Часть 17

***

      Чья-то тяжелая рука настойчиво пытается перевернуть меня на спину. Она то давит на плечи, то грубо тянет меня за руку, то путается в моих всё ещё мокрых волосах, ненароком вырывая запутавшиеся между собой пряди. Каждое движение отзывается тупой болью в голове, словно внутри меня организм всё ещё бушует на дозу блажи. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слипаются, словно покрытые коркой, и мне кажется, что я всё ещё продолжаю тонуть в этой вязкой темноте. Я слышу глухие звуки вокруг: тяжёлое дыхание, шорох ткани, тихий шёпот: — Давай же, — слышу мужской осипший голос, — Не одной тебе холодно. Мы точно всё ещё находимся в кузове грузовика. В воздухе витает резкий запах бензина, смешанный с гнилостным ароматом озёрной тины и сырых тряпок. Холодный ветер, как злой дух, проникает сквозь щели кузова, пробирается под мою мокрую сорочку, покрывая кожу мурашками. Неожиданно автомобиль наезжает на, по всей видимости, внушительный бугор, и нас подбрасывает так, что человек, сидевший рядом со мной, мгновенно отлетает к противоположной стенке кузова. Судя по характерному звуку удара и последовавшим за ним стонам боли, человек, скорее всего, не слабо приложился головой. — Ой как башкой треснулся… Имбецилы религиозные! Я вашу маму… — Тихо! Заткнись, будь другом, и без твоего нытья тошно. — Ссышь что услышат? И что с того? Нас и так везут на ужин к рыжему ублюдку, что ещё может быть хуже? Ко мне снова кто-то приблизился. Избегая всех аккуратных движений, он с силой дёргает меня за рубашку. Ткань натягивается, как струна, и я невольно вскрикиваю от неожиданности. Резкая боль пронзает плечо, и я инстинктивно хватаюсь за его руку. — Да какого тебе от меня надо?! С трудом фокусирую взгляд и вижу перед собой знакомое лицо. Итан смотрит на меня с победоносной улыбкой, держа в руках снятую с меня сухую вещь. — А это что, по-твоему? — спрашивает он, продолжая улыбаться. — Расслабься, ты не в моём вкусе. Просто пытаюсь не замёрзнуть. Твой-то зад Сиды постарались согреть, а мы выживаем как можем. Так что не обессудь, подруга. — Интересно, что нужно сделать, чтобы и мой зад кто-нибудь согрел? Я поворачиваю голову на голос сбоку от себя и вижу ещё одного товарища по несчастью. Молодой человек с выразительной загорелой кожей и густыми тёмными кудрявыми волосами, достигающими плеч, применяет мануальную терапию височной области, используя кончики пальцев. Судя по его действиям, он, подобно мне, испытывает нежелательные побочные эффекты от, мать её, вонючей блажи. — Отрастить сиськи, приятель. Возможно, это поможет тебе привлечь внимание одного из Сидов и найти тёплое местечко для своей задницы. — Лучше уж сдохнуть, — парень морщится, словно его вот-вот стошнит, и с презрением смотрит на меня. — Мне кажется, Иакову это предложение придётся по душе, — Итан улыбается, выворачивая рукава снятой с меня рубашки. Я осматриваюсь. В кузове автомобиля царит полумрак, освещённый лишь слабым светом, проникающим через щели. Воздух кажется тяжёлым и затхлым, словно пропитан сыростью. Он вязкий, словно густое желе, и с трудом проникает в лёгкие. На стенах кузова, окрашенных в белый цвет, видны тёмные пятна бурого оттенка. Хочется верить, что это всего лишь результат естественного потемнения краски, а не признак чего-то более серьёзного. — Мы едем в Уайттейл? — Ага, — отвечает Итан, быстро снимая свою мокрую рубашку и надевая сухую, — Наслаждайся поездкой, а то пропустишь всё самое интересное. Я трясу головой, пытаясь собраться с мыслями. Меня тошнит, горло болит, голова кружится, знобит. Лучше бы Иоанн меня утопил, честное слово. Последствия его обрядов ещё хуже, чем сами обряды, будь они неладны. Внезапно меня осеняет: — Меня там быть не должно! Итан смотрит на меня как на сумасшедшую, даже не закончив застёгивать рубашку. — Как и всех нас, полагаю. Ты что, так сильно воды нахлебалась? До обряда ты казалась мне более разумной. — Я не об этом. Иоанн хотел забрать меня обратно на своё ранчо, — я с ужасом понимаю, что не могу контролировать поток глупостей, которые произношу. Слова словно вырываются из меня, как из бездны. Разум отчаянно пытается заставить меня замолчать. В голове бьётся мысль: каждое слово только ухудшает ситуацию. — Вот оно что, — Итан наконец справился с пуговицами, и на его лице снова появляется насмешливая улыбка. — Я так и знал, что ты связалась с младшим Сидом. Ну давай теперь поплачь мне в плечо, что красавчик поигрался с тобой и бросил, отправив к старшему брату. — Ты сама себе роешь яму, сестрёнка. На твоём месте я бы помалкивал, — кудрявый бросил на меня взгляд, полный неприязни. Если бы я не была так измотана процессом крещения (утопления), то, возможно, вступила бы в ожесточённую баталию, защищая свою честь и достоинство. Но думается мне, что моё достоинство осталось в бункере Иоанна, а честь — покоится на дне озера Хенбейн. — Неужели вы не понимаете своими бестолковыми головами, что если бы я была на стороне секты, то не говорила бы о том, как хочу поскорее убраться отсюда? — Вас, святош, не поймёшь, — Итан устало прислонился спиной к стене и закрыл глаза, — У вас же она блажь в башке. Я массирую виски, пытаясь облегчить головную боль. Мысли путаются, как тени в тумане, и ни одна из них не приносит облегчения. Я закрываю глаза, надеясь, что это поможет. Но темнота перед глазами не приносит покоя. Она кажется ещё более плотной, почти осязаемой, и от этого боль становится ещё сильнее. Я следую примеру Итона и, прислонившись спиной, начинаю смотреть в маленькое пыльное окошко, ограждённое приваренной решёткой. За окошком проносятся пейзажи: бескрайние поля, покрытые влажной после дождя травой, густые леса, где деревья словно шепчут свои тайны, и зеркальные озёра, отражающие в себе закатное небо. Всё это кажется нереальным, словно я наблюдаю за происходящим из другого мира, отделённого от меня невидимой завесой. Солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в золотисто-оранжевые тона. Его лучи пробиваются сквозь облака, создавая причудливые узоры света и тени на полу кузова сквозь решетчатое окно. Наблюдение за игрой закатных лучей всегда вызывало у меня восхищение, но теперь оно лишь усиливает чувство животного страха перед неизбежностью. — Итак, твой брат служит Иакову? — внезапно спрашивает Итан, как будто продолжая прерванный разговор. В его голосе слышится неприкрытая ирония. Он смотрит в стену, нервно теребя нитку, которая выбилась из рукава рубашки, — Всей семьёй решили в Эдем податься? — Что-то вроде того, — отвечаю я, не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Мне и так плохо. — Кажется, он не очень-то тебя жалует, судя по тому, как швырнул тебя в машину. Чем ты его так разозлила? — У нас с братом разные взгляды на жизнь. Итан переводит взгляд с окна на меня, с любопытством приподнимая бровь. — В каком это смысле? Я закрываю глаза, пытаясь никак не реагировать на упоминание о брате и стараюсь запечатать эмоции, которые бушуют в глубине души, за непроницаемой бронёй. — В том смысле, что я не планировала служить в секте, а он планировал, желал и готовился. Итан с ироничной улыбкой снимает с головы мокрую кепку, к которой прилипли водоросли. — Ну что ж, теперь мы все там будем. Говорила мне мама: «Итан, езжай, поступай в колледж, выучишься на юриста, будешь жить в большом городе». Эх, зря не послушал! — Хватит ныть, мужик! Прими неизбежное достойно, где твои яйца? Наш третий спутник со скучающим выражением лица, сложив руки на груди, внимательно следит за нашим разговором. Вот уж у кого самообладания не отнять. Будто каждую неделю к сумасшедшим культистам на уикенд ездит. — Да пошёл ты! Я не могу ехать в тишине, я и так на нервах. Думаешь, там нам дадут поговорить? Запрут в клетке и дело с концом. — Может, попробуем открыть двери? Я смотрю на дребезжащие от каждой кочки дверцы машины, и в моей голове, раскалывающейся от боли, появляется робкая надежда, что у нас получится их открыть. — А? Да, точно! Как мы раньше не догадались? Слыхал, Дэнни? Хорошо, что ты у нас такая башковитая, как там тебя? Я отмахиваюсь от навязчивого мужчины, который не унимается с болтовнёй, и подползаю к дверцам машины. Чёрт! Их просто невозможно открыть — хлипкие на вид, они словно приварены сваркой. В узкую щель видно, что за нами тянется вереница из нескольких машин секты, и я чувствую, как сердце сжимается от ужаса.

***

      Прошло около двух часов с момента моего пробуждения. Мы едем по извилистой, узкой дороге, которая змеится через густой лес. Ветки деревьев, растущих вдоль обочины, тянутся к нам, словно пытаясь коснуться. Их прикосновения напоминает резкий, хлесткий свист по поверхности машины разрывающий тишину. Этот звук, заставляет нас троих — меня, Итана и Денни — синхронно вздрагивать. Нервы натянуты до предела, как струны на расстроенной гитаре.       Лес вокруг нас кажется бесконечным. Он стоит стеной, поглощая сумеречный свет и оставляя нас в полумраке. Я смотрю в окно, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей. Но тёмный пейзаж за стеклом только усиливает тревогу. Ветки деревьев кажутся живыми, их движения — неестественными. В голове вихрем проносятся вопросы: почему Иоанн отправил меня сюда с братом? Что заставило его изменить планы? Интересно, что сейчас делает Макс? Готовит ужин, наверное. А что на ужин? Сегодня суббота, возможно, запечённые овощи и чечевичный суп со свежеиспечённым хлебом. Нет, нужно перестать думать о еде. Иначе я сама себя съем. Кто теперь будет спать в моей комнате? Утром я не заправила постель. Теперь одеяло и подушка лежат вперемешку с сорочкой. Разве что Макс аккуратно сложила их, ожидая меня. Бедная Макс, наверное, она всё ещё ждёт, когда я, недовольная и раздражённая, выползу из машины Иоанна. Она будет ворчать, но всё равно обнимет меня, спросит, как прошло крещение, и выслушает все мои жалобы. Честно говоря, мне до усрачки не хотелось бы менять свою мягкую, чистую и уютную постель на настоящую, душную и грязную клетку. Как же я ослабла и разнежилась! Комфорт и защищённость сделали меня такой изнеженной. Я воспринимаю удобства как нечто само собой разумеющееся. Всегда считала, что я смогу справится с трудностями, что мои силы велики и я готова к любым испытаниям. Но сейчас, в этой вонючей и тесной машине, чувствую себя загнанной мышью.       За окном проносятся горные хребты. Мы поднялись уже на достаточную высоту, и я могу видеть в пыльное окошко внизу, в долине Холанд, огни поселений. Они кажутся такими маленькими и далёкими, словно светлячки на дне колодца. Не так давно я смотрела из окна ранчо на огни Уайттейл. Они манили меня, как маяк в бушующем море. Я мечтала вновь ощутить аромат хвои. Запах смолы и свежести, который всегда напоминал мне о детстве. Я мечтала о прохладе гор. О том, как ветер треплет волосы и остужает разгорячённое лицо. Теперь же мне приходит на ум только одно выражение: «Бойся своих желаний». Что ж, впредь буду осторожнее в своих мечтах. Вечером в горах прохладно. Но в машине жарко и душно. Воздух пропитан потом страхом и запахом дизельного топлива. Маленькие, грубо сколоченные лавки врезаются в спину, и я ощущаю примерно с десяток заноз на заднице.Внезапно раздаётся несколько выстрелов, оглушающих и мощных, словно гром среди ясного неба. Ветер подхватывает этот гул, разнося его по горам, и эхо многократно повторяет звуки, создавая ощущение, что выстрелы раздаются со всех сторон. — Что это? — Выстрелы, — невозмутимо отвечает Итан. — А что ещё это, по-твоему? — Правда, что ли? А я думала, нас фейерверками встречают, — бормочу я, пытаясь скрыть раздражение. Бесит он меня, мудак. — Не задавай тупых вопросов, не получишь тупых ответов, — в ответ раздается мне не менее раздраженный голос. Дэнни внимательно смотрит в узкую щель между дверями, которая освещена лишь тусклым светом луны, проникающим внутрь. — Может, это сопротивленцы? — с сомнением спрашивает он. — Вряд ли, — качает головой Итан. — После разгрома на ранчо они к секте не сунутся. Будут восстанавливаться и искать настоящее оружие, а не старые артефакты. — А откуда ты знаешь, что на ранчо напали сопротивленцы? — мой голос дрожит от волнения. Если кто-то из них узнает, что я убила ту девушку, которая могла быть их знакомой или просто боевым товарищем, шанс добраться до Уайттейл живой значительно снижается. В воздухе раздаются новые звуки выстрелов. Я вздрагиваю, словно от удара током, и инстинктивно вжимаюсь в стену. — А тебе-то какое дело? — резко говорит Итан, — Пташка донесла. Думаешь, раз мы оказались в одной клетке, то стали друзьями? Нет уж, дорогуша, я-то знаю, что ты не из наших. Своих не сдаём, поняла? — Вертела я таких «друзей», — бормочу я себе под нос, всё больше раздражаясь, не желая больше слушать тонкие намёки о том, что меня считают сектантской подстилкой. Ну, право слово, это уже переходит все границы! Хотя чего я ожидала? Хорошо, что хоть пока жива, руки и ноги на месте. Неизвестно, что будет завтра, да и будет ли оно вообще.Зачем я только поддалась на уговоры Дарона и пошла с ним в церковь в тот злополучный день? Всему виной моё неуёмное любопытство! Будь оно трижды не ладно! — Похоже, кто-то ускользнул, — с явным разочарованием в голосе произнёс Итан, пристально всматриваясь в щель. — Вот ведь везучие мерзавцы! — Недолго им везло, — ответил Дэнни дрожащим голосом, не отрывая взгляда от щели в другой двери. — Что ты имеешь в виду? Я заметила, как парень нервно сглотнул, и на его лбу выступили капельки пота. Его поступившая бледность на смуглой коже выглядела особенно пугающе. — Дай посмотреть, — Итан нетерпеливо отодвинул в сторону ещё более побледневшего парня. Итан осторожно прильнул глазом к щели, и его лицо исказилось от ужаса. В тусклом свете я увидела, как мужчина отпрянул, его дыхание стало прерывистым, а голос — едва слышным. — Вот же твари! — воскликнул он. — Да вы издеваетесь?! Что там? Дай посмотреть! — прошептала я, чувствуя, как леденящий страх сковывает меня изнутри. Итан медленно убрал руку от двери, словно боялся, что она может открыться сама. — Там… волки, — его голос дрогнул, и он замолчал, словно не мог найти слов. — Эта тварь сейчас жрёт Эрла. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось сильнее. — Жрёт!? — мой голос едва не срывается на крик, я успеваю вовремя прикрыть рот рукой, чтобы не выдать нарастающую истерику. Прижавшись к узкой щели в двери, я почувствовала, как моё сердце бешено колотится, словно в приступе. В воздухе стоял тяжёлый и тошнотворный запах крови. Я едва смогла сдержать рвотный позыв, когда увидела перед собой нечто ужасное, словно сцену из ночного кошмара. Неподалёку от нашей машины стоит огромный белый волк. Его глаза горят красным светом, отражая свет луны, едва пробивавшейся сквозь густые облака. Он склонился над телом уже мёртвого мужчины, чьё изуродованное порезами лицо я видела этим утром. Зверь мотал своей крупной головой из стороны в сторону, впиваясь огромными клыками в плоть, словно голодный демон, освобождённый из глубин ада, так истосковавшийся по человеческой плоти. Он жадно разрывал бок мужчины, прогрызая мясо и рёбра, пока не вырвал из него кусок плоти, перемешанный с внутренностями. Зверь, чавкая, заглатывал ещё тёплое мясо, вымазывая свою белоснежную шерсть в тёплой кровавое месиве. Я видела, как капли крови падали на землю, образуя жуткие алые лужи, пропитавшие этот лес. Ужас парализовал меня, я не могла пошевелиться, наблюдая за этим страшным зрелищем. Но тут волк на секунду оторвался от своей кровавой трапезы и обернулся, посмотрев, казалось бы, прямо на меня. Последнее, что я увидела перед тем, как меня скрутил приступ рвоты, — это кишки из тела мужчины, свисающие из пасти зверя. Меня скрутило так, что казалось, я сейчас вывернусь наизнанку. В желудке не осталось ни капли воды, меня рвало только одной жёлчью. Перед глазами всё ещё ясно стояла картина разорванного тела, а в ушах звучал хруст ломающихся рёбер под мощными челюстями волка. — Никогда не привыкну к этим тварям, — доносятся снаружи голоса сектантов. — Добили бы его, и дело с концом. Откуда вообще здесь судьи взялись? — Судьи теперь не только в Уайттейл обитают. Иаков приказал расширить зону патрулирования, как видишь, охотники из них получше нас. — По мне так даже грешники не заслуживают такого. — Иди скажи это Иакову, — в голосе сектанта звучит насмешка. — Выскажи ему свои мысли. Он тебя выслушает. — Пожалуй, воздержусь. А с этим что делать? — Ничего. Пусть доедает. Нужно ехать, мы прилично отстали от остальных.

***

      Мы едем в полной тишине, нарушаемой лишь лёгким шуршанием шин и скрипом старого автомобиля. Я пытаюсь согреться, обхватив колени руками, но дрожь не проходит. Мысли мечутся в голове, как птицы в клетке: от страха перед будущим до бессильной ярости на судьбу, которая привела нас сюда. Казалось, каждый из нас уже давно мысленно покинул это место, но наши тела были прикованы к реальности. Итан нервно хрустит пальцами. Его длинные худые пальцы двигаются с неестественной быстротой. Он тихо бормочет проклятия, каждое из которых звучит бессильнее предыдущего. — Когда-нибудь я доберусь до этих ублюдков, — цедит он сквозь зубы, сжимая кулаки. — Я им головы поотрываю нахрен. Дэнни, сидящий рядом, выглядит не менее подавленным. Его лицо скрыто в тени, освещаемой лишь тусклым светом луны.       Мы поняли, что приближаемся к месту назначения, когда почувствовали не только запах костров, но и нечто более зловещее — смесь гниения, разложения и крови. В воздухе витает ощущение неминуемой угрозы, которое невозможно игнорировать. Напряжение в кузове достигло предела: каждый из нас почувствовал, как внутри всё сжимается, а в груди рождается леденящий страх. Постепенно мы начали осознавать, что за этими внушительными дверями скрывается нечто, что лежит за пределами нашего понимания и с большой вероятностью представляет угрозу для нашего существования. Двор, наполненный хаосом, казался ещё более безумным и пугающим. Громкие, агрессивные звуки лая и рычания животных, резкие командные окрики людей, звон цепей и скрежет металла сливались в оглушающий оркестр, который бил по барабанным перепонкам, вызывая головокружение. Это был симфонический оркестр, словно вырвавшийся из глубин ада. Пламя костров, ярко горевшее в сумерках, отбрасывало зловещие тени на лица сектантов, стоявших вокруг. Их глаза горели фанатичным блеском,безумие граничившим с одержимостью. Среди них мы заметили и белоснежных волков, чья шерсть стояла дыбом, а глаза светились в сумерках , как два ярких фонаря. Мы оказались на территории большого трёхэтажного здания. Стены были сложены из старого красного кирпича, местами потрескавшегося и покрытого мхом. Штукатурка осыпалась, обнажая грубую кирпичную кладку. Окна, когда-то застеклённые, теперь зияли пустыми рамками в некоторых местах, а облупившиеся двери выглядели заброшенными. Здание окружено густыми зарослями дикого кустарника и высокой травы. Сквозь них едва виднелся фасад. По сравнению с этим обветшалым домом ранчо Иоанна было уютным и дружелюбным, как пряничный домик из сказки. Казалось, ранчо принадлежало только нам — тем, кто там живет. Даже несмотря на соседство с сумасшедшим хозяином дома. Мудозвоном! Черти бы его подрали! И всю его родню! — Клетки, — слышу голос Итана совсем рядом, и мой взгляд невольно останавливается на огромных клетках, расположенных на площади двора. В некоторых из них лежат люди в окровавленной одежде — кто-то с застывшим ужасом на лице, кто-то с закрытыми глазами, словно пытаясь спрятаться от происходящего. Другие сидят, прислонившись спиной к холодным железным прутьям, их тела покрыты синяками и ссадинами. Те, кому повезло меньше, обглоданы до костей волками, которые лежат рядом, словно наслаждаясь своей добычей. Их глаза горят голодным блеском, а клочки засохшей крови и мяса прилипли к окровавленным мордам. Два существа, а точнее, то, что осталось от некогда разумных людей, передвигались по клетке на четвереньках в самом конце двора. Они угрожающе скалились и нападали на сектантов, которые забавлялись, ударяя по металлическим прутьям их клетки. Крики отчаяния и злобы заполняли пространство, вызывая дрожь у тех, кто был свидетелем этого ужаса. Нас троих и тех бедолаг, что были в других машинах. — Нас посадят в клетки? Я едва слышно бормочу, не сводя глаз с того, как один из адептов выводит из клетки громадного волка, а двое других извлекают из неё останки человеческих костей и пропитанные кровью обрывки ткани. — Нас — да, а тебя, вероятно, ждут более приятные апартаменты, — говорит Итан с ледяной ухмылкой, в которой просачивается неприкрытая неприязнь. Бляха! Даже находясь на грани смерти, этот мужчина не может не поддевать меня. — Хотя спорный вопрос, кому из нас повезло меньше, — продолжает он, глядя на меня с насмешкой, — По мне, так лучше с волком в одной клетке, чем с Иаковом в одной комнате. Учитывая, как он умеет превращать пребывание здесь в настоящий ад, соседство с волками кажется меньшим из зол. Я быстро оглядываюсь, пытаясь понять, что происходит. Двор окружён высоким каменным забором с колючей проволокой поверху. Стратегически, использование колючей проволоки выглядит избыточным. А святоши-то явно перестраховались, а? Посреди двора — голодные волки-людоеды и вооружённые до зубов сектанты, у которых ружья, ножи и арбалеты даже из задниц торчат. И они думают, что кто-то сможет сбежать? Вероятно, кто-то всё-таки отважился на отчаянный шаг, чтобы не сойти с ума и не превратиться в жалкое существо, запертое в клетке. Я здесь всего десять минут, а уже готова на всё, и даже стать чьей угодно подстилкой, лишь бы выбраться отсюда. И это я ещё не была в клетке. «Выживает сильнейший» — точно не про меня. В дверном проёме автомобиля появляются двое мужчин в красных балаклавах вооружённые арбалетами. Один из них, с холодным и решительным взглядом, произносит: — Выходите по одному, девочки. Итан первым покидает автомобиль. Его тут же хватают и уводят в неизвестном направлении. То же самое происходит и с Дэнни. Когда наступает моя очередь, сектанты медлят, тихо переговариваясь. Воспользовавшись моментом, я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти брата, но вижу только незнакомцев в масках или с густыми бородами, скрывающими половину лица. И волков. Очень много волков. Они стоят неподвижно, их жёлтые глаза сверкают в темноте, словно ожидая сигнала к действию. Жрать! Рвать! Убивать! — Куда её теперь? — спрашивает один из сектантов. — Может, пихнём её к волчицам? Они голодны, а эта девка, говорят, Крестителю немало проблем доставила. Пусть помучается! — Иаков потом сам тебе запихнёт по самые гланды. В клетку её, к остальным. Особых указаний на её счёт не было. Меня хватают за руки и ведут к одной из клеток. Я сопротивляюсь, пытаюсь затормозить, кусаюсь, стараюсь вывернуться, ударить ногами, но получаю только один удар ботинком под колено и ничком падаю на землю. Железная дверь клетки захлопывается за моей спиной. — Это была самая жалкая попытка побега в моей жизни, — смеётся один из сектантов, глядя, как я, словно загнанный зверь, забиваюсь в угол клетки, прижимая к себе разбитые коленки. — Зачем нам этот цыпленок? Ты здесь не выживешь, слышишь? Сектант слегка бьёт арбалетом по клетке, и я вздрагиваю как подорванная. — Не скалься раньше времени, — второй сектант, стоящий рядом, равнодушно смотрит на меня, — За свою жизнь я повидал немало таких тихонь, которые в итоге оказываются изощрёнными убийцами. Идём, надо заняться остальными. Иакову не понравится, что по пути мы потеряли двух. — Мы научим тебя ценить каждую минуту жизни. Обещаю, — говорит первый сектант, явно наслаждаясь тем, как меня трясёт от страха. Ударив по клетке ещё раз, он уходит вслед за своим товарищем, несколько раз обернувшись в мою сторону. Утерев слёзы, я быстро осматриваю новое пристанище в надежде найти хоть какую-нибудь щель, в которую можно пролезть и сбежать прямо в пасть к волчаре. Стены клетки были сделаны из ржавого железа, которое издавало неприятный скрип при малейшем движении. Пол был покрыт толстым слоем грязи и соломы, что свидетельствовало о долгом пребывании здесь других пленников. В углу клетки стоит пустая миска, на её стенках виднеются следы засохшей крови. Воздух был тяжёлым и спёртым, с запахом немытых тел и испражнений. Я обхватываю колени руками, пытаясь унять дрожь. В голове крутятся мысли о том, что меня ждёт, и страх сжимает сердце ледяными тисками. — Ку-ку! Я резко поворачиваю голову на голос и вижу в соседней камере знакомое лицо болтуна и с облегчением вздыхаю. Всё же лучше находиться рядом с кем-то, кого знаешь, чем сидеть в одиночестве среди людей с нарушенным восприятием реальности. — Итан! — Привет, подруга. Я думал, ты уже в апартаментах старшего Сида. Получается, снова мы с тобой в одной упряжке?

***

— Да не неси чепухи, он же твой брат, родная кровь, вы же от одной мамаши. Неужели он не поможет своей кровинушке? Сечёшь, о чём я? — Открою тебе секрет, Итан, именно он и запихнул свою «кровинушку» в эту задницу. Я не буду просить этого мудака ни о чем, даже находясь на грани смерти. Понимаешь ? — Не понимаю, — мужчина зло сплёвывает на пол клетки. — Из-за гордой дуреёхи придётся помереть в санной клетке в рассвете сил. — Ты не умрёшь, Итан, не сейчас. Такие, как ты, не умирают, они надолго остаются в нашей памяти и в печёнках. — Да пошла ты! По моим внутренним часам сейчас примерно два часа ночи. Двор заметно опустел. Хаотичное движение, которое сопровождало наше прибытие, стало менее интенсивным. Остались только патрульные, которые следят не только за двором, но и за его окрестностями. Кажется, они присутствуют повсюду в Уайттэйл, охраняют каждый его квадратный метр. Я не могу заставить себя отдохнуть, несмотря на накопившуюся усталость. В голове крутятся мысли, перебивая друг друга. Сердце бьётся быстрее, словно пытаясь догнать поток моих мыслей. Я смотрю на большое окно на третьем этаже дома. В его тёмной глубине виден слабый свет от настольной лампы. Интересно, это комната Иакова или рабочий кабинет? Почему я не заметила его, когда мы приехали? Его отсутствие кажется странным, но, возможно, это к лучшему. Чем бы мне помогло его присутствие рядом? А чего ты ожидала, дорогая? Что он встретит нас с распростёртыми объятиями и цветами? Что он выйдет к нам с плакатом «Добро пожаловать домой»? Кажется, у меня развивается стокгольмский синдром. Хотя не удивлюсь, если после того, как выберусь отсюда, в моей голове разовьются и другие различные психические отклонения. Всё же задремав, как казалось, на пару минут, меня будит громкий удар чем-то металлическим об решётку моей клетки, прямо над моей головой. Я резко просыпаюсь, в панике обхватив голову руками. Распахнув глаза, я вижу в утреннем полумраке фигуру брата. Его лицо освещает тусклый свет, пробивающийся сквозь тяжёлые, серые облака. В его глазах нет ни капли тепла, только холод. — Зачем пришёл? — мой голос охрип от долгого молчания и жажды. Я чувствую, как пересохло в горле, но воды, как и еды, нам, как мне думается, вообще не было предусмотрено. — Позлорадствовать или учить? — Горбатого только могила исправит, Джен, — бесстрастно отвечает брат, открывая ключом дверь клетки. Замок громко щёлкает, и я поднимаюсь на ноги, не сводя с него настороженного взгляда. — Вставай. И иди за мной. Без глупостей, Джен, иначе мне придётся тебя вырубить. — С чего ты взял, что я куда-то с тобой пойду, Иуда? — мои слова звучат резко, но внутри меня бушует вихрь противоречивых чувств. Я ненавижу его за то, что он предал меня , но вопреки всему не могу не чувствовать к нему привязанности. Брат игнорирует мои слова и делает шаг назад, давая мне возможность выйти из клетки, но я не двигаюсь с места. — Тогда мне придется всадить стрелу в голову твоему спящему другу, вытащить его из клетки, когда у патруля будет пересменка, и представить все так, будто он пытался сбежать, — спокойно говорит брат, не отрывая от меня взгляда. — На следующую ночь я сделаю то же самое, но с другим. Дэнни, кажется? Я не отвечаю, просто молча иду за ним, стараясь не отставать. В моей душе бушуют противоречивые эмоции. С одной стороны, я испытываю сильное желание внезапно напасть на брата сзади и задушить его, с другой — желание прильнуть к нему и выплакать все слёзы, которые накопились в моём теле за все времена пребывания в секте.       Мы идём по узким коридорам, освещённым тусклым светом ламп. Воздух здесь пропитан запахом сырости и плесени, а стены покрыты паутиной. Я стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не отвлекаться от брата. Он идёт впереди, его шаги звучат уверенно и спокойно, будто бы он всю жизнь прожил в этом жутком доме. Наконец мы останавливаемся перед массивной деревянной дверью. Мой брат на мгновение останавливается у двери, затем оборачивается и смотрит на меня. — Ну чего ты уставился? Куда ты меня привёл? На расстрел? Давай, хуже уже не будет. В моём голосе слышится явная напускная бравада. Я дрожу от холода и страха, обхватив себя руками. Здесь так холодно, словно в морге. Это место и напоминает мне подвал морга, в котором я однажды была по работе. Надеюсь, меня не оставят здесь на ночь или не заставят сидеть рядом с чьим-то мёртвым телом. Брат снимает с себя что-то вроде свитера с изображением креста и протягивает его мне. — Надень, здесь нельзя находиться в таком виде. — Да что ты говоришь? Значит, весь остальной «пиздец» здесь проходит легально? — Здесь почти одни мужчины, не считая пары женщин на кухне. Не зови меня на помощь, когда кто-то решит позабавиться тобой ночью. Уговаривать меня больше не пришлось. Я намеренно растягиваю свитер брата, натягивая ткань до самых колен. — Ты же говорил, что вашей секте чужды греховные помыслы? Понял, наконец, кому служишь? — Природу человека не изменить никакими правилами. Идём. Помещение, в которое мы вошли, было погружено в полумрак. В воздухе чувствовался запах сырости и затхлости, который смешивался с резким запахом лекарств. В углу, возле окна, стояла односпальная деревянная кровать, на которой лежал мужчина средних лет. Его тело было обнажено до пояса, а на животе виднелась огромная рваная рана, которую прикрывали окровавленные тряпки. Лицо мужчины было бледным, а черты исказились от боли и страданий. Он был без сознания и тяжело дышал, его грудь с трудом поднималась и опускалась. Пот покрывал его лоб и грудь, и казалось, что борьба за жизнь уже отняла у него все силы. Но испугал меня не вид тяжелораненого мужчины, а человек, сидевший рядом с ним. На стуле у стены, расслабленно откинувшись на спинку, сидит Иаков. Он не обратил внимания на наш приход, даже головы не поднял. Только в ленивой манере сытого хищника он продолжал перекатывать пальцами разноцветную баночку с таблетками, словно наслаждаясь их глухим звуком. Первая моя мысль при взгляде на эту картину была убежать как можно дальше. Мы собрались здесь сегодня в этой комнате не просто так, и наличие в ней Иакова не предвещает ничего хорошего. Инстинктивно я делаю пару шагов назад и чувствую, как рука брата цепкой хваткой ложится мне на плечо. — Делай, что тебе скажут, попытаешься свалить — будет хуже, — раздаётся еле слышимый шёпот Дарона у моего уха, и меня начинает трясти уже не по-детски. Джейкоб смотрит на меня спокойно и невозмутимо, слегка наклонив голову. Его глаза цвета молодой листвы кажутся почти прозрачными, отражая свет мягким, почти гипнотическим блеском. Его тело, словно высеченное из камня, излучает уверенность и силу. На руках видны старые шрамы, некоторые из них едва заметны, другие же выделяются глубокими белыми линиями. На поясе висит охотничий нож в кобуре из чёрной кожи, его лезвие остро заточено и готово к использованию. В его облике, во взгляде и в оружии, есть что-то, что сразу выдаёт человека, привыкшего к опасности. Он сам стал её источником. Он бросает взгляд на Дарона, и тот, словно выдрессированный пёс, по команде покидает комнату. Дверь закрывается с мягким щелчком, и мы остаёмся одни. В комнате становится тихо, только слышен слабый шум дыхания человека на кровати. Я стою у стены, стараясь не привлекать к себе внимания. Его глаза с ледяным блеском изучают меня, как хищник изучает свою жертву. Я чувствую, как сердце бьётся быстрее, и холодный пот стекает по спине. Присутствие Иакова в комнате вызывает у меня необъяснимый ужас. Я не столько боюсь, что он сделает что-то со мной физически, как мужчина с женщиной, сколько того, что он способен разрушить мою психику. Его младший брат уже оставил на мне неизгладимый след, и я боюсь, что этот человек сделает то же самое. Его взгляд опускается на мои руки, и я инстинктивно прячу их за спину, словно пытаясь защититься. Я чувствую, как по телу пробегает дрожь, и мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок. Его молчание давит на меня сильнее, чем любые слова. Я не знаю, что он собирается делать, но я чувствую, что это будет что-то ужасное. — Мой человек тяжело ранен, Дженнифер, — он не отводит от меня взгляд,—Причиной тому стали, по обыкновению,твои бывшие друзья. Обычно последствия их действий находят покой в местах вечного упокоения вместе с ними, однако в данном случае всё пошло немного не по плану. Вальяжно пройдясь по комнате, он слегка ухмыльнулся, заметив, как я всё сильнее и сильнее вжимаюсь в стену, словно пытаясь раствориться в ней. — Я не отвечаю за действия тех, кто причиняет вам вред. Это не моя борьба, — с трудом произношу я, мысленно обматерив себя с головы до ног за свой испуганный писк. — Не твоя? Ты теперь с нами, ты часть нашей семьи, Дженнифер. Я же правильно понимаю? Помнишь, как мы говорили о верности на берегу озера? Сегодня он очень разговорчив. Его глубокий, хриплый голос, контрастирующий с суровой внешностью, звучит удивительно мелодично. — А как принято поступать в семье? — он остановился передо мной и наклонился ближе к моему лицу. — В семье принято помогать друг другу. Вид этого крупного, мускулистого мужчины с острым ножом за поясом и свистящей флягой в голове вызывает у меня ужас, постепенно перетекающий в истерику. Кровь отхлынула от моего лица, и оно стало неестественно бледным. Я начала осознавать, что ждёт меня и раненого мужчину. Это снова напомнило мне о показательной казни. Неужели меня так и будут передавать от одного безумца к другому, пока БАБАХ! Моё измученное тело и измученный разум не будут сожжены Иосифом Сидом в шкуре медведя под всеобщее ликование в дар их Богу, а мой прах не развеют над озером Хенбейн, которое когда-то смыло мои грехи? — Что я могу сделать? Здесь нужен врач. Вы хотите, чтобы я его добила? Вопрос подразумевал отрицательный ответ, но вместо него раздался лишь тихий смех. Иаков медленно обходит меня, останавливаясь за моей спиной. Его движения плавные и бесшумные, как у призрака в полумраке. Наверное, он научился так бесшумно передвигаться ещё на войне. Обычно человек такой крупной комплекции не смог бы так бесшумно двигаться даже по ровной поверхности, не говоря уже о скрипучем полу. Его присутствие ощущается каждой клеточкой моего тела, вызывая волнение и первобытный страх. Я замираю, не в силах пошевелиться или даже моргнуть. В комнате тишина, только ветер слегка шелестит за открытым окном и прерывисто дышит мужчина на кровати, на которого я не решаюсь посмотреть. В течение последних шести недель я постоянно сталкиваюсь со смертью, и это чувство не становится менее пугающим. И сейчас я снова чувствую, что смерть близко, она затаилась и ждёт своего часа. Она уже приготовила свою косу, чтобы оборвать жизнь мужчины , стоит только подтолкнуть его к ней в её ледяные объятия. — Убить врага или спасти новоиспечённого брата? — его низкий, хриплый голос звучит угрожающе. — Ты осуждаешь нашу жестокость, но не понимаешь: каждый день — это борьба сильных и слабых, а поле битвы — это мы сами. И только ты, Дженнифер, можешь определить, к кому будешь принадлежать ты. За моей спиной его голос становится до тошноты довольным, с оттенком садистского удовольствия. — Мы не можем позволить себе быть слабыми, иначе нас уничтожат. Мы делаем то, что нужно. Если для этого кто-то должен умереть, чтобы другие могли жить, значит, так тому и быть. Мама, как же его, кажется, сильно контузило на войне! Но это, видимо, у них семейное — проблемы с головой передались по наследству, и каждый из троих братьев стал по-своему безумен. Его жестокость и цинизм просто невыносимы. Мне хочется заткнуть уши пальцами и отвернуться от этого бреда, в идеале, конечно, выпрыгнуть в окно и, если по счастливой случайности я не сломаю себе хребет и ноги, что маловероятно, бежать так далеко, насколько меня хватит, а потом всю жизнь тратить зарплату на психотерапевта и тонуть в антидепрессантах, которые будут помогать забыть мне весь этот бред. Этот человек создал для себя мир без сострадания, милосердия, где каждый день — это борьба за существование. И он не скрывает этого, даже наоборот, гордится этим. Когда он закончил говорить, с кровати послышался мучительный стон. Мужчина открыл глаза и так сильно сжал челюсти, что на шее выступили вены. И псу было понятно, что с ним всё очень плохо. Он потерял много крови, рана на животе не оставляет шансов на выживание без скорой, а главное, квалифицированной медицинской помощи. Судя по всему, рану даже не обработали.. О Боже! Мне показалось, или в тусклом свете лампы я вижу, как бледно-лиловые внутренние органы мужчины вздымаются при судорожном дыхании? Зажав рот рукой, я отшатнулась на несколько шагов назад, забыв, что Иаков крепко держит меня за плечи, слегка прижав к себе, словно специально заставляя смотреть на страдания мужчины. Он принудительно разворачивает меня к столу, на котором лежат медицинские принадлежности, бинты и лекарства. НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! — Вот тут, Дженнифер, — он указывает на стол, — то, что поможет тебе сделать выбор. Я, чуть ли не хныча, постепенно осознаю, к чему он клонит, пытаюсь вырваться, но он грубо хватает меня за шею и подтаскивает ближе к кровати с умирающим. — Выбор, который определит, кем ты станешь: охотником или добычей, — его горячее дыхание обжигает мою кожу. Мне хочется схватить шприц и вонзить ему куда-нибудь этому психу, да побольнее, но против опытного военного со шприцом в руках всё равно что с винтовкой против танка. Умолять его и просить отпустить бесполезно — это как пытаться докричаться до бетонной стены. Слова растворяются в воздухе, не достигая цели. Его взгляд — холодный, непроницаемый, как бездонная пропасть, в которую я падаю, теряя всякую надежду. Он словно не слышит моих просьб, а если и слышит, то воспринимает их как жалкие попытки сопротивления. Раньше я читала о том, чем больше просишь пощады у психов, тем больше их это забавляет. В их глазах вспыхивает странный огонек удовольствия, когда они видят, как ты теряешь контроль над собой. Вероятно, и Иаков думает сейчас так же. Его улыбка — кривая, хищная, полная предвкушения. Он наслаждается моей беспомощностью, моей слабостью, моим страхом. С кровати снова послышался леденящий душу крик боли. Мужчина начал метаться, словно в агонии. Его тело было напряжено, как струна, и казалось, что даже воздух вокруг него дрожал. Его лицо, покрытое испариной, было смертельно бледным, почти прозрачным, с синими кругами под глазами, которые свидетельствовали о долгих часах страданий. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась, как у загнанного зверя. Его страдания были настолько сильными, что казалось, они передавались и мне. Я чувствую , как внутри меня что-то разрывается, как будто я сама начинаю испытывать эту боль. Поддавшись неконтролируемому страху и отчаянию, я хватаюсь за руку Джейкоба, который крепко держит меня за шею. Его хватка была железной, но в ней я находила хоть какое-то утешение. — Если я убью его, то останусь в живых. Тогда что будет, если у меня получится его спасти? — Лишь в очередной раз докажешь свою принадлежность к тем, кто недостоин войти в новый мир, — голос Иакова звучит так спокойно, так размеренно. Он убирает руку от моей шеи, и я чувствую, как по телу пробегает дрожь. Его пальцы невесомо заправляют мне волосы за ухо, словно это жест заботы, от которого я тут же остервенело трясу головой, — к тем, кем жертвуют, — продолжает он, его глаза, лишенные всякого выражения, сверкают в полумраке, как два янтаря, — для того чтобы выжить. Он берет меня за подбородок, грубо приподнимая мое лицо, и я невольно смотрю прямо в его мёртвые глаза. В них нет ни капли тепла, ни капли человечности, ни капли жалости. Это взгляд охотника, устремлённый на добычу. — К слабакам, — добавляет он, и его голос становится ещё ниже, — а что мы делаем со слабыми? — Уничтожаем их? Он усмехается,не отводя от меня внимательного, холодного взгляда. Неужели он считает, что меня волнует, к какому сословию я буду принадлежать, когда все здесь, по сути, пизданутые на голову? В приоритете для меня, спасти свою шкуру, вылезти из этого болота целой и невредимой и плевать какими методами я буду прогрызать этот путь к свободе. Впрочем, если он поверил в мою игру, что, конечно же, настолько ничтожно вероятно, что хочется заплакать, то это было бы замечательно, и мне нужно будет лишь облегчить страдания этого бедняги в его последние часы жизни, а потом меня снова отправят в зловонную клетку, но уже в качестве охотника, а не слабой жертвы. Делов-то, пффф. — Я верю в тебя, помощник, — он брезгливо сбрасывает мою руку со своей и выходит из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком его удаляющихся шагов. В первые секунды я стою как вкопанная, не в силах повернуться к раненому, чьи стоны снова возобновились, постепенно переходя в крик. Сорвавшись наконец с места, я, как подорванная, начинаю колотить кулаками по двери, пытаясь выломать или открыть её. Молить Иакова, конечно же, было бесполезно — я не думаю, что он стоит за дверью, ожидая успешного прохождения мной «экзамена». — Дарон! Помоги! Пожалуйста, открой дверь, умоляю! Ответа, конечно же, не следует. Я в ярости продолжаю долбить в дверь, пока захлестнувший моё сознание страх не перерастает в дичайшую ярость. — Тварь гадкая, Дарон! Чтоб тебя волки задрали, долбаный импотент! Ненавижу тебя! Сволочь! Сволочь! Если бы он только появился здесь, направил на меня ствол, схватил за волосы и потащил через двор в клетку — всё, что угодно, лишь бы не оставаться один на один с приближающейся смертью. Наконец я медленно сползаю по стене, с раздражением вытирая слёзы с лица. Моя истерика вряд ли поможет мне достичь чего-либо, хотя даже если я решусь действовать, это не принесёт мне никакого результата. Но сидеть и смотреть, как он страдает, — проявление крайнего эгоизма. Я же не монстр, как некоторые. — Сукины дети, все Сиды — сукины дети! В бессильной злобе шепчу проклятия, делая маленькие неуверенные шаги, приближаясь к кровати. Крик мужчины усилился, смешиваясь с плачем. Я вздрагиваю, останавливаюсь на мгновение, но продолжаю идти. Он открыл глаза, умоляюще глядя на меня, и пытается что-то сказать. Его бледные губы судорожно двигаются, пытаясь выговорить слово. — Спокойно! Не бойся. Я только посмотрю... Я только посмотрю... Боже! Я буквально чувствую запах крови в носу и во рту. Подцепив края простыни кончиками пальцев, поднимаю ткань и тут же в ужасе отшатываюсь, зажимаю рот рукой и бегу к открытому окну, выблевав ничтожно — малое содержимое желудка. Кишки! Там видно кишки! Темно-лиловые, блестящие, отвратительно гладкие, словно большие гусеницы. Они извиваются, как живые, пульсируют в такт медленному ритму дыхания, словно бьются в агонии. — Дарон! Пожалуйста,выпусти меня отсюда! Я кричу в тишину ночи. Отчаяние захлёстывает меня, сердце колотится так сильно, что, кажется, его стук можно услышать даже во дворе. Вокруг темнота, лишь тусклый свет факелов едва пробивается сквозь мрак. Я вижу как под моим окном блестят четыре пары холодных нечеловеческих глаз. Волки! Они стоят неподвижно, как статуи. Их тела напряжены, уши прижаты к голове. Они готовы напасть в любой момент, стоит лишь мне оказаться в зоне досягаемости. Конечно же волки оказались под моим окном не случайно. Их спустили с цепей на случай, если я решусь спрыгнуть с третьего этажа. И, чёрт возьми, я этого хотела. Я стою перед тяжёлым выбором, который разрывает меня на части не хуже голодных волков. Сердце сжимается от боли, когда я смотрю на жизнь угасающего человека. Его глаза, полные надежды и отчаяния, умоляют о помощи, хотя я знаю, что шансов почти нет. С одной стороны, можно было попытаться дать ему хотя бы призрачный шанс на жизнь. С другой — я боюсь, что мои усилия лишь продлят его мучения. Взять на себя ответственность кажется невыносимым. Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ НИКОГО УБИВАТЬ! ЭТО НЕ МОЯ БОРЬБА! Пусть хоть они все переубивают друг друга за право господствующих лиц в Хоупе, будь то простые деревенские жители или пизданутые сектанты. МНЕ НАСРАТЬ! Как ни крути, прокручивая все возможные ходы и выходы, мысли возвращаются к одному. Единственный способ избавить его от боли — это принять самое трудное решение. — Воды... Пожалуйста... Дай мне воды. Я вздрагиваю, словно от удара током, и бегу к столу, чтобы взять бутылку с водой. Смачиваю кусок марли и дрожащей рукой провожу по сухим губам мужчины. — Как тебя зовут? Он жадно облизывает губы и часто дышит. — К… Калеб. — Я постараюсь помочь тебе, Калеб, я не врач, но я постараюсь. — Я знаю, что мне уже не помочь… Я был врачом…   Утерев рукавом слёзы, я беру со стола чистую повязку и обеззараживающее средство. Прикусив губу до крови, я убираю в сторону лоскуты разорванной рубашки, обнажая рану на его животе. — Откуда эта рана? Где ты так пострадал? Сопротивленцы? Пожалуйста, Калеб, не молчи, говори со мной! — Я подвёл… подвёл нашего Отца и получил по заслугам... Я поднимаю на него взгляд и вижу, как мало ему осталось. Кровотечение из раны не уменьшается. В слабом свете лампы его лицо кажется серым, без единого намёка на кровь. Я промываю края раны раствором и накладываю стерильную повязку. Тёплая кровь скользит по моим пальцам,но самое ужасное — слышать его крики, мольбы, стоны и рычание волков за окном. Я зову его по имени, как только он начинает кричать от боли. Мне уже всё равно, что он сектант и что он сделал, я просто хочу, чтобы его страдания закончились. Понимание, что я бессильна, давит на меня, как пудовый сапог. Да и никто другой не смог бы уже помочь. Удивительно, как он вообще продержался так долго. Кажется, эта ночь никогда не закончится. У меня больше нет ни слёз, ни надежды на то, что солнце скоро взойдёт и всё это окажется лишь страшным сном. Есть только настоящее, холод, страх и стоны умирающего человека рядом со мной. Лишь едва заметный свет луны на стене указывает на то, что время не остановилось навсегда и когда-нибудь всё закончится. — Я… так боюсь… умирать. Боюсь, что меня больше не будет.  Его голос такой слабый, его едва слышно, мне приходится наклониться к нему, вытирая покрытый испариной лоб. — Калеб… Послушай. Я далека от всего этого, но однажды я слышала, что когда люди близки к концу, они видят яркий свет, ярче света солнца, — его затуманенные глаза смотрят на меня, не моргая, дыхание становится ровнее, а ледяная рука обхватывает мою, переплетая наши пальцы, — и среди этого света они слышат пение ангелов и голоса своих родных, которые встретят их на небесах. — Эдем! Отец… Иосиф говорил, что не все смогут попасть туда. — Я верю, что ты попадёшь туда. Постарайся подать своим братьям и Отцу Иосифу знак свыше, что ваша секта — полная херня. Хорошо? Его губы слегка дёргаются в улыбке. На секунду я расслабляюсь, но тут же комнату наполняет новый крик боли. Он сжимает мою руку с невероятной силой, я кричу от боли и страха вместе с ним, изо всех сил стараясь не вырывать свою руку.  — Твой брат… Дарон… Это он… это он сделал… — Что сделал? Это он ранил тебя? Калеб?!  Раздался новый крик боли, похожий на предсмертный вой зверя, терзаемого невидимыми когтями. Его тело содрогается, как будто его разрывают изнутри. Каждый последующий крик становится громче и пронзительнее, эхом отражаясь от стен и вызывая мурашки по коже. Звук разрывает душу на части, заставляя воздух вокруг вибрировать. Его глаза кажутся мне бездонными колодцами ужаса, полными боли и отчаяния. Зрачки сильно увеличились в размере,заполнив почти всю видимую часть радушки, словно он хотел заглянуть в самую глубину своей агонии. Из уголков глаз катились слёзы, смешиваясь с потом, который стекал по лицу, оставляя мокрые дорожки. Он сжимал мою руку с такой силой, что кости хрустели, а ногти впивались в кожу, оставляя глубокие следы.Я чувствовала, как его тело дрожало, как в лихорадке, и видела, как слюна, смешанная с кровью, стекала по подбородку. Лицо исказилось от боли, а губы дрожали, пытаясь произнести слова, которые не могли вырваться наружу. — Добей... Добей... — Я не могу... НЕ МОГУ! НЕ МОГУ! Его голос был слабым, но в нём звучала такая мольба и отчаяние, что я готова была принять половину его боли на себя, лишь бы облегчить его адские муки. Он смотрел на меня с такой надеждой и страхом, что я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я кричу вместе с ним, не в силах вынести этот нескончаемый ужас. Наши крики, должно быть, разбудили всех обитателей дома и двора: я слышу, как хлопают двери, как кто-то торопливо спускается по лестнице. Но, чёрт возьми, как же им всем равно. Я мечусь по комнате, как зверь в клетке. Мои шаги эхом разносятся по пустым углам, а глаза лихорадочно ищут выход. Я хватаю всё, что попадается под руку: ненужные таблетки и капсулы, которые сейчас, по необходимости, могут сравниться с новогодними леденцами. Они разбросаны по полу, как разноцветные бусины. Я вижу упаковки от антибиотиков, жаропонижающих. ВСЁ НЕ ТО! НЕ ТО! Я хватаю бинты, антисептик и пластырь, но они кажутся бесполезными. Это всё равно что пытаться остановить ураган голыми руками. Я бросаю их в сторону, чувствуя, как отчаяние охватывает меня всё сильнее. Пусть каждый из этих ублюдков умирает так же, как умирает он! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! Мой взгляд останавливается на ампулах, которые лежат на полу. Их содержимое прозрачно, а надписи на них почти невозможно разобрать, но мне почему-то кажется, что я уже видела их раньше. Это снотворное. Точно! Я помню его из больницы: у меня были проблемы со сном из-за головных болей, и мне делали уколы с этим препаратом около недели. Отвыкание было долгим и трудным. Это сильное лекарство. Даже небольшая доза вызывает мертвецкий сон на несколько часов, но важно не переусердствовать: передозировка может быть смертельной. Я беру в руки шприц и ампулы, и моя рука начинает предательски дрожать. Я чувствую, как пот стекает по спине, и пытаюсь сосредоточиться, но мысли разбегаются. Я хочу верить, что делаю всё правильно, что я помогаю. Когда шприц уже почти полон, я понимаю, что момент истины близок. Как бы я ни старалась оттянуть его, он всё равно настал. Я медленно оборачиваюсь, и вижу, что Калеб внимательно смотрит на меня. Он ловит мой взгляд, закрывает глаза и опускает голову на подушку, медленно протягивая мне руку. — Прости меня, Калеб, прости, но я должна помочь.