Часть 18

***

      Прижавшись к углу, я сижу на полу, обхватив колени, и неотрывно смотрю на дверь, словно ожидая от неё чуда. Зловещая тишина сковала комнату, лишь изредка разрываемая моими тихими, отчаянными всхлипами. Я сомкнула веки Калеба, укрыла его бездыханное тело простынёй и бережно отпустила его похолодевшую руку. Его лицо, застывшее в маске предсмертной боли, казалось высеченным из трагического камня. В воздухе висел удушливый запах крови и смерти, смешиваясь с горьким ароматом медикаментов. Этот запах навсегда въелся в память, отравляя каждый вдох. Я чувствую себя опустошено, словно всё живое внутри меня умерло вместе с ним, оставив лишь зияющую пустоту. За телом никто не приходил, и меня не спешили освободить. Я оставалась запертой в этой холодной, мрачной комнате, в клетке собственных мучительных мыслей. Эта ночь выжгла на моём лице печать прожитых десятилетий. Я знаю это наверняка. Когда дверь с треском распахнулась, я вздрогнула, но не нашла в себе сил даже пошевелиться. Во мне не осталось ничего, кроме усталости. Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как в комнату вошёл человек в грубых армейских ботинках. Иаков. Буднично насвистывая какую-то нелепую, бессмысленную мелодию, он медленно обошёл комнату и остановился у тела Калеба. Он отбросил край простыни и впился взглядом в нечто, что видел только он, затем перевёл холодный, безжалостный взгляд на меня. — Ты всю ночь перевязывала распоротое от края до края брюхо? Я смотрю на него с такой глубокой ненавистью, что она обжигает меня изнутри, выжигая всякое желание когда-либо говорить с этим чудовищем. Чего он ещё хочет? Чего ждёт? — Слабачка, — цедит он, тыча в меня пальцем, словно вынося окончательный, жестокий приговор, — Я думал, ты проявишь милосердие и избавишь от мучений того, кто и так был почти мёртв. Что сделала ты? Несколько часов продлевала его агонию и жалела себя? Я поражён твоей низостью, Дженнифер. От звука моего имени, выплюнутого этими губами, меня невольно начинает мутить. Отбитая на голову сволочь! Как объяснить этому психопату, что в нормальном мире тяжело раненым помогают, а не добивают? — Ты меня разочаровала, — с гадкой усмешкой тянет он, медленно надвигаясь на меня. — Я надеялся, что вся твоя жалкая беспомощность — лишь маска, что сестра моего преданного охотника, окажется такой же кремень, как и он. Но теперь я окончательно убедился, насколько же ты ничтожна и бесполезна. После всего пережитого, он считает, что меня должно волновать, что я не смогла оправдать его больные, извращённые ожидания? От ярости в глазах темнеет, я едва сдерживаю подступающую волну неконтролируемого гнева, готовую разорвать меня на части. — Я хочу, чтобы каждый из вас испытал перед смертью ту боль, которую он испытал этой ночью, — шиплю каждое слово, вливая весь свой яд, всю свою отравленную ненависть в каждую букву. Иаков смотрит на меня с высоты своего роста, и я вижу, как в его глазах зловеще вспыхивают огоньки после моей пламенной тирады. Он делает шаг вперёд, и его ботинок с хрустом наступает на пустую ампулу из-под снотворного. Он толкает её мыском, затем взгляд его выхватывает шприц, валяющийся поблизости, и он подхватывает его, небрежно покручивая в пальцах. — Кажется, с выводами я поспешил? Он презрительно отбрасывает шприц в сторону и опускается рядом со мной на корточки. В нос бьёт запах его свежей одежды, геля для душа и кофе. Такой резкий, болезненный контраст на фоне меня — грязной и потной. — Признаться, даже я не учёл, что шприц можно использовать как орудие «спасения», помощник, — в его всегда непроницаемом взгляде проскальзывает что-то похожее на восхищение. Я тупо смотрю на него, тщетно пытаясь удержать хлынувший поток ругательств и проклятий, рвущихся наружу, — Я приятно удивлен. — Удивлен?! Никто не заслуживает такой смерти! Никто! Чёртовы убийцы! Иаков вдруг смеётся, не отводя от меня своего пронзительного взгляда, и мне становится жутко, до костей пробирает страх. — Убийцы? Не перекладывай вину за свою оплошность на меня, Дженнифер. Я дал тебе время помочь ему, но ты распорядилась им бездарно. Если бы ты действовала иначе, ему бы не пришлось столько времени мучиться, — от его донельзя довольного тона меня начинает тошнить. Ещё немного, и меня вывернет наизнанку. — Дал время помочь ему? После того, как вспорол его от края до края? — чувствую, как ярость застилает глаза, и безуспешно пытаюсь подавить дрожь,пронизывающую всё тело. — Я и пальцем его не тронул, всё сделала ты, — он поднимается и грубо дёргает меня за локоть, заставляя встать. От переизбытка злости перед глазами всё плывёт, я вскакиваю на ноги раньше, чем мозг успевает меня остановить. Иаков перехватывает меня у дверного проёма, выворачивает руки, с силой прижимая к себе, заставляя взвизгнуть от острой боли. Он наклоняется слишком близко, подавляюще близко, и я невольно дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усиливается, причиняя невыносимую боль. — Сама, — шепчет он мне в волосы. — Может, ты и не настолько безнадёжна, как я думал. Я визжу, извиваюсь в его руках, отчаянно пытаюсь разорвать захват его стальных рук, но в ответ слышу лишь мелодичный, издевательский смех. — Тише, тише, — насмешливо шепчет он, усиливая хватку. — Пожалуй, стоит рассказать твоему брату о том, что ты прошла проверку… Что думаешь? Он так волновался, что придётся отдать тебя судьям. Я пытаюсь ударить его ногой по колену, но промахиваюсь, задеваю только воздух. Позади меня раздаётся хохот. Иаков внезапно отпускает меня, и я падаю к его ногам, судорожно от ползая к стене. Дверь в комнату снова открывается, и на пороге появляется Дарон. Его лицо белее полотна, под глазами залегли глубокие тени. Его карие глаза широко распахнуты, он смотрит то на мёртвое тело, то на меня. На его лице вспыхивает шок, но он быстро берёт себя в руки. Иаков что-то говорит ему, но я не слышу. Дарон рывком поднимает меня на ноги, его пальцы, словно клещи, впиваются в мои плечи. Он тащит меня из комнаты, не давая опомниться. Я спотыкаюсь, чуть не падаю, но он лишь сильнее стискивает плечо, не позволив снова рухнуть на пол. Обернувшись на миг, я вижу, как Иаков растягивает губы в довольной, зловещей улыбке. Его пальцы играючи крутят ампулу со снотворным. Что так сильно его обрадовало? Моя боль? Мой страх? Ещё одна погубленная мною душа? Дверь за нами захлопнулась с глухим, зловещим стуком, отрезая от мира, где воздух казался отравленным. В коридоре же воздух обжигал лёгкие ледяной свежестью. Я жадно вздохнула, пытаясь унять дрожь, рукавом вытерла слёзы, застилавшие взор. Дарон не отпускал, его взгляд был прикован ко мне, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах от пережитого. — Как ты себя чувствуешь? Послушай, Джен, так было нужно, поверь, просто пойми, что так было нужно! — Да пошёл ты к чёрту, ублюдок! Нужно было что?, — хриплю я, с яростью вытирая рот рукавом свитера. — Довести меня до дурки? Заставить всю ночь смотреть на умирающего? А если он прикажет тебя убить меня? Что тогда? Что ты станешь делать? Я впилась взглядом в лицо брата моля увидеть хоть каплю сочувствия, хоть искру понимания, хоть что-нибудь человеческое. Но его молчание лишь раздирало мою душу на части. — Отвечай, придурок! Отвечай! Что ты будешь делать? Я бью его в плечо, голос дрожит отчаянием, но это не приносит ни малейшего облегчения. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается, как рушится последняя надежда на спасение, последняя надежда не потерять брата навсегда. — Мне пришлось убить его, понимаешь?Всю ночь я смотрела, как он умирает, как его кишки чуть ли не вываливаются с каждым вздохом. Ты не боишься своего Бога, Дарон? Не боишься, что за ваши «благие» дела Эдем вам будет только сниться? Я смотрю на него, такого родного и до боли чужого, и сердце сжимается от невыносимой боли. В его глазах зияет пустота, ледяное безразличие. Он не понимает, не чувствует. Для него это просто работа, просто долг, просто очередной приказ. — Ты теперь такой же, как и они. Даже в детстве, играя, ты предавал друзей, переходя к тем, кто был сильнее и играл нечестно. Ты подлая и мерзкая крыса! — шепчу я, отворачиваясь желая поскорее оказаться запертой в клетке, подальше от этого страшного, незнакомого мне теперь человека, но Дарон грубо хватает меня за руку. Он резко прижимает меня к стене, впиваясь взглядом черных, пустых глаз. — Идиотка! Если бы я не прирезал этого червяка, вам пришлось бы драться с ним на ножах, и ты, Джен, я более чем уверена, валялась бы в луже крови с ножом в глазнице после одной минуты боя. Иаков любит устраивать подобные зрелища для поддержания боевого духа. Калеб облажался по крупному и получил по заслугам. Скажи спасибо, что тебе позволили добить и без того дохлого придурка. Не будь ты такой тупой, давно бы могла уже выйти отсюда, а не сидеть, как обычно, пуская сопли. — А чем я заслужила подобное, придурок? Тем, что тоже подвела вашего мерзкого Отца? Или, может, тем, что не утонула, пока этот психопат-извращенец топил меня в этом вонючем озере? Ах да, наверное, тем, что никак не могу заставить себя радоваться тому, что теперь моя жизнь превратилась в ад? Ну прости меня, пожалуйста, брат, не у всех, как у тебя, хер стоит только от одного упоминания об Ио… Я не успеваю договорить, как лицо обжигает пощечина. Брат не даёт опомниться, его рука больно сжимает мой подбородок, грозя проломить кости. — Тем, что ты и твои друзья доставили немало хлопот Отцу и Вестникам, Джен. Потеря памяти не будет засчитана как послабление. За свои поступки приходится отвечать. Считай это исправительно—трудовыми работами, сестра. Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Воздух между нами словно искрился от напряжения. Я не могла отвести взгляд — его глаза затягивали меня в бездну, полную ярости и боли. Не понимаю, что удерживает нас от того, чтобы разорвать друг друга на части. Наши кулаки сжаты до побелевших костяшек, мышцы напряжены до предела, но что-то тонкое, едва уловимое, возможно, какой-то остаток здравого смысла, отчаянно шепчет, что наша драка приведёт лишь к ещё большим страданиям и разрушению. — Ладно. Идём. Брат буднично берёт меня за руку, будто бы ничего не было, но я с отвращением отдёргиваю её и иду следом. Мне уже всё равно, куда. К моему удивлению, мы не выходим обратно на улицу. Пройдя лабиринт коридоров, брат привёл меня в комнату, кивком указав на стопку одежды на железной кровати и на дверь, которая, вероятно, вела в душевую. — Чего вылупилась? Иди прими душ, Джен, выглядишь отвратительно. От тебя до сих пор воняет тиной. — Пошёл ты в жопу, клоун. При параде снова в клетку? Опять эти ваши вонючие, сектантские тряпки. — Можешь ходить голой, мне плевать. Только не жди, что я приду тебя спасать, если на тебя нападёт толпа голодных мужиков. — Я в тебе не сомневалась, козлина. Вхожу в душевую и со злостью хлопнув дверью, да так что штукатурка осыпалась на холодный кафель. — Я буду ждать в коридоре. На окнах в комнате решётки, так что сбежать не получится. У тебя десять минут. Я подожду в коридоре. И если попытаешься утопиться, я тебя откачаю. Голос брата затих за дверью. Я срываю с себя грязную одежду, встаю под прохладные струи воды и начинаю жадно пить, чувствуя, как живительная влага проникает в пересохшее горло и наполняет каждую клеточку тела. Вода льётся по лицу, стекает по рукам, а я всё пью, пока желудок не скручивает от боли. Никто не знает, когда нам в следующий раз дадут воду, уже не говоря про еду. Я быстро надеваю предложенную одежду, пока кто-нибудь из сектантов не ворвался в комнату. Тонкая рубашка, явно с мужского плеча, висит на мне мешком, а чёрные штаны нужно было подпоясать ремнём. В открытое окно, защищённое решёткой, проникает свежий утренний воздух, и я на мгновение замираю прислушиваясь к звукам подъезжающих машин снаружи. Несколько белых пикапов и знакомая чёрная машина. Сектанты во дворе мгновенно собрались вокруг, словно по команде выстраиваясь в ряд. С водительского сиденья, сохраняя свою природную грацию, выходит Иоанн в своём фирменном плаще и тёмных очках. Он пожимает руки своим верным «псам», некоторых, вероятно, отличившихся, хлопал по спине. Когда из машины вышел Отец Иосиф, радостные возгласы стали ещё громче. Большинство сектантов падает на колени, желая прикоснуться к руке Отца, и стоит отметить, что почти каждого он удостаивал своим вниманием. Я вижу как из дома выходит Иаков. Его фигура казалась особенно величественной на фоне тусклого утреннего света, пробивающегося сквозь плотные облака. Радостные возгласы мгновенно затихли. Даже волки в клетках, обычно беспокойные и рычащие, внезапно замерли, уставившись на него с каким-то странным, почти зачарованным выражением. Иаков обменялся с братьями короткими, но крепкими объятиями, его руки уверенно и тепло обнимали каждого из них. Он повёл их за собой, к дому. Махнув своему человеку, стоящему у ворот, он отдал какой-то тихий, но чёткий приказ. Интересно, что за срочное дело в такую рань? Дверь комнаты с грохотом распахнулась, и я, словно банши, взвизгнула и подпрыгнула на месте от неожиданности. — Выходи! Быстро! За мной! — Не успел нахвалиться искусными поцелуями в задницу? Ну ничего, ещё успеешь порадовать хозяев. — Все твои проблемы, Джен, исключительно из-за твоего поганого языка. Когда-нибудь ты его лишишься. Мы спускаемся вниз по лестнице на первый этаж. В гостиной слышатся голоса трёх братьев, сектанты снуют туда-сюда с подносами, готовя завтрак для «благородных господ». Когда мы подходим ближе к гостиной, брат оборачивается ко мне и многозначительно приковывает палец к своим губам, затем проводит им по горлу, намекая, чтобы я даже не смела пикнуть. Проходя мимо раскрытых дверей, я не удержалась, краем глаза заглянув в комнату, не сумев побороть проклятое любопытство, и, как назло, встретилась взглядом с Иоанном. Креститель довольно улыбнулся мне своей кривой усмешкой, лёгким кивком приветствуя меня. Его красивое лицо озаряла тень радости. Если бы я не знала, что у него фляга свистит подумала бы, что он действительно рад меня видеть. Осознание того, что в этой комнате сосредоточено всё зло, будоражит мои нервы. Страх и отвращение заполнили меня, и я была готова умолять Дарона поскорее закрыть меня в клетке. Захлопнуть бы двери, да бросить бы спичку…