочь тебе. Дарон не стал бы перечить Иоанну, — произнесла она, глядя на меня с грустью и сочувствием. — Ты всё видела? На мгновение я забываю о своей боли и внимательно смотрю на смущённую девушку. — Я услышала шум из окна своей комнаты и решила посмотреть, что происходит во дворе. Поверь мне, когда Иоанн отвёз тебя в свой бункер, твой брат очень волновался. Он даже отказался ужинать вместе со всеми. — Как жаль, надеюсь, он не сильно голодал. Что ещё за бункер? Макс помогает мне сесть, чтобы нанести мазь на спину. При каждом движении мышц из моих глаз летят искры, а свежие раны снова начинают кровоточить. — У каждого из Вестников есть свой бункер. Когда на землю обрушится божья кара, избранные братья и сёстры переживут конец света в этих убежищах, чтобы потом выйти на новую землю безгрешными и невинными. Вот чёрт! Я была в бункере, в тесном железном ящике, глубоко под землёй, наедине с безумным садистом. Что, если бы он оставил меня там истекать кровью? Без возможности выбраться на поверхность, блуждая по бесконечным тёмным коридорам, оставляя за собой кровавый след. Я мотаю головой, пытаясь отогнать ужасные мысли. Моя психика ещё долго не сможет оправиться от пережитого, а мысли о худшем исходе того дня только усугубляют ситуацию. Я хочу как можно скорее покинуть это место, забыть это ранчо, забыть бункер, забыть Иоанна. И пусть пребывание под «крылом» Джона покажется мне раем по сравнению с горами Иакова, я готова на всё, лишь бы не быть здесь, рядом с ним. Нужно срочно сменить тему. — Ты не знаешь, почему в тот вечер приезжал Иаков? — Сестры на кухне обсуждали, что Вестнику удалось получить от сопротивленца важную информацию о поджоге ферм Иоанна. Знаешь, — Макс резко встала с кровати, чуть не опрокинув прикроватную тумбочку, и схватила пачку стерильных повязок, — иногда я удивляюсь твоему везению. — Везению? Ты с ума сошла? Посмотри на меня! — Довести Иоанна до белого колена, столкнуться с самим Иакова, а после этого стать носителем всех семи грехов на теле. Я живу здесь уже три года, но такое встречаю впервые. — Я никого не доводила! — выкрикиваю я, словно в исступлении, чувствуя, как внутри меня всё кипит от злости и обиды, — Зло, как правило, всегда прячется под маской добродетеля, Макс! Удивительно, что за три года жизни здесь ты так и не поняла этого! И не нужно делать вид, что не понимаешь, о ком идёт речь! — мгновенно вспыхиваю, шиплю на Макс, словно самая ядовитая змея, желая выплеснуть на ни в чём не повинную девушку весь свой накопившийся гнев. Запоздало замечаю, как девушка судорожно вздыхает и вскакивает с кровати. Шестым чувством я примерно ощущаю, что за моей спиной происходит что-то не очень хорошее. Или хорошее, но не для меня. Как обычно. Прикрыв грудь простынёй, я медленно, очень медленно поворачиваю голову к двери. Во рту мгновенно пересыхает, а сердце, устав от бешеного ритма, трепыхается где-то у горла. — Отец Иосиф! — тихо произносит Макс, низко склонив голову и вытянувшись по струнке. Я предпринимаю тщетные попытки подняться, но мужчина, стоящий в дверном проёме, отрицательно качает головой. — Не стоит перенапрягать свой организм, раны ещё не затянулись, нужно дать тканям время на восстановление. Встреча с кем-то из рода Сидов вызывает у меня бурю чувств. В основном это страх. Мне хочется одновременно разрыдаться и излить этому человеку душу, поведав о том, что произошло. С другой стороны, столь заманчивое предложение заставляет задуматься: а что, если Иоанн успел поделиться с ним содержанием нашего вечернего разговора, и самая сокровенная исповедь произошла именно по воле Отца?  Мужчина входит в комнату, его глаза внимательно изучают моё тело, останавливаясь на каждом видимом порезе. Он замечает мою рубашку, которая лежит на полу, вернее то, что от неё осталось. Грязные, влажные куски ткани, полностью покрытые кровью. Это отвратительное зрелище, лучше поскорее сжечь её, пока меня не стошнило. Макс замечает рубашку и быстро поднимает её с пола, заодно взяв использованные марлевые повязки, пропитанные травяным раствором. — Можешь идти, я сам всё сделаю. Я с мольбой смотрю на девушку, которая в замешательстве стоит у кровати. «Не уходи», — беззвучно шепчу я, обращаясь к Макс, хотя и так понимаю, что она ни за что не станет перечить мужчине. Скорее уж ад льдом покроется. Несколько секунд понаблюдав за тем, как мужчина уверенно берёт банку с мазью и аккуратно наносит её на спину, девушка с облегчением выдыхает и покидает комнату, напоследок подбадривает кивнув мне, давая понять, что всё будет хорошо. Склонив голову и на мгновение забыв как дышать , я безмолвно принимаю помощь Иосифа, устремив взгляд в распахнутое окно. Пальцы мужчины тёплые, не ледяные, как у его младшего брата. Говорят, что у людей с холодными руками горячее сердце. Могу поспорить с этим утверждением. У Джона его не было вообще.  Он словно каменная статуя — бездушная, холодная, неживая. — Иоанн рассказал мне о вашем разговоре в тот вечер и о том, с чего всё началось. Спокойный голос Иосифа немного успокаивал, но воспоминания о том вечере вновь погружали меня в пучину боли и отвращения. Я нервно дёргаю плечами, совершенно забыв о руках мужчины на своей спине. — Прости, — произнес он, — мои руки огрубели. — Я не убийца, — зло чеканю каждое слово. И пусть вся Монтана пытается убедить меня в обратном, я не признаю этого. Если насилие представляет угрозу для жизни, любая защита является правомерной. И мне безразлично, какая из сторон будет угрожать мне оружием. Мой ответ будет одинаковым и незамедлительным для всех. Плевать на угрызения совести, у Иоанна руки по локоть в крови, и я почему то уверена,что спит он спокойно и сладко. — Я знаю. И Джон тоже так не считает. — При нашей последней встрече он был другого мнения, — я снова начинаю злиться и уже готова кричать на весь округ Хоуп о том, как со мной поступили бессовестно и несправедливо. Но спокойный голос мужчины и его нежные прикосновения к моей коже постепенно успокаивают меня. От него исходит приятный аромат каких-то трав,запах воска и чистой одежды. Этот запах, такой домашний и уютный, словно убеждает меня, что мужчина не собирается причинять мне боль. Напротив, он здесь, чтобы облегчить её.  — Есть ли у тебя что-то, что ты хотела бы мне рассказать? Может быть, ты откроешь мне правду, которую скрыл от меня мой брат?, — спрашивает мужчина, проявляя участие и осторожно накладывая на мою спину стерильную повязку. — Я не думаю, что правда бывает разной. Для вас слова родного брата будут иметь больший вес, чем мои, — в носу начинает щипать, а непрошеные слёзы застилают глаза. Ну вот. Хотела бороться за свою правду, но, как обычно, всё пошло коту под хвост.  — Дженнифер, — говорит мужчина, нежно положив свою тёплую ладонь на моё плечо. Он делает это осторожно, словно боясь причинить мне боль. Я утираю глаза краем простыни и поворачиваюсь к нему лицом, стараясь прикрыть своё обнажённое тело почти до самой шеи. Он нежно гладит мою щёку, едва касаясь большого синяка на скуле. — Я понимаю, как тебе больно. Я вижу и чувствую, как твоё сердце полно беспокойства, как душа переполнена обидой и страданиями, — говорит он, гладя меня по голове, пока я изо всех сил пытаюсь сдержать судорожные всхлипы. — Поговори со мной. Я здесь, чтобы помочь тебе.  Мне невыносимо больно. Эта боль разрывает меня изнутри, как острые когти хищника, проникающие в самое сердце. С тех пор как я потеряла отца, эта боль стала моим постоянным спутником. Она преследует меня повсюду, словно тень, которую невозможно отогнать. На меня обрушилось столько всего: потеря родителей, дома и даже самой себя после катастрофы. Я потеряла память, работу, свою прежнюю жизнь. Всё, что я когда-то любила и ценила, теперь кажется лишь призраками прошлого. Я оказалась в секте, где меня держат против моей воли. Каждый день — это борьба за выживание, за право дышать, за право быть собой. Мой брат, который всегда был моей опорой, теперь погрузился в этот безумный мир, и я не могу его спасти. Он словно попал в ловушку, из которой добровольно перекрыл себе выход. Иногда я чувствую, что лучше было бы умереть в той аварии вместе со своими коллегами. Они погибли, а я выжила, но жизнь потеряла всякий смысл. Я делаю глубокий вдох, крепко сжимаю в руках простыню. Мои глаза наполняются слезами, которые начинают стекать по щекам. — Почему всё это происходит со мной? Почему ваш Бог отнял у меня всё? У меня не осталось ничего, даже мой брат стал мне чужим. Почему я должна проходить через это? Как мне жить дальше, зная, что всё, что было мне дорого, исчезло? Вы держите меня здесь, убеждая, что это не случайно, что так было задумано. Было ли задумано лишить меня семьи? Самой себя? Свободы? Иосиф внимательно слушает меня, не перебивая, и вытирает слёзы с моих щёк. — Дженнифер, возможно, ты снова воспримешь мои слова в штыки, но я прошу тебя, вслушайся: у Бога свои планы, и всё, что происходило и происходит на нашем пути, не случайно. Даже когда кажется, что всё идёт не так, как мы хотим, и мы сталкиваемся с трудностями, это не значит, что Бог нас оставил. Он всегда рядом, и Его планы всегда ведут нас к чему-то большему. Каждый шаг, каждое испытание, каждая боль и радость — всё это часть великого замысла, — с лёгкой улыбкой произносит отец, и его тёплая ладонь слегка сжимает мою. За все наши страдания мы, как правило, удостаиваемся чего-то поистине прекрасного, достойного той боли, которую пережили. И твоё вознаграждение скоро озарит тебя, дитя. Наша семья пережила непростые времена. Я всегда считал и продолжаю считать, что моим братьям досталось больше всего, и у каждого из них что-то сломалось внутри. Разговор принял неожиданный оборот. Я смущенно утираю слёзы рукой и внимательно смотрю на отца. — Жизнь исходно травматична, никому не удаётся прожить её без душевных ран и потерь. После детства, проведённого с деспотичными родителями и в приюте, где, положа руку на сердце, было не самое лучшее время в моей жизни, мы с Иоанном были отданы в приёмные семьи, а Иаков, после интерната, отправился служить в Афганистан. Ты понимаешь, что значит — война? Я коротко киваю, боясь даже моргнуть, чтобы не перебить его. — Его отправили в ад, и ад поселился в его душе. Иаков вернулся домой, но война не ушла вместе с ним. Она осталась в его сердце, в его глазах, в каждом его движении. Что касается Иоанна. Брат был единственным из нас, кого усыновила приёмная семья. Его усыновили ещё ребёнком, и сначала казалось, что ему повезло. Но, к сожалению, те люди оказались хуже предыдущих. Джон не монстр, просто в детстве он был лишён настоящей семьи и попал в извращённое её подобие . Иногда в своих поступках брат действует слишком стремительно, и это его главный минус. Не суди, да не судим будешь. Я уверен, среди обид в твоём сердце найдётся место для его прощения. Прощение? Моё прощение Иоанну в хер не упёрлось, неужели он этого не понимает? Зачем был нужен этот момент откровения? Чтобы я могла окончательно убедиться в том, что секта была основана тремя психически нездоровыми людьми? И, конечно, один из них очень нуждается в моём прощении после того, как с жадностью обмазался в моей крови. А второй, при каждой встречи, не лишает себя удовольствия напомнить мне какая я жалкая и пообещать при любом удобном случае закошмарить меня до смерти. Однако я прекрасно понимаю, что с ними шутки плохи, и вчера я получила тому подтверждение. Если я хочу дожить до того дня, когда смогу покинуть это место самостоятельно, а не на катафалке, то мне придётся играть роль послушной овечки. На кону моя жизнь. Выбор у меня, конечно, невелик. Придётся стиснуть зубы и делать вид, что всё в порядке. Как говорится, «с кем не бывает»? Всё заживёт, как на собаке.  Я утвердительно киваю, и мужчина с ласковой улыбкой на лице мягко касается моей руки. — Я счастлив, что ты меня услышала. Давай закончим с твоими ранами. До обряда осталось совсем немного, и тебе нужно больше времени для восстановления. Отец помогает мне с наложением повязок, за что я невероятно благодарна. Я настолько измотана, морально и физически, что согласилась бы на помощь самого Иоанна (нет), лишь бы поскорее коснуться подушки и погрузиться в сон. Мужчина заботливо помогает мне лечь в кровать. Его руки сильные и уверенные, но в то же время нежные. Он предусмотрительно предупреждает, чтобы я обращалась за помощью, как только мне что-то понадобится, словно предвидя, что, если мне и понадобится помощь, то я поползу за ней к Макс, но никак не к Сидам. Его голос звучит мягко и успокаивающе, словно обволакивает меня, как теплый плед. Я чувствую, как напряжение постепенно покидает мое тело, растворяясь в его заботе. Находясь в полусонном состоянии, я открываю глаза. Комната вокруг меня погружена в мягкий полумрак, и я вижу расплывчатую фигуру Иосифа, склонившегося надо мной. Его лицо, освещённое мягким светом ночника, кажется мне таким добрым и родным, словно я знала его всю жизнь. Его глаза, глубокие и проникновенные, смотрят на меня с теплотой и участием. В этот момент я чувствую себя в безопасности, словно весь мир исчез, оставив только нас двоих.  — Не позволяй сомнениям овладеть тобой. Не давай усомниться в нашей вере. Не позволяй забрать то, что по праву должно принадлежать нам. Губы Иосифа касаются моего лба, нежно целуя его, прямо в место, где красовался синяк.