Часть 16

***

      Время, подобно скоростному поезду, стремительно несётся вперёд, неумолимо сокращая расстояние до неминуемого события. Оно ускользает, как песок сквозь пальцы, оставляя меня в тревожном предвкушении. Кажется, что мир вокруг замедляется, а я остаюсь наедине с этим страшным днём, который, словно тень, нависает надо мной. Завтра мой брат отправится жить в горы Уайттейл. Теоретически он возвращается к себе домой, а фактически — всё к той же секте. Сегодня весь вечер я храбро сражалась со своими страхами и пять раз пыталась заговорить с братом, чтобы наладить отношения. Но каждый раз, когда я подходила к нему, он смотрел на меня так, будто я пустое место. Какой же козлина! Кто бы мог подумать, что его самомнение больше чем он сам? Надеюсь, когда-нибудь он осознает свою ошибку. Если Иаков раньше времени не скормит его своим зверушкам. Проклятая жалость! Почему я всегда переживаю за всех, даже за тех, кто причиняет мне боль? Иоанн кстати не в счёт. После нашей последней встречи мы не «общались». Однако, когда мы оказываемся в одной комнате, я постоянно чувствую на себе его взгляд. Он словно проникает внутрь, оставляя за собой ощущение тяжести. Его глаза, похожие на бездонные озера, отражают смесь иронии и насмешки. В них нет ни тепла, ни дружелюбия, ни сожаления — только яд, который медленно распространяется, оставляя после себя горький привкус. На его лице появляется та самая ухмылка — ядовитая, как у змеи, готовой укусить. Его губы изгибаются в кривой усмешке, в уголках глаз появляются тонкие морщинки, придавая ему вид добродушного человека. Эта ухмылка — его визитная карточка, его способ показать своё превосходство. Это не просто насмешка, это вызов, брошенный мне. И я знаю, что он получает удовольствие от того, что заставляет меня чувствовать себя так уязвлено. Я стараюсь выдержать его взгляд как можно дольше, но это не всегда получается. Мне всё чаще кажется, что Джон — это падший ангел, изгнанный из рая за свою красоту, ставший самым жестоким дьяволом из всех существующих. Время близится к полуночи. Поднявшись наверх в свою комнату с Макс, я чувствую, как сердце колотится в груди, словно барабанная дробь. Мои ладони становятся влажными от пота, а рука трясется так сильно, что ключ, который я пытаюсь вставить в замочную скважину, кажется, вот-вот выскользнет. Каждый звук — скрип половиц, дыхание подруги, шорох занавесок — звучит в ушах оглушающе громко, как будто весь мир затаил дыхание, ожидая, что я наконец открою эту сраную дверь. — Эй, эй, успокойся, всё хорошо, давай я. Макс, увидев, как сильно я нервничаю, с готовностью берёт на себя заботу о том, чтобы я могла подготовиться ко сну. Она заботливо расстилает свежее бельё на кровати, открывает окна в комнате и помогает мне переодеться и лечь в постель. Её руки аккуратно подталкивают одеяло и поправляют подушку. — Постарайся поспать. Иоанн разрешил мне присутствовать на твоём крещении завтра, я буду рядом с тобой от начала до конца. Её рука сжимает мою ледяную ладонь в ободряющем жесте, и, честно говоря, я очень благодарна ей за это. — Спасибо, Макс, ты настоящий друг. Если мне удастся завтра сбежать отсюда, знай, что не Дарон, а ты была для меня единственным лучиком света в этом месте. Девушка печально улыбается и опускает взгляд в пол. За эти дни, проведённые на ранчо, мы стали не то чтобы лучшими друзьями, но друзьями точно. Хорошо это или плохо, но я начала доверять ей настолько, что даже перестала скрывать своё желание сбежать и открыто обсуждала с ней план побега. — Я всё ещё надеюсь, что завтра ты вернёшься на ранчо, и мы, как обычно, будем готовить ужин, слушая, как Альба со своим обычным ехидством рассказывает всем кто готов ее слушать, какие мы с тобой никудышные кухарки. Мы смеёмся так, что на глазах выступают слёзы. Но внезапно я начинаю ощущать то, чего не должна чувствовать, находясь в этом месте с этими людьми. Глупое сердце, перестань! В груди начинает щемить, в глазах щиплет, а в носу — жжёт. Это чувство тоски, напоминающее то, что я испытывала, когда подходил к концу летний отдых. Я уезжала от бабушки и дедушки, и на глазах у меня выступали слёзы, когда я прощалась со своей лучшей подругой с соседней улицы на целый год. Мы обменивались письмами, разговаривали по телефону и с нетерпением ждали летних каникул. Тупица! А Иоанн — милая бабушка, которая всегда готова испечь тебе пирожки с яблочной начинкой? Какая же я тупая! Возможно, это тоска по брату и тревога перед неизвестностью заставляют чувствовать меня то, чего нет. — Я настоятельно прошу тебя не совершать необдуманных поступков. Ещё никому не удавалось сбежать с обряда. По всему берегу озера расставлена вооружённая охрана, а переплыть его ты не сможешь — вода там ледяная, так как бьёт из родника. Меня снова охватывает дикая паника и я укутываюсь в одеяло, стараясь унять дрожь и восстановить дыхание. — Если честно, мне бы сейчас не помешала чашка вашего волшебного напитка. — Блажь? Ты серьёзно? Ну уж нет, ты и сама отлично справишься! Джен, тебя как будто на казнь отправляют! — А разве это не так? — Тебя ждёт не гибель, а возрождение. Прими это и успокойся. Я уже неоднократно обсуждала с тобой эту тему и хочу подчеркнуть ещё раз: тебя ожидает не конец, а новое начало. Выдохни. — Если мне не удастся сбежать, то придётся принять неизбежное, смириться с поражением. Я делаю глубокий вдох, разум начинает рисовать ужасные картины моего неудавшегося побега. В моём воображении появляются образы: белые волки преследуют меня в лесу и разрывают на части, вооружённые солдаты Иоанна окружают меня, и я буквально начинаю чувствовать, как пули пронзают моё тело. В ужасе я мотаю головой, пытаясь избавиться от этих ужасных мыслей. Всё будет хорошо, нужно только попытаться. — Попытайся сосредоточиться на чём-то приятном, чтобы быстрее заснуть. Спокойной ночи, Дженнифер. Пусть тебе приснятся только хорошие сны. Девушка выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я поворачиваюсь на бок, закрываю глаза и представляю, как я дома, за завтраком. Отец и брат смеются над подгоревшей овсянкой, а я и Клэр сидим за журнальным столиком и выбираем одежду для её малыша. Мне так хорошо и тепло, что сон накрывает меня подобно невесомой вуали, и я засыпаю с улыбкой на лице. — Эй, эй! Просыпайся! Просыпайся, иначе тебе придётся туго! Незнакомый голос звучит резко и настойчиво, словно говоривший со мной уже потерял терпение. Я вздрагиваю, как от удара, и резко сажусь на кровати. В одно мгновение сон рассеивается, оставляя после себя сладостное, обволакивающее ощущение, бесцеремонно прерванное человеком, который доселе мне не был известен. — Ты кто? Где Макс? — я тупо смотрю на незнакомку, пытаясь сфокусировать свой взгляд на ней. В комнате ещё темно, но в окне уже виднеется частица розоватого неба, предрекающий скорый рассвет. — Я Анна, меня попросили разбудить тебя. Ты очень крепко спишь. Давай, пошевеливайся. — Который час? — Почти половина четвёртого, через двадцать минут все должны быть по машинам. Мне с трудом удаётся встать с кровати. Тело словно налито свинцом, и каждый мускул протестует против движения. Глаза открываются с трудом, как будто их засыпало песком, а в голове пульсирует тупая боль. Во рту сухо, как в пустыне, язык прилипает к нёбу. Преодолевая непреодолимое желание всё бросить и снова лечь спать до обеда, я заставляю себя встать. Но даже это простое действие кажется мне непосильным. За окном темно и холодно, и это только усиливает моё желание вернуться в тёплую постель. Я всегда любила спать больше, чем жить. Это была моя естественная потребность, мой способ справляться с трудностями. Но раньше подъёмы были для меня лишь временной пыткой, которую я терпела ради достижения своих целей. А сегодня… Сегодня это настоящий кошмар. Венцом этого отвратительного утра, которое я когда-либо переживала, является неумолкающая девица, чьи слова лишь усугубляют нарастающую боль в моей голове. — Что ты делаешь?! — Собираюсь, ты же сама сказала. Если хочешь, могу пойти в одних трусах, мне всё равно. Я с досадой бросаю на пол свои старые джинсы и рубашку и со всем сарказмом, который смог проснуться во мне в это время суток, смотрю на девушку. — Разве можно так поступать? Это же такой замечательный и восхитительный обряд, а ты собираешься пойти на него в таком виде? Я с возмущением наблюдаю, как Анна роется в моём гардеробе, разбрасывая мои немногочисленные вещи по кровати. Мне не то чтобы неприятно, но очень хочется запереть её в шкафу, как надоедливого джинна в лампе. — Вот, надевай. Девушка протягивает мне какую-то белую тряпицу, которая при моём детальном рассмотрении оказывается тонкой белой сорочкой длинной примерно до колена. — Это мне нужно надеть сейчас? На голое тело? — Можешь надеть её поверх…куртки. Но не забудь про колготки! Вот стерва! При купании в ледяной воде мои соски поприветствуют весь окружающий мир и всех присутствующих, а после разговоров Макс о распутстве, царящем здесь, мне совсем не хочется лишний раз показывать, что я женщина, и я предусмотрительно надеваю под свой единственный лифчик. Те, что сшили для меня снова, оказались слишком большими. Однако я, разумеется, не стала сообщать об этом кому бы то ни было, опасаясь навлечь на себя немилость Иоанна, которая,как правило, по обыкновению заканчивается для меня чем-то болезненным. — Наконец-то, копуша, идём. Меня бесцеремонно вытаскивают из комнаты, да так быстро, что я едва успеваю накинуть на себя рубашку. К сожалению, в доме не витает запах кофе и свежеиспечённых булочек, я даже сомневаюсь в том, что меня покормят. Хотя я настолько нервничаю, что меня начинает тошнить даже от воздуха. Анна ведёт меня вниз, мы спускаемся с лестницы на первый этаж, проходим мимо кухни и выходим во двор. Глазами я везде пытаюсь разглядеть Макс и Дарона, но всюду мелькают ненужные лица. Во дворе уже собралось немало людей, и почти у всех в руках ружья и факела. Атмосфера была напряжённой, воздух будто пропитан страхом. У ворот ранчо стояли около пятнадцати человек — мужчин и женщин. Их вид вызывает ужас. Многие, как и я, дрожат от страха. Одежда на всех в крови, разорванная и грязная. На открытых участках кожи некоторых из них виднеются свежие раны, похожие на мои. Один из мужчин был особенно изуродован: на его лбу, покрытом запёкшейся кровью, вырезана какая-то надпись, которую я не могу разобрать. Лица людей были искажены отчаянием или болью. Глаза горели лихорадочным блеском, а движения были резкими и дёргаными. Некоторые женщины, невзирая на следы грязи и крови, пытаются привести свой облик в надлежащий вид, но их старания тщетны. И весь этот ужас смог сотворить только один человек?! Мужчины, стоявшие с оружием в руках, время от времени переговаривались шёпотом. Один из них, высокий и мускулистый, с длинными тёмными волосами, обратился к нам: — Анна, отведи её к машине. Креститель сейчас подойдёт. — Почему она не может поехать с остальными? — в голосе девушки звучит недовольство, будто бы ей не нравится «особое» отношение ко мне. Честно, я и сама этому не рада. Если бы я ехала со всеми остальными, мы могли бы придумать, как нам попытаться сбежать вместе. Одна голова хорошо, а несколько — лучше. Моя голова никогда не была источником гениальных идей, которые гарантированно приводили бы к успеху. Хотя, наверное, меня бы восприняли иначе, потому как моя белоснежная сорочка уж очень сильно контрастировала с их окровавленным и рваным тряпьём. — Так нужно. Анна, иди. Я не смогла сдержать улыбку, когда услышала, как большой бородач резко осадил мою любопытную спутницу, а она недовольно хмыкнула. — Кажется, я знаю, почему ты поедешь отдельно. — Попробуй удивить меня. Мы подходим к большой чёрной машине, марку которой я не знаю, но выглядит она очень впечатляюще. — Иоанн опасается, что ты сбежишь к своим друзьям из сопротивления, поэтому тебя будут везти в кандалах, чтобы ты не смогла «потеряться» по дороге. — Тогда будь со мной поприветливее. Если я вдруг «потеряюсь», то смогу найти тебя с целой толпой своих вооружённых до зубов друзей, которые наверняка будут обращаться с тобой лучше, чем ты со мной. Наше молчаливое противостояние взглядами прерывается голосами Иоанна и Яфета, приближающихся к нам. Анна мгновенно замирает как вкопанная, а через секунду уже несётся через весь двор обратно в дом. — Стой! Стой! Подожди! Не уходи! Вот чёрт! Мне очень хочется последовать за ней в дом и укрыться одеялом с головой. Но это лишь детские фантазии, а реальность, полная страха и ужаса, здесь, рядом со мной. Иоанн останавливается передо мной, его пронзительный взгляд словно приковывает меня к месту. Я чувствую, как всё внутри сжимается, словно маленькая изюминка, а сердце начинает бешено колотиться в груди. Я ощущаю себя такой маленькой и беспомощной, словно пойманная бабочка в его руках, которую вот — вот пронзят насквозь иглой и навсегда посадят под стекло. Эта нелепая сорочка, в которую я одета, теперь кажется мне не просто одеждой, а символом моего унижения и безысходности. Я стою перед ним, осознавая своё незавидное положение, и в глазах Иоанна вижу отражение своего страха и поражения. — Доброе утро, Дженнифер? — Доброе ли? Я чувствую, как по моему телу пробегает дрожь, когда я осознаю, что человек, ответственный за большинство шрамов на моём теле, снова находится рядом со мной. — Я счастлив за возможность видеть и слышать тебя, и это утро становится для меня поистине радостным. Если бы я не испытывала такого страха перед ним, то непременно бы рассмеялась ему в лицо и дала бы множество советов и рекомендаций, как ему лучше поступить со своей радостью. Но так как передо мной стоял человек сумасшедший и особо опасный, я предпочту промолчать. Молчание — золото. В моем случае молчание — вопрос жизни и смерти. Джон прекрасно осознаёт это, и его красивое лицо озаряет довольная улыбка. Его рука нежно касается небольшого шрама на моей щеке, оставленного ножом девушки, в которую я выстрелила в ночь нападения. Я невольно отшатываюсь назад, почувствовав его прикосновение. Однако мужчина не сдаётся и лишь усиливает давление на мою щёку. — Меня очень радует, как ты ведёшь себя после исповеди. Признаться, я ожидал, что как только ты окрепнешь, сразу же попытаешься сбежать. Я даже некоторое время тайком наблюдал за тобой, думая, что твоё смирение — лишь маска. Но теперь я вижу, что это не так. Ты действительно изменилась. Это приносит мне огромное облегчение. Я едва не прокусываю себе язык, чтобы не сказать Иоанну в красках и с подробностями, куда ему следует засунуть свое облегчение. — Я счастлива, что ты счастлив. — Прекрасно! — глаза мужчины блеснули в утреннем полумраке, — Очень скоро ты станешь частью нашей семьи, дорогая Дженнифер. Пожалуйста, не дай мне повода усомниться в твоей преданности ей. «Если ты не послушаешься, в следующий раз тебя вынесут из моего бункера ногами вперёд», — проносится у меня в голове, и я с трудом проглатываю образовавшийся в горле комок.       Мы в пути уже около двадцати минут. В салоне автомобиля Иоанна тепло и чисто, а запах приятный. За окном открываются живописные виды, которые только начинают просыпаться, раскрывая свою красоту. Солнце ещё не поднялось высоко, и его мягкие лучи нежно касаются деревьев, окрашивая их в тёплые золотистые тона. Иоанн уверенно ведёт машину, его спокойствие и сосредоточенность создают ощущение безопасности. Но, конечно, только не для меня. Мы едем по узким извилистым дорогам, окружённым густыми лесами и полями, покрытыми лёгкой дымкой утреннего тумана. Время от времени на горизонте появляются первые признаки жизни: фермерские дома, животные, пасущиеся на лугах. Я вижу в зеркале заднего вида, как Иоанн улыбается, замечая мой интерес к окружающему миру, и я тут же отвожу взгляд. Засмотревшись на красоту природы, я на мгновение забываю о настоящем и о том, что за ним последует. Я нервно хрущу суставами пальцев, хаотично прокручивая в голове возможные пути бегства. Автомобиль движется на небольшой скорости, и я делаю попытку аккуратно открыть дверцу машины, но Иоанн, конечно же, предусмотрел это. Он заблокировал дверь. Я слышу, как он тихо посмеивается с переднего сиденья, наслаждаясь моим разочарованием. — Куда-то собралась? — в его голосе звучит лёгкая ирония. — Я просто хотела открыть окно, — отвечаю я, стараясь не показать раздражения. — Мне душно. — В машине достаточно воздуха, — говорит он, и его тон становится серьёзным. — Скоро приедем. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, где мы находимся. Эти места мне явно не знакомы или были знакомы до того, как я очень «удачно» ударилась головой. Похоже, мы находимся у истоков реки Хенбейн, а точнее — на границе владений Веры. По мере приближения к месту назначения я ощущаю нарастающую панику. Впереди я вижу большое скопление белых пикапов, припаркованных на берегу реки, и множество людей, собравшихся там. Сердце начинает биться быстрее, когда я замечаю, что многие из них держат в руках оружие. «Отсюда ещё никто никогда не сбегал», — проносится у меня в голове слова Макс, и я как усмехается Иоанн, видимо прочитав мои мысли. Машина плавно останавливается рядом с пикапами, и я перестаю дышать, когда замечаю, как неподалёку останавливается уже до боли зелёный мне внедорожник. Иоанн с завидной грацией выходит из автомобиля, с такой же лёгкостью снимает свой тренч и небрежно бросает его на заднее сиденье, чуть не попав в меня. В нос сразу же ударяет тяжёлый аромат его парфюма с древесными нотками, который вызывает у меня смешанные чувства. Этот запах, словно густой туман, окутывает меня, мешая свободно дышать. Его плащ лежит рядом, словно хищник, готовый к прыжку. Его холодные и гладкие складки едва касаются моей обнажённой кожи ног. Я неловко отодвигаю плащ по дальше от себя, с опаской будто бы он может вдруг ожить и напасть на меня. Иоанн не торопится выпускать меня из машины. Он стоит рядом, о чем-то переговариваясь со своими людьми. А я, как завороженная, смотрю на ключи, оставленные им в замке зажигания. Они покачиваются из стороны в сторону, словно приглашая меня. В голове мелькает мысль: «А что, если попытаться?» Но страх перед вооруженными людьми, стоящими рядом, сильнее. Некоторые мужчины, чьи силуэты выделяются на фоне восходящего солнца, держат в руках внушительные охотничьи ножи, сверкающие в утренних лучах. Это вызывает у меня ещё больше сомнений в том, что я смогу сбежать. Да будь всё трижды неладно! Таким ножом можно с лёгкостью убить взрослого кабана, а со мной и подавно расправятся, как с зубочисткой. Нож — оружие более страшное, чем пуля. Мне уже доводилось видеть, как один из их лидеров владеет ножом. Его навыки применения этого оружия были более изощрёнными, чем просто взять и проколоть кому-то брюхо. Иоанн оборачивается и ловит мой взгляд. Его глаза сверкают холодным блеском, а губы растягиваются в хищной улыбке. Он знает, что я напугана, и наслаждается этим. Я отвожу глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от ненависти. Наконец, он открывает дверь и протягивает мне руку. Я несколько секунд колеблюсь, раздумывая, стоит ли в данный момент показывать своё пренебрежение к нему. Но в конце концов, предусмотрительно беру его руку, ощущая его холодные пальцы на своей коже. Он помогает мне выйти из машины, и я чувствую себя так, будто только что вышла из клетки. — Макс сказала, что ты разрешил ей присутствовать на моем крещении? Иоанн достает из машины книгу в бело — золотистом переплёте, листает ее, останавливаясь, видимо, на нужном месте, и зажимает кончик страницы, помечая нужную. — Видишь ли, на ранчо возникли неотложные дела, которые требуют дополнительных рук. Мне пришлось оставить Макс дома. Разве присутствие твоего брата рядом будет тебе недостаточно? — Он уже давно перестал быть моим братом, разве не так? — мой голос звучит холодно и отстранено, словно я говорю о чем-то совершенно незначительном. Но внутри меня бушует буря эмоций: гнев, обида, горечь, я буквально чувствую этот вкус во рту. Иоанн усмехается, его глаза вспыхивают холодным блеском. Он подает знак своим людям, и я вижу, как за моей спиной вырастает огромная тень. Это вооруженный мужчина, размером примерно с двухстворчатый шкаф. Боже, они серьёзно? Чтобы справиться со мной, достаточно было поставить рядом вооружённого самодельной рогаткой щуплого подростка. Мне достаточно лишь одного кивка головы мужчины , чтобы я, не мешкая, последовала за Иоанном. Я не хочу подчиняться, не хочу идти туда, не хочу быть среди них, не хочу быть одной из них. Но выбора нет. Я знаю, что если не подчинюсь сейчас, то случится что-то ужасное. Меня подводят к группе людей, которые выглядят как тени. Их лица искажены болью, а глаза горят отчаянием и страхом. На их телах виднеются следы жестоких пыток: глубокие порезы, кровоточащие раны и синяки, которые уже начали чернеть. У некоторых кожа вокруг ран вздулась и натянулась, словно тонкая бумага, готовая лопнуть в любой момент. Я ловлю на себе взгляд одной из стоящих рядом девушек. Чтобы избежать возможных вопросов о чистоте моего внешнего вида, я скидываю с себя рубашку, обнажив большую часть только начинающих заживать на моём теле всех семи «грехов». — После того как нас окунут в воду, всё наконец закончится? Нас оставят в покое?, — сказал дрожащий щуплый паренёк с растрёпанными чёрными волосами с ужасом озираясь по сторонам. Он был одет в изодранные джинсы и грязную футболку, на которой виднелись пятна крови. На его запястьях и лодыжках были видны следы от ремней , а на шее — синяки от верёвки. — Мечтай, ты станешь частью этой шизанутой семейки, — ответил бородатый мужчина в разорванной клетчатой рубашке, презрительно сплюнув на землю. Его лицо было покрыто щетиной, а глаза горят гневом . Он с ненавистью смотрел на семью Сидов, которые стояли в стороне, о чём-то переговариваясь между собой. — Молись, чтобы тебя не забрал к себе этот рыжий ублюдок, — добавил мужчина, скривив губы в злорадной усмешке, — Говорят, ему нравится смотреть, как таких, как ты, загоняют волки. Они будут рвать тебя на куски, а он будет наслаждаться каждой секундой этого зрелища. — Поаккуратнее, не убей нас своим оптимизмом раньше времени, — от его слов мне самой стало не по себе. В голове тут же замелькали картинки, как белоснежные волки рвут на части Дарона, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Нечего ждать от жизни чудес, мы в самой, мать твою, жопе, — мужчина оглядел меня с ног до головы и, неприятно хмыкнув, ехидно кивнул в сторону Иоанна, — Я думал, к сектантским прихвостням относятся более уважительно. — Лучше подумал бы, как нам всем дружно свалить отсюда, — у меня зуб на зуб не попадает, то ли от холода, то ли от страха, после того как замечаю, как радостно мне машет рукой Вера, и после того как вижу, как пренебрежительно скользит по нам взгляд Иакова. — Чего тут думать, оглянись, у этих уродов пушки даже в заднице припрятаны. — Хочешь сдаться? Мужчина делает шаг ближе ко мне, и в нос ударяет неприятный запах крови. — Не хочу подыхать, как подстреленная собака. Мы безмолвно созерцаем, как Иоанн медленно погружается в озеро по пояс. В утреннем тумане его фигура, держащая книгу в одной руке и воздевшая другую к небесам, представляется чем-то неземным. Он произносит молитву, и его голос, подобно эху, разносится в утренней тишине, заглушая даже пение птиц. Всё это кажется мне настолько невероятным, что я до боли сжимаю веки и считаю про себя, чтобы успокоиться. За моей спиной раздаётся едва уловимый плач. Обернувшись, я вижу девушку, которая стоит, обхватив руками свой заметно увеличившийся живот. На её ключицах, выступающих из-под тонкой кожи, заметны свежие порезы, кровь от которых пропитала её лёгкое летнее платье. Я думала, что, по крайней мере, дети, беременные женщины и старики находятся в безопасности. Однако, похоже, все нравственные устои давно утрачены в этом месте. Интересно, а нерождённый ребёнок тоже считается грешником? И что на это скажет на это наш безумный инквизитор? Возможно, он считает, что даже такие невинные души обречены на вечные муки? Я бы на его месте задумалась о своей собственной душе, скорее о том, что от неё осталось. — Послушай, я знаю, что это может показаться странным, но в сегодняшнем обряде нет ничего страшного. Мне говорили, что нас просто окунут в воду три раза, и на этом всё закончится. Никакой боли больше не будет. Слегка наклонившись к девушке, я с опаской и щемящей жалостью в груди приблизилась к её хрупкой фигуре, осторожно положив ладонь на её дрожащее от рыданий плечо. Девушка подняла на меня заплаканное лицо, и я ощутила, как мое сердце сжалось от невыносимой боли. Её глаза, полные отчаяния и страха, смотрели прямо в душу, заставляя меня самой чуть не разрыдаться. Мне хотелось кричать от безысходности и несправедливости, которые обрушились на эту хрупкую юную жизнь. Она была такой молодой, точно младше меня, может быть, ей едва исполнилось восемнадцать. Её большой живот, уже начавший округляться, казался слишком большим для её хрупкого тела. А свежие раны на груди, словно кровавые метки, кричали о том, что она пережила нечто ужасное. Я не могла отвести взгляд, чувствуя, как меня захватывает волна бессильной ярости и сострадания. — Я беспокоюсь не за себя, а за малыша, — шепчет она, дрожащим голосом. — С ним всё будет хорошо. Вот, возьми, — я протягиваю ей свою рубашку, понимая, что это единственное, чем я могу помочь, — Утром вода холодная, надень сразу после завершения обряда. Если тебя отправят к Иоанну, я познакомлю тебя со своей подругой, она очень добрая и в прошлом была медсестрой. Мужчина в клетчатой рубашке, который всё это время с интересом слушал наш разговор, с любопытством поглядывал на её живот. — Ты думаешь, этих ублюдков остановит, что баба на сносях ? — он усмехается, его голос был наполнен сарказмом, — Уверен, её отправят к Вере, чтобы она варила блажь. С таким животом от неё на полях или в горах толку, как от козла молока. — Я уверена, что для тебя найдётся место в любом из районов Сидов, — я слегка дрожу от холода и волнения, но с радостью замечаю, как девушка кутается в мою рубашку. — Однако я вижу, что ты уже нашла своё место, — мужчина неприятно усмехается, прищурив карие глаза. — О чём ты говоришь, болтун? — О том, что ты не выглядишь так, будто неделю провела в бункере этого урода или в клетке его старшего брата. Ты говоришь слишком чётко и внятно, значит, с мозгами у тебя всё в порядке и блажью тебя не поили. Кто из братьев приютил тебя? Я сразу это заметил, как только увидел тебя в твоём белом платьице, — к тебе относятся весьма по-особому. — А то, что не скрыто платьем, тебя не смущает, кретин? Мужчина отрицательно качает головой, продолжая хитро смотреть на меня. — Нисколько, с тобой обошлись более милосерднее, чем с каждым из нас. Твои порезы похожи на царапины моей старой кошки. Посмотри-ка ты лучше на Эрла. Эй, Эрл? — мужчина повернул голову в сторону и позвал стоящего к нам спиной человека. Человек, обернувшийся к нам, оказался тем самым, кому Иоанн оставил свой «автограф» на лбу. — Ну как тебе? — Почему Иоанн изрезал его лицо? Я не могу оторвать взгляда от изуродованного человека. Кожа на его лице была натянута так, что каждый мускул и вена выделялись, создавая впечатление, что воспалённая рана вот— вот лопнет. Лицо пересекает глубокий рубец, оставленный острым ножом Иоанна. Кровь засохла, образуя корку, которая местами начала отслаиваться, обнажая воспалённую и опухшую плоть. Взгляд его был пустым, равнодушным, словно он уже смирился со своей участью, и урок Иоанна не прошел для него даром. — Он попытался перегрызть глотку младшему Сиду в момент исповеди, — с горечью в голосе ответил мой новый знакомый, снова оборачиваясь на обезображенного, — И, черт возьми, у него почти получилось.

***

      Семья Сидов в полном составе стояла немного поодаль от всех. Лишь Иоанн продолжал стоять по пояс в воде, громко дочитывая молитву, вероятно, написанную самим Иосифом, потому что в ней слишком часто упоминались скорый конец света и врата Эдема. Отец Иосиф стоял на берегу, закрыв глаза и размеренно перебирая в руках кожаный ремешок. Его губы беззвучно шевелились в такт голосу брата. Не в силах сдержать свое любопытство, я повернулась на 180° градусов, желая рассмотреть Веру и Иакова. Их было нетрудно не заметить. Вера, словно лесная нимфа, кружилась в вымышленном танце, подобно фее, держась кончиками пальцев за края белоснежного платья. Её босые ноги блестели от утренней росы, а светлые волосы в лучах утреннего солнца сверкали, будто нимб над головой. Её движения были плавными и грациозными, словно она танцевала на облаках. Я заметила, как она слегка наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. И вот мои глаза наконец-то отыскали его. Он сидел на поваленном дереве, широко расставив ноги и упираясь об них локтями. Его лицо снова не выражало никаких эмоций, лишь абсолютную всепоглощающую скуку. Словно бы его приковали к этому месту, и он был вынужден терпеть все происходящее вокруг. Иаков смотрел не на озеро, не на Иоанна, его взгляд был устремлён за пределы этого места, глубже, словно его мысли были где-то далеко от всех нас. Я слышала, как шептались и молились мои товарищи по несчастью, прося всех богов не попасть в руки Иакова и не закончить этот странный день в одной из его клеток. Казалось, что он слышит их мольбы, так как спустя какое-то время он все так же лениво и без интереса повернул голову в нашу сторону, глядя на нас пустыми глазами, словно на стадо беспомощных овец, которых ведут на убой. Я выдержала этот взгляд всего несколько секунд, и мне захотелось провалиться на самое дно этого злосчастного озера, лишь бы не видеть на себе этот пустой, ничего не выражающий взгляд мертвого внутри человека. Иоанн наконец закончил молитву, захлопнув книгу с громким, почти священным звуком, который эхом разнёсся по озеру. Его пальцы, словно тонкие ветви древнего дерева, легко коснулись обложки, прежде чем он медленно поднял её над головой. Когда Иоанн захлопнул книгу, в воздухе повисла тишина, словно сам мир затаил дыхание. Его тёмные, почти чёрные волосы, слегка развеваемые лёгким ветерком, обрамляли лицо, которое могло бы принадлежать ангелу, если бы его носитель не был самым настоящим дьяволом. Он стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из мрамора. На мгновение он замер, словно ожидая ответа от невидимых сил. Затем, медленно, но с уверенностью, он опустил руки, и его плечи расслабились. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие свежим воздухом, и выдохнул, как будто сбрасывая с себя невидимый груз. Его лицо озарилось мягкой улыбкой, от которой у меня и остальных пленных вырвался судорожный вздох. — Отец? — Можешь начинать, Иоанн. Внезапно пленники, которые до этого момента сохраняли молчание и покорность, словно сошли с ума. Те, кто не был сильно измучен пытками Иоанна, попытались атаковать вооружённую охрану. Раздались оглушительные выстрелы, женские крики и яростная ругань, которую издавал мой знакомый. — Кретины, вашу мать! Да чтоб вас всех! Это было не по плану! — У тебя был план? Прижимая к себе дрожащую от страха беременную девушку, я пыталась услышать сквозь звуки борьбы, исход которой был очевиден, хоть что-то осмысленное. — Был, но теперь он у сектантов в заднице! Сейчас нас перестреляют, как зайцев, и здравствуй, долгожданный Эдем. — Это бесполезно, нас всё равно всех убьют! Даймон! Стой! — за нашими спинами раздался громкий женский крик, перекрывая звуки выстрелов. Я резко оборачиваюсь на этот отчаянный возглас и вижу , как среди густых крон деревьев мелькнула тёмная фигура. В её руках блеснул пистолет, и в следующую секунду прогремел выстрел. Паренёк с растрёпанными чёрными волосами, который только что попытался скрыться в лесу, замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Он сделал несколько неуверенных шагов назад, а затем рухнул на колени, хватаясь за грудь. Его лицо исказила гримаса боли, он упал навзничь, оставив за собой кровавый след на зелёной траве. Время словно замедлилось. Звуки выстрелов стихли, и наступила оглушительная тишина, которую нарушал только треск веток под ногами. Я не могла оторвать глаз от неподвижного тела парня, которое лежало в нескольких метрах от нас. Его глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение ужаса и недоумения. — Даймон! — снова прозвучал женский голос, но на этот раз в нём было больше отчаяния, чем надежды. Это был крик, который разрывал сердце. Я видела, как девушка, стоявшая неподалёку, бросилась к телу парня. Она упала на колени рядом с ним, её руки дрожали, когда она попыталась прикоснуться к нему. — Нет, нет, нет… — её голос срывался на рыдания. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Это было настолько чудовищное зрелище, что если мне суждено остаться в живых и выбраться отсюда, то мне придётся провести остаток своих дней, посещая психотерапевта, дабы стереть из своей памяти всё, что я здесь увидела. — Он был её братом, — произнёс мужчина рядом с нами. Его лицо побледнело, тёмная щетина на его щеках начала ярко контрастировать с обезкровленным лицом,— Я же говорил, что нас перестреляют. И вот, словно призраки, рядом с девушкой появились две зловещие фигуры сектантов. Они медленно, но неумолимо приближались к девушке, которая сидела на холодной земле и безутешно рыдая над телом своего брата. Они взяли её под руки и повели к мрачному озеру, чьи тёмные воды отражали лишь их зловещие силуэты и бледное, искажённое горем лицо девушки. — Пожалуйста, будьте милосердны, позвольте ей хоть немного придти в себя, — умоляюще произнесла пожилая женщина, стараясь защитить девушку. В этот момент один из бородачей с силой ударил её прикладом по плечу. Она упала на колени, не в силах сдержать крик боли, который эхом разнёсся по лесу, вызывая новую волну дикого ужаса у каждого, кто его услышал. — Я помню, кто-то говорил мне, что вступление в новую семью происходит добровольно?,— сказал мужчина с иронией. — Не сопротивляйтесь! Если мы сделаем то, что они хотят, то с нами ничего не случится. Просто играйте свою роль, и у нас появится шанс выбраться отсюда. «Господи, сделай так, чтобы они меня услышали» Моё тело охватывает дрожь от страха за свою жизнь. Я повторяю про себя, как мантру: «Всё будет хорошо», будто это может помочь остановить этот кошмар. Сердце колотится в груди, как бешеное, а ладони стали липкими от пота. Я отчаянно пытаюсь найти хоть малейший признак того, что всё это лишь страшный сон. Но реальность оказалась слишком жестокой. Девушка, которую я обнимала, замерла в моих руках, словно ледяная статуя. Её тело не двигалось, а дыхание было прерывистым и хриплым. Я чувствовала, как её страх передаётся мне, будто невидимые нити связывают нас в этом мгновении ужаса. — Твои слова да Богу в уши, — сказал мужчина, однако не успел он закончить фразу, как его бесцеремонно толкнули прикладом в спину. Толчок сопровождался кивком головы, словно призывая его не отвлекаться на пустые разговоры, а сосредоточиться на том, что происходит у озёра где Иоанн, уже державший девушку за руки, начал медленно опускать её в ледяную воду. — Мы должны освободиться от прошлого. Мы должны осознать свои ошибки и исправить их. Только так мы сможем предстать перед Богом и войти в райский сад. Голос Ионы прерывается громким бульканьем, словно воздух вырывается из глубины озера. Его стальные «объятия» крепко сжимают девушку, не давая ей ни малейшего шанса вырваться. Она отчаянно борется, её руки и ноги мелькают в воде, но всё тщетно. Её голова снова появляется над поверхностью, её глаза широко раскрыты от ужаса и нехватки воздуха. Она делает судорожный вдох, её грудь поднимается, но затем вода снова затягивает её, погружая в свою холодную, безмолвную глубину. — Мы все должны очиститься! Мы должны заглянуть в свою душу и увидеть, как она окутана мраком. Руки девушки, словно сухие, корявые ветви старого дерева, с нечеловеческой силой пытаются выцарапать глаза Иоанну. Её ногти, острые, как бритвы, впиваются в его кожу, оставляя глубокие борозды. Однако с каждой секундой, проведённой под водой, её движения становились всё медленнее и неувереннее. Вода, густая и вязкая, словно живое существо, обволакивала её тело, замедляя все её действия. Сопротивление угасало, словно последние искры затухающего костра, и вот уже её пальцы безвольно скользят по лицу Иоанна, не находя опоры. — Вот она — сила слова «да»! Сила, которая смоет ваши грехи и освободит вас! — Псих долбаный! — мужчина рядом со мной нервно хватает ртом воздух, не отрывая взгляда от озера, — Не ожидал, что такое скажу, но, кажется, ещё чуть-чуть, и у меня произойдёт непроизвольное мочеиспускание. — Сможешь вырваться? Ты же крупнее его, у тебя есть шанс.. — Да? Что ты предлагаешь? Утопить его? Идея так себе, скажем прямо, сестрёнка, идея — дерьмо собачье, у тебя больше шанса укусить его за хер под водой, чем у меня взять всю ситуацию под свой контроль. Даже если у меня получится, через секунду я буду уже на том свете с её братом. Я надеюсь, ты заметила, что члены клуба «Эдем» принесли с собой оружие не просто так? — Сам кусай, кретин. Ты не видишь? Он же нарочно топит её! Где вероятность, что он не сделает тоже самое с тобой? Мужчина не позволяет мне закончить, его карие глаза внимательно изучают девушку, скрывающуюся за фигурой Иоанна. — Вот чёрт! Ты глянь?! В воде блажь! Я резко поворачиваюсь к озеру настолько быстро, что слышу, как мои позвонки хрустят, словно протестуя против внезапного движения. В этот момент вода становится особенно тёмной и непроницаемой, словно сама тьма, окутанная густым туманом, отражает наш нарастающий страх. В воздухе витает сырость, которая проникает в лёгкие, вызывая дрожь. Запах водорослей и тины усиливается, смешиваясь с нотками гнили, что, конечно же, не добавляет оптимизма нашему положению. Иоанн стоит на берегу, держа мокрую с ног до головы девушку за талию. Её волосы, как темные водоросли, прилипают к лицу, а глаза кажутся пустыми, словно они утратили всю жизнь. Её платье, когда-то яркое и красивое, теперь превратилось в лохмотья, покрывающие её тело как мрачный саван. Его люди, вооружённые до зубов, стоят на берегу, как каменные изваяния, готовые разорвать любого, кто осмелится нарушить обряд крещения. Их лица искажены холодной решимостью, они кажутся мне верными псами, готовыми отдать свою жизнь за хозяина, как и говорил мне когда-то Иаков. Все мои тщательно продуманные планы, которые я неделями вынашивала в голове и лелеяла в сердце, рассыпались в прах в одно мгновение. Это было не просто разочарование — это был удар под дых, который лишил меня надежды. Я чувствовала, как рушатся мои мечты, как ускользает свобода, к которой я так стремилась. Иоанн бережно держит девушку над водой, осторожно убирает с её лица мокрые, слипшиеся волосы. Она больше не кричит, не пытается его задушить или проклинать всё вокруг. Она стала лишь тенью, призраком прежнего человека. Её глаза, ещё недавно полные ужаса и боли, теперь смотрят в пустоту, словно душа уже давно покинула тело. Сколько же этой дряни они влили в озеро, чтобы так жестоко и мгновенно превратить человека в бездушное существо? — Ты в безопасности, — тихо говорит Иоанн, передавая её в руки своим людям. Она не отвечает, лишь слегка кивает, словно кукла, исполняющая волю своего хозяина. Я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на это зрелище.       Следующие пленники проходили крещение в той же манере. Когда, казалось, их конец был близок, Иоанн неожиданно вынимал их из воды, на поверхности которой они становились совершенно другими людьми. Будто всё их прошлое, настоящее и будущее остались в глубинах воды, делая их безвольными рабами секты. Их глаза утрачивали прежнюю ясность, они становились молчаливыми и покорными. Сектанты, окружавшие Иоанна, с благоговением наблюдали за каждым его движением, ожидая новых чудес, и с ликованием принимали в свои объятия новокрещенных. Наша троица — я, беременная девушка и Итан — выделялась среди остальных. Мы были последними, кто ещё не прошёл обряд крещения. Не знаю, было ли это простым совпадением или желанием Иоанна, но что-то мне подсказывает, что я буду последней, так сказать, «на десерт». — Постарайся не глотать воду, — даю напутствие Итану на последок, когда бородатый крупный мужик тычет в его спину оружием, двигая к берегу озера. Тех, кто принял крещение, не возвращают в автомобили. Я наблюдаю за тем, как Иаков, возвышаясь над всеми, обращает свой взор на пятерых молодых людей,стоящих перед ним.Они съёжились и дрожат, то ли от его взгляда, то ли от холода. Иаков, с его суровым, почти каменным лицом, напоминает древний монолит, нависший над ними. Его глаза, глубоко посаженные и пронзительные, словно сканируют их души. Он не просто смотрит, он оценивает. Его взгляд скользит по их худым телам, по дрожащим рукам, по сгорбленным спинам. Каждый его шаг, каждое движение заставляет их съеживаться, словно они пытаются спрятаться от его присутствия. — Я забираю этих троих и того, в рубашке, — наконец говорит Иаков, как всегда бесстрастно и безразлично. Его голос звучит словно из другой реальности, лишённый эмоций и глубины. — Его? Слишком уж он скользкий на вид, — один из его ближайших помощников, кивает и смотрит в сторону озера, где Иоанн начинает погружать Итана в воду. Я слышу, как мужчина делает глубокий вдох перед тем, как уйти под воду. Надеюсь, ему хватит воздуха, чтобы не наглотаться блажи. — Тем лучше, — продолжает Иаков, его взгляд устремляется к сектанту, — Он займёт твоё место, если ты продолжишь совать нос куда не следует. Светло — зелёные глаза Иакова угрожающе и лениво скользят по сектанту, который, почувствовав опасность, ускоряет шаг, быстро направляясь к берегу. Я быстро отвожу взгляд, чтобы не встретиться с его пугающей пустотой. В его глазах нет ничего, кроме холода и безразличия, словно он просто оболочка человека без души. Внезапно краем глаза я вижу, как к нам направляется Вера. Она приближается к нам, её шаги лёгкие, как у кошки, ступающей по мягкой траве. Её платье, словно сотканное из лунного света, колышется при каждом движении, а в руках она держит букет полевых цветов. — Зачем она идёт к нам? — шепчет девушка рядом со мной, сильнее кутаясь в мою рубашку и пытаясь спрятать свой живот. Вероятно, она ощутила то же самое, что и я: то есть, по обыкновению, ничего хорошего. Было ясно, что беременность девушки и её заметно округлившийся живот долго не удастся скрывать. Но мне хотелось не допустить, чтобы Вера забрала её в Хенбейн. По рассказам женщин, которые я слышала на кухне, в Хенбейне люди быстро теряют свою личность, превращаясь в безликих существ, в «ангелов» или, если говорить на более привычном языке, в зомби. — Не знаю, сиди спокойно, я буду говорить, — отвечаю я. — Главное, чтобы ты не попалась ей, иначе тебе и твоему ребёнку будет очень плохо. Когда Иоанн будет окунать тебя, вдохни как можно глубже, но ни в коем случае не глотай воду из озера! В ней что-то вроде их местного наркотика, ты потеряешь себя на несколько часов, а потом уже сама будешь хотеть этой дряни. — Откуда ты всё это знаешь? Сколько ты уже здесь? — Около месяца, может, больше. Как тебя зовут? — Лили. — Я Дженнифер. Помалкивай и сиди спокойно. Лили быстро кивает и сжимается, словно пытаясь спрятаться за моей спиной. Её руки дрожат, а на лице застывает выражение тревоги. Я чувствую, как её страх передаётся мне, и это только усиливает моё собственное беспокойство. Вера подходит ближе, её сладкий аромат цветов становится почти удушающим. Она улыбается, и её глаза сияют неподдельной добротой, но в этой доброте есть что-то неестественное, что-то, от чего по спине пробегает холодок. Её руки тянутся ко мне, и я инстинктивно отстраняюсь, но она словно не замечает этого. — Здравствуй, Дженнифер. Я так рада видеть тебя. Готова? Я делаю над собой усилие и обнимаю Веру в ответ, осторожно стараясь не соприкасаться телами, словно я обнимаю дрессированную пуму, чьи инстинкты могут внезапно проснуться и разорвать меня в клочья. — Не совсем. — Оу, я понимаю. Переход в новую жизнь всегда так волнителен. Каждый раз, находясь на обряде крещения, я словно испытываю всё то же самое на себе. Прекрасное чувство. Ты уже решила, где будешь жить? — Не думаю, что у меня есть выбор. Иоанн сказал, что пока я останусь жить на ранчо, а дальше будет видно. Девушка грустно вздыхает, дотрагиваясь своей рукой до моих волос и заправляя их за ухо. — Я понимаю, ты хотела бы отправиться вместе с братом в Уайттейл. Честно говоря, я попросила Отца отдать тебя мне, мы бы так замечательно поладили, но, к сожалению... А это кто у нас? Вера обращает свой взор на Лили, которая всё ещё прячется за моей спиной, и её улыбка становится шире. Она наклоняется, чтобы лучше рассмотреть девушку, и Лили невольно отшатывается, крепче прижимаясь ко мне. — Ох милая, ты ждёшь дитя, — говорит Вера, и в её голосе слышится игривость, — Дженнифер, ты ведь не против, если я с ней познакомлюсь? От её слов по моему телу пробегает дрожь. Я понимаю, что Вера может представлять опасность. Кто знает, что может прийти ей в голову? Они же психи! — Не пугай её, она очень боится. Вера кивает, но в её глазах появляется странный блеск. Она выпрямляется и делает шаг назад. — О, не беспокойся, Дженнифер. Я всегда была добра к тем, кто приходил в нашу общину. Мы поможем ей освоиться, правда? Лили молчит, её взгляд мечется между мной и Верой. Она явно не знает, как реагировать. Я беру её за руку, пытаясь дать ей понять, что она в безопасности. — Вера, — говорю я, стараясь не выдавать своего страха, — Спасибо. Я помогу ей освоиться, если Иоанн позволит оставить её у себя. Вера вздыхает и кивает. — Понимаю. Но помни, что я всегда готова помочь. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся обращаться ко мне. Мы же подруги? Она улыбается ещё раз, и её глаза на мгновение кажутся почти гипнотическими. Мне с трудом удаётся контролировать свои эмоции и не высказать Вере всё, что я думаю о таких «подругах». Раньше мне как-то удавалось избегать общения с людьми, которым действительно была необходима помощь специалиста в области психического здоровья. Но теперь я живу с одним из таких людей, испытываю чувства к одному из них, принимаю помощь от одного из них и дружу с одной из них. — Ну конечно подруги. На лице Веры появляется довольная улыбка, она разворачивается и уходит, бросив напоследок: — Как жаль, что братьям вечно достаётся всё самое интересное. Я смотрю ей вслед, чувствуя, как от сказанных ею слов мне становится не по себе. Они говорят о похищенных людях как об игрушках, подаренных им для их безумных игр.       Как я и думала, меня оставляют напоследок. Я стою одна на берегу, словно тополь на Плющихе, в этой ужасной белой сорочке, которую хочется сорвать с себя и втоптать в грязь. Я обхватываю себя руками, с тревогой наблюдая, как Иоанн осторожно поддерживает Лили на руках, медленно опуская её в прохладную воду. Девушка, казалось, не замечает ничего вокруг, её глаза закрыты, а маленькое тельце безвольно повисло в руках Иоанна. — Привет, сделай лицо попроще, тебя будто вот — вот стошнит, — произнёс знакомый голос за спиной. Я резко оборачиваюсь и вижу своего брата, который стоит прямо передо мной. Дарон очень изменился. За то время, что мы мельком виделись с ним издалека, он словно стал основной частью новой семьи. Его борода отросла так, что кончики достигали середины груди, придавая ему немного дикий вид. Волосы, которые раньше были аккуратно подстрижены, теперь были взъерошены, словно он только что вернулся из леса после долгого путешествия. На открытых участках кожи рук, которые виднелись из-под закатанных рукавов рубашки, были новые татуировки, переплетающиеся с витиеватыми узорами, напоминающими древние руны или символы. Эти татуировки придавали его облику загадочность и, возможно, даже некоторую воинственность. В общем и целом, придавали ему вид странного, больного ублюдка. — Какого чёрта, Дарон? Ты избегал меня несколько недель, а теперь, перед отъездом в этот чёртов Уайттейл, появляешься передо мной и говоришь «привет»? — мой голос дрожит от ярости и обиды. Я чувствую, как внутри меня всё кипит. — Решил попрощаться, теперь увидимся только на празднике, а дальше как получится, — его голос звучит так холодно и безразлично, что не произвольно дёргаюсь всем телом от возникших на коже мурашек У меня защемило в груди, глаза начало щипать, а в горле неприятно запершило. Но обида от предательства была сильнее. Она разрывает меня изнутри, как острый нож. Я не могу поверить, что он вот так просто решил исчезнуть из моей жизни. — Неужели ты думаешь, что я буду рыдать и бросаться в твои объятия? Ты чёртов предатель, Дарон, катись отсюда! Мне нет дела до тех, кто меня предал. Из-за тебя я вынуждена находиться на этом чёртовом шабаше. Брат глубоко вздохнул и поднял на меня взгляд, от которого я невольно делаю шаг назад. Этот мужчина будто бы больше не был моим братом, их схожесть была только внешне, и то постепенно она растворялась в этом диковатом облике. — Я знал, что лучше было бы уехать, не попрощавшись. Ты не понимаешь, не хочешь понять. Тебе не помогла даже исповедь. Ты безнадёжна. — Вали к ноге хозяина, Дарон. Кто знает, может, за хорошую работу тебя наградят костью? Я замираю, не успев договорить. Дуло охотничьего ружья, направленное мне в лицо, словно парализует меня, заставляя сердце биться в безумном ритме. Звук щелчка затвора кажется оглушительным, и беспощадный голос брата пронзает тишину: — Твоя очередь, сестра. Его слова звучат как приговор, вынесенный без суда и следствия. Тёмные, как ночь, глаза брата не мигают, словно застывшие стеклянные шарики. В них нет ни капли сомнения, ни тени жалости. Это не просьба и не предупреждение — это холодный, безжалостный приказ, который режет меня на части. Краем глаза я замечаю, что семья Сидов, словно застывшие статуи, полностью сосредоточена на нас. Вера испуганно ахнула, зажав рот рукой, Иаков пытливо вглядывается в нас, как будто ждёт, чем же закончится этот незапланированный спектакль и даже Иосиф, до этого с невозмутимым спокойствием наблюдавший за обрядом крещения,грациозно обернулся в нашу сторону. — Ублюдок, — цежу я сквозь зубы, не боясь, что брат нажмёт на курок и выпустит мне мозги. Я знаю, что он не сделает этого, потому что слишком слаб. Слишком труслив, — Отец бы тебя на бутылку посадил за такое. — Отец мёртв , — его голос звучит как ледяной ветер, пробирающий до костей Я настолько переполнена гневом, что кажется, будто слёзы испаряются с моих глаз. Мне хочется вцепиться в волосы брату, прыгать на его тупой голове, а потом обрить его налысо. Я была готова к тому, что он совершит такой поступок, но не была готова к тому, насколько сильной окажется боль от предательства близкого человека. — Надеюсь, оно того стоило, Дарон, — я смотрю в его глаза и больше не вижу в них своего брата. Передо мной стоит совершенно чужой человек — холодный, отстранённый и жестокий. Его глаза пустые и безразличные, словно он уже давно потерял самого себя. — Не заставляй меня делать тебе больно, Джен. — Куда уж ещё больнее? Я сбрасываю его руку со своего плеча, когда он пытается подвести меня к Иоанну, и, насколько позволяют остатки гордости, сама иду в руки Крестителя. Мои ноги скользят по холодному и вязкому илу, который мягко пружинит под каждым шагом. Пальцы ног едва заметно оставляют бороздки на илистом дне. Темная и мутная вода, словно густой кисель, обволакивает мои лодыжки и поднимается выше, касаясь коленей. В воздухе витает запах тины и сырости. Сквозь толщу воды пробиваются редкие лучи света, создавая причудливые узоры на илистом дне. Они мерцают, как золотые монеты, затерянные в грязи. Моя кожа покрывается мурашками, словно кто-то невидимый проводит по ней ледяными пальцами. Холодный ветер треплет волосы, заставляя их липнуть к лицу. Я чувствую себя как та самая девушка из древних сказок и легенд, которая идет топиться после предательства. Её шаги тяжелы, но решительны. В её глазах пустота и отчаяние, а сердце холодное и разбитое. Иоанн нежно кладёт свои руки мне на плечи, и я чувствую их тепло, несмотря на прохладу воды. Его пальцы слегка сжимаются, словно он хочет поддержать меня. Он пристально смотрит мне в глаза, и я ощущаю, как его взгляд проникает глубоко внутрь, словно он, по своему обыкновению, хочет заглянуть мне в самую душу. Его глаза — это океанский лёд, холодный и безжалостный, завораживающий своей красотой. Они сверкают, отражая свет от воды, которая освещает его лицо, делая его черты ещё более резкими и выразительными. Голубая рубашка Иоанна, мокрая до нитки, облегает его тело, подчёркивая каждый мускул. Вода струится по его груди, оставляя блестящие дорожки, и кажется, что его кожа светится в этом утреннем свете. Он стоит в воде уже довольно долго, его волосы прилипли к лицу, а капли воды стекают по шее и плечам, добавляя ему ещё больше великолепия. Через его руки прошло человек двадцать, но его не бьёт дрожь, он не показывает ни малейшего признака усталости или холода. Его тело словно создано из стали, полностью лишённое души. — Во исцеление души и тела твоего… — произнёс Иоанн, приближаясь ко мне. Его руки нежно обняли меня за талию и спину, а лицо оказалось совсем рядом. Мне хотелось ударить его по этому напускному благочестию, но вот я уже чувствую холод воды на своей спине, как руки Иоанна медленно наклоняют меня в воду, от которой исходит запах мерзопакосной блажи. — Готова ли ты стать частью церкви отца Иосифа, быть открытой и честной, любить и уважать своих братьев и сестёр? Меня охватывает чувство безысходности. Мне хочется откусить себе язык и плюнуть кровавыми сгустками в лицо Джона. Интересно, те, кто сегодня прошёл этот обряд, испытывали те же чувства, что и я? — Признаёшь ли ты, что грешна и что жаждешь спасения? На этот раз его голос звучит с особой угрозой. Его руки сильнее впились в мою кожу, он угрожающе навис надо мной, а вода неумолимо начала касаться моего лица. — Ну же, Дженнифер, — его горячее дыхание согревает моё посиневшее от холода лицо, его волосы щекотят мне лоб, — на этот раз у тебя нет выбора, не заставляй меня ждать. Иначе брата ты видела последний раз. Ты же помнишь, — вода начала заливать мне уши, я цепляюсь за плечи Джона ногтями, чувствуя, как впиваюсь в его кожу сквозь мокрую рубашку, — слабых в живых оставлять не обязательно. Скажи «да», Дженнифер, и у твоего брата будет шанс остаться живым. Слёзы текут по моим щекам, смешиваясь с холодной водой. Я не могу больше сопротивляться. Вся надежда на спасение растворилась в мире иллюзий, словно дым на ветру. В тихой гавани моих мечтаний, куда не могли проникнуть даже цепкие руки Иоанна, я находила утешение и покой. Вдыхая свежий еловый запах сосен и слушая пение птиц на скамейке во дворе своего дома, я ощущала, как боль и страх отступают. — Да… Губы Джона растягиваются в удовлетворенной улыбке. Он снова касается моего лба губами, нежно, как тогда в бункере, когда он издевался надо мной с жестокостью, которую я не забуду… даже прожив три жизни. — Умница, Дженнифер, — сказал он. Я вдыхаю полной грудью, готовясь к погружению под воду, заранее осознавая, что мои промедления с ответом могут сильно мне навредить, а точнее, Джон будет держать меня под водой до последнего. — Я крещу тебя во имя Господа нашего и Отца Иосифа… — произнес он, но я уже не слышала окончания его слов, так как толща воды поглотила меня с головой. В ушах зазвенело, словно кто-то внезапно выключил все звуки, оставив лишь безусловную тишину. Сердце бешено колотится, готовое выпрыгнуть из груди, словно стремясь вырваться из этого кошмара. Страх сковывает тело, лишая возможности сопротивляться. Сквозь толщу мутной, вязкой воды я с трудом различаю фигуру Иоанна. Его силуэт, словно размытое пятно, едва различим в этом подводном мире, где тьма сгущается вокруг меня. Я чувствую его сильные руки, которые крепко удерживают меня, не давая вырваться. Они — моя единственная связь с реальностью, моя последняя надежда. Воздух, которого мне так не хватает, кажется недосягаемым. Легкие горят, требуя кислорода, но я не могу сделать ни одного глотка. Каждый миг под водой — это пытка, медленная и мучительная смерть. Я задыхаюсь, тону в этой безмолвной тьме, и паника захлёстывает меня целиком. Ногтями я царапаю руки и грудь Иоанна что есть сил. Я буквально чувствую, как сдираю борозды на его коже до крови, и стараюсь сделать это как можно сильнее. Мой рот инстинктивно открывается в попытке вдохнуть, но вместо воздуха в него проникает ледяная вода, обжигая лёгкие. Я чувствую, как она заполняет всё пространство, наполняя меня ужасом и отчаянием. Моё тело начинает судорожно изгибаться в попытке освободиться из этой ловушки. Я бью руками и ногами, пытаясь вырваться из его хватки, но каждый мой жест только усиливает моё чувство беспомощности. Вода давит на грудь, не давая возможности сделать даже малейший вдох. Я чувствую, как моя жизнь начинает постепенно покидать моё тело. Мои руки уже не царапают мужчину, а безвольно соскальзывают с его тела, безжизненно погружаясь в воду. Вода обволакивает моё лицо, последние звуки мира исчезают в тишине. Моя жизнь безжалостно ускользает от меня. Сквозь мутную пелену перед глазами я вижу, как свет тускнеет, а тени сгущаются вокруг. Время словно замедляется, растягивая каждую секунду в вечность. Я чувствую, как холод воды проникает в моё тело, лишая его тепла. Внезапно сильные руки Джона, словно стальные тиски, подхватывают меня из воды, вырывая из ледяного плена. Вода, холодная и плотная, словно жидкий металл, неохотно отпускает меня, оставляя после себя лишь ощущение пустоты и холода. Я жадно глотаю воздух, и каждый глоток становится настоящим спасением, но в то же время обжигает горло, словно раскалённый металл. Лёгкие, словно обожжённые пламенем, разрываются от невыносимой боли, не давая воздуху проникнуть в измученное тело. Каждый вдох кажется мне маленькой смертью, и я не могу насытиться спасительным кислородом. Вода стекает с моего лица, заливая глаза и ослепляя. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, но слёзы смешиваются с каплями воды, создавая мутную пелену перед глазами. Я пытаюсь вздохнуть, но кашель, словно раскат грома, вырывается из моей груди, заставляя согнуться пополам. Рвотные позывы подступают к горлу, и содержимое моего желудка пытается вырваться наружу, добавляя к уже испытываемой боли ещё одно мучительное ощущение. Я крепко схватилась за плечи Иоанна, словно в мольбе не окунать меня больше в эту ужасную воду. Я была готова присоединиться к любой секте на Земле и во всех остальных населённых галактиках, лишь бы меня больше не топили. Иоанн легко поднял меня на руки и понёс к берегу. Он что-то шепчет мне на ухо, но я не могу разобрать его слов из-за сильного кашля и шума в ушах. Он осторожно опускает меня на землю и отступает, оживлённо переговариваясь с братьями. Вера тут же подходит ко мне, гладит по спине и накидывает на мою мокрую сорочку что-то вроде рубашки. Меня тошнит от воды, я стою на четвереньках в унизительной позе, вся в иле, в слезах и соплях, перед людьми, которые не раз хотели причинить мне боль. И это было только начало. — Милая, всё закончилось, ты справилась. Я убираю её руку от себя, и меня снова тошнит водой, которой я успела нахлебаться в озере. Боже, я сейчас все свои органы выплюну. — Ты чуть не утопил её. Сквозь кашель и рвоту до меня доносится голос Иакова. В нём снова не было никаких эмоций, он просто констатировал очевидное. Подумаешь, чуть не утопили. Да что такого-то, в самом деле, ну правда? — Слегка перестарался, ей требовалось тщательное очищение. Мне очень хочется повесить на шею Иоанна самый большой камень и пустить его на дно, но, к сожалению, все это несбыточные мечты в моём чуть было не умершем мозгу, и я снова сгибаюсь в судорожном кашле. — Я ведь, кажется, упоминал, чтобы ты был аккуратен в своих методах очищения. — Что-то не припомню, чтобы твои методы отличались более выраженной гуманностью, брат. В голосе Иоанна проскальзывает раздражение, и я не знаю, что удивляет меня больше: своеобразная обеспокоенность Иакова за мою жизнь или то, что Иоанн, доселе преклонявший голову перед старшим братом, решил в открытую дерзить ему? Кашель наконец отступает, и я могу полноценно дышать, хоть и с хрипами, которые очень болезненно обжигают горло. Я искоса смотрю на троих братьев, принимая из рук Веры ещё одну вещь и набрасывая её на себя поверх ещё одной рубашки. Иаков смотрит на младшего брата, как на неразумное дитя, слегка заигравшееся с подаренным ему щенком, которого чуть не утопили в луже. Доселе хранивший молчание Иосиф возникает перед обоими братьями и поворачивается к Иоанну, кладя руку ему на плечо. Немигающий взгляд за жёлтыми очками авиаторами действует на младшего брата поразительно усмиряюще. — Не дай гневу взять над тобой верх, Иоанн. Помни: помоги найти путь к спасению заблудшим душам так, как... — Как хотел бы, чтобы помогли мне в своё время. Иосиф несколько секунд смотрит на брата, затем касается своим лбом его и слегка похлопывает по плечу. — Возлюби их, брат, иначе врата Эдема закроются для тебя, — голос Иосифа звучит мягко, но в нём будто есть скрытая угроза. Он словно предупреждает: ещё один промах, и он потеряет веру в Иоанна навсегда. Иоанн кивает, его всегда уверенный вид наконец-то становится уязвлённым. — Да, Иосиф, — говорит он с едва уловимой ноткой отчаяния. Туда его! Слишком маленькая расплата за все эти пытки, но от перспективы лишения Иоанна такого желанного для них билета в Эдем мне становится немного легче. Мои посиневшие губы даже дёргаются в подобии улыбки, до того как я натыкаюсь на взгляд Иакова. Он снова смотрит на меня своими удивительными и опустошёнными глазами, холод которых может запросто посоревноваться с холодом вод этой проклятой реки. Я слегка дёргаюсь, когда он делает несколько шагов в сторону, где так «удобно» расположился пункт помощи для меня, организованный Верой. Он подходит ближе, я могу рассмотреть его с детальной точностью. Такой высокий, крепкий, донельзя опасный, пугающий. Я инстинктивно дёргаюсь назад, Вера, почувствовав это, шепчет мне слова, которые скоро станут моим амбосадором в этом проклятом месте: «Всё будет хорошо». Конечно будет. Но не здесь. И точно не со мной. — Иосиф хочет с тобой поговорить. Он слабым кивком головы указывает, а точнее, недвусмысленно приказывает Вере поторопиться, и та без промедления мгновенно вскакивает на ноги. Я цепляюсь за её руку, но та быстро ускользает от меня, напоследок слегка сжав мои всё ещё ледяные пальцы. Он некоторое время смотрит на меня с высоты своего немаленького роста, будто наслаждаясь моим жалким видом у его ног. Его глаза цвета весенней зелени кажутся бездонными и загадочными, отражая свет, который пробивается сквозь густые кроны деревьев. Его поза — расслабленная, но в ней чувствуется скрытая сила и грация хищника. Затем он садится на корточки рядом со мной. Его колено слегка касается моего бедра, и я чувствую, как по телу пробегает дрожь, но не от холода, а от его близости. Я никогда раньше не была так близко к нему. Его запах — запах леса, деревьев, костра и свежести гор — окутывает меня, вызывая смешанные чувства: страх, восхищение и что-то еще, что я не могу определить. Этот родной для меня запах исходит от человека, который кажется таким далеким и опасным. Его взгляд лениво блуждает по моему телу, окоченевшему от холодного ветра, который пробирается сквозь мою одежду. Его глаза задерживаются на горе рубашек, которые надела на меня Вера, стараясь согреть меня. Рубашки, сшитые из грубой ткани, кажутся слишком большими для меня, но они все равно не могут скрыть оголённые участки кожи, на которых видны заживающие шрамы «грехов».  — Твой брат справился со всеми обрядами лучше тебя, — говорит он, его голос низкий и хриплый, словно он привык отдавать приказы. Его слова звучат как утверждение, а не вопрос, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна гнева и обиды, — После того как Иоанн вытащил его из воды, он не кутался в тёплые вещи и не скулил, изображая из себя мученика, а помогал братьям патрулировать берег. Не думал, что родные по крови люди могут быть настолько разными. Все ещё хочешь доказать мне, что ты не слаба, Дженифер?   Я поднимаю голову, чтобы встретиться с его взглядом, но тут же опускаю ее, не в силах выдержать его интенсивность. Я знаю, что он видит мою слабость, но я не могу позволить ему увидеть мою боль. Я чувствую, как мои щеки начинают гореть от стыда и унижения. — Кое в чем я все же лучше его, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Но внутри меня бушует буря эмоций. Я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать себя такой ничтожной, но в то же время я не могу отрицать, что его присутствие действует на меня странным образом. Он снова смотрит на меня, его взгляд становится более жестким. Я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то вроде интереса.  — В чём же? — В том, чего не хватает моему брату. В верности.  Его взгляд цвета молодой листвы, кажется, проникает в самую глубину души. В нём отражаются тени и свет, и кажется, что он хранит в себе тайны, которые не раскроет ни один человек. Я чувствую, как его взгляд проникает в меня, исследуя каждый уголок моего существа, словно он ищет то самое различие между мной и братом, которое я так смело решила выдвинуть вперёд. Свой единственный козырь. Я сижу перед ним, чувствуя, как воздух между нами становится густым и тяжёлым. Мои ладони слегка дрожат, но я не отвожу взгляд. Иаков медленно наклоняет голову, его губы изгибаются в лёгкой усмешке, но глаза остаются пустыми. — То, что отличает тебя от твоего брата, — говорит он, и его голос становится тише, — это твоя слабость. Твоя единственная уязвимость. И я буду использовать её против тебя каждый раз, когда ты решишь поставить под сомнение свою верность нашей семье. Внезапно он встаёт, обдав меня холодным порывом ветра, от чего моя кожа снова покрывается мурашками. Блажь, которая исчезла в организме, начинает действовать, и я уже чувствую знакомые ощущения невесомости и головокружения. — Посмотрим, как хорошо твоя верность покажет себя.   Он уходит, не взглянув на меня, и я чувствую, как его холодное равнодушие проникает в каждую клеточку моего существа. Я вижу, как он снова кивает, и в этом движении есть что-то зловещее, словно он отдаёт приказ, который не нуждается в словах. Из тени деревьев медленно выходят две фигуры. Они движутся плавно и бесшумно, как тени, скользящие по стенам. Один из них — мой брат. Он смотрит на меня с выражением, что-то вроде смеси презрения и безразличия. Они хватают меня за руки и заставляют встать на ноги, которые уже начинают путаться между собой. Я вижу, как остальных пленников уже посадили в белые пикапы, а меня ведут не к машине Иоанна, а к небольшому микроавтобусу. В окне я замечаю знакомую мне клетчатую рубашку. Брат грубо заталкивает меня в кузов машины, и я падаю на металлический пол, слыша, как за мной с грохотом захлопываются двери, оставляя позади такую желанную нам свободу.