Часть 19

***

      — Клянусь жизнью, Дарон, еще один толчок в спину – и я яйца тебе оторву! Брат запирает тяжелую дверь клетки, замок щелкает оглушительно, словно выстрел, и звук этот эхом разносится по мрачному двору, пронзая тишину. — Будь паинькой. Может, еды принесу. — Надо же, как щедро... Мужлан, — шепчу я в спину уходящему брату, в глубине души лелея слабую надежду, что нас все-таки покормят через несколько часов. Обнимаю себя руками, пытаясь хоть немного согреться, и сажусь на холодный пол клетки, поджав под себя онемевшие ноги. Морозный утренний воздух проникает под кожу, вызывая неконтролируемую дрожь. Нужно было украсть свитер Дарона из душевой, хоть какое-то спасение от этого пронизывающего холода. Итан в соседней клетке продолжает спать, бормоча что-то бессвязное во сне. Остальные пленники в клетках, разбросанных по двору, тоже либо спят, либо сидят, как и я, с потухшим взглядом, устремленным в никуда. Усталость пропитала все мое существо, давит на плечи непосильным грузом. Глаза жжет, будто кто-то плеснул едкой хлоркой. Но тяжелее всего – голод. Этот зверь терзает меня изнутри, сжимая желудок в болезненный узел. Все тревожные мысли постепенно отступают, уступая место навязчивым грёзам о еде. Я думаю о куске хлеба, только что из печи, с хрустящей румяной корочкой и нежным, тающим во рту мякишем, оставляющим после себя аромат свежей выпечки. О горячем чае с щепоткой корицы и медом, который обволакивает горло, словно мягкий плед, согревая изнутри и даря мимолетное ощущение уюта. Даже о подгоревшей овсянке, которую я когда-то впервые приготовила на кухне Джона: с комочками, прилипшими к стенкам кастрюли, и запахом дыма, – она показалась бы мне сейчас самым изысканным блюдом на свете. О чем угодно, лишь бы утолить этот невыносимый, изматывающий голод, разъедающий меня изнутри, словно кислота.       Я резко просыпаюсь, вырванная из тревожного сна. Открываю глаза и отползаю назад, ударяясь затылком о холодные железные прутья. Сквозь решетку на меня пристально смотрят ярко-голубые глаза Иоанна. Его лицо, погруженное в тень, кажется одновременно прекрасным и хищным, словно лик падшего ангела. Он слегка наклоняет голову, как бы изучая меня, руки держит за спиной, внимательно следя за каждым моим движением, словно я дикий зверь, загнанный в клетку. — Здравствуй, Дженнифер, – сладко, как патока, произносит он. Я вжимаюсь в клетку, съёживаюсь под его пронзительным взглядом. Джон хмыкает, не отрывая от меня взгляда. — Как ты себя чувствуешь? Прошу, прими мои искренние извинения за то, что вчера я немного переусердствовал во время обряда. Иногда меня заносит. Надеюсь, я не сильно навредил тебе? Он нежно смотрит на меня, но на его губах играет дьявольская улыбка. Искуситель, настоящий Мефистофель. — Я жива, и на том спасибо — даже начинаю находить в наклонностях вашей семьи некую изюминку. — Не стоит благодарности, – невозмутимо парирует Джон, в своей приторно—жеманной манере, — Но хочу напомнить тебе, милая Дженнифер, что наша цель — не причинить тебе вред, а возродить чистоту твоей души. Впрочем, сейчас не об этом. Он делает шаг вперед, приближаясь вплотную к клетке. — Твой отъезд с ранчо… Не поверишь, дом словно осиротел без тебя, — Иоанн подходит к клетке, его голос переполнен смесью издёвки и напускной нежности, — Твоя подруга была глубоко опечалена тем, что ты предпочла холод гор Уайттейл дому, который стал тебе родным. Его голос понижается, почти переходя в шепот. Но в этом шёпоте — вся глубина его насмешливого тона, полного иронии и скрытого удовольствия. Каждое слово звучит так, будто он упивается моментом, предвкушая, как его слова оставят после себя неизгладимый след. — Я и сам… — он делает вызывающую паузу, словно не в силах подобрать слова, и кладет руку на сердце, — Положа руку на сердце, достаточно истосковался по тебе, хоть мне и чужда привязанность. Вероятно, желание потешиться надо мной оказалось сильнее страха получить от Джозефа ещё одно не двусмысленное предупреждение о том, что он лишит младшего брата Эдема, если тот снова совершит ошибку. Дерзай, Джон! Ты не тревожил мою душу очень долго. Посмотрим, сколько времени выдержит моё терпение. А если он пришел за мной? Конечно, я бы и не отказалась от возвращения домой… Домой? У меня больше нет дома! — Я бы и рада разделить твою нежную привязанность ко мне, но разве не ты отправил меня сюда? Передо мной — его бездонный взгляд, будто зеркало бесконечной пустоты. Его небесно—голубые глаза, которые когда — то, возможно, и могли казаться добрыми и заботливыми, теперь холодны и пусты, как два бездонных озера. — А разве не ты, Дженнифер, так сильно жаждала попасть сюда? Разве не ты с бравадой рвалась пойти вслед за братом? Разве не ты пренебрежительно отнеслась к тому, что я и мои люди предлагали тебе все это время? Я сглатываю вязкий ком в горле, пытаясь удержать рвущееся наружу чувство… вины? Да, наверное, это оно. Неужели мне стыдно перед этим психопатом? Стыдно за то, что я так ни разу и не смогла найти в себе сил сказать ему хоть слово благодарности за этот адский кров, за эти стены, ставшие моей тюрьмой? Поразительно, как Джон умеет подчинять людей своей воле, заставляя их внимать каждому его слову и верить в то, что он говорит, даже если это звучит как откровенный бред. — Твоя же гордость теперь взрастила свои горькие печали. В своих страданиях вини только себя. Это был твой выбор, твоя ошибка, и теперь ты пожинаешь ее плоды. Однако спешу поздравить тебя с успешным прохождением испытания на прочность. Я нисколько не сомневался в твоих способностях убивать людей всем, что попадается под руку. И тут твоя сообразительность помогла тебе избежать встречи с волками Джейка. Но вопрос в другом, надолго ли? Еще немного, и я зубами разгрызу прутья этой клетки и задушу этого гада голыми руками. — Не думаю, что отец Иосиф был бы доволен таким развитием событий. Он упомянул о моей важности для вашей семьи, но ни словом не обмолвился, что я могу погибнуть от рук долбаных сектантов. — Ты, Дженнифер, сама ищешь страданий. Как, должно быть, невыносимо чувствовать, что прощение ускользает от тебя, словно тень. А для таких, как ты, все пройденные покаяния — как капля в море. Жаль, что мы познакомились лишь при таких обстоятельствах. Я бы с удовольствием помог тебе отыскать путь к истинному покаянию наиболее благоприятными путями, и, кто знает, возможно, сейчас мы бы не общались через прутья клетки. Меня неконтролируемо дёргает всем телом. Свернуть бы шею этому словоохотливому змею, и дело с концом. Жаль, что не воспользовалась шансом задушить его, пока мы жили бок о бок. Хотя, большая вероятность успеха была довольно мала, и в наказание Джон отрезал бы мне язык или придумал бы что-нибудь похуже; но это бы того стоило. — Исход был бы совершенно иным, если бы я не повелась на уговоры брата в тот проклятый день! Он заманил меня в это ваше богохульное болото, и теперь я сожалею о каждом шаге, сделанном в тот день. — Пути Господни неисповедимы, — его голос звучит спокойно, но в нем сквозит странная, почти насмешливая уверенность. — Но правда в том, что мы все — лишь пешки в игре, которую начали не мы. И ты, и Отец Иосиф — вы были избраны для этой роли задолго до твоего появления здесь. Для тебя была уготована особая миссия, но твоя непокорность, твое желание показать, что ты выше нас, твое высокомерие ломают тебя изнутри. Ты не можешь выпустить наружу то чистое и сокровенное, что должно принадлежать нам. Твоя миссия — это не просто роль, это шанс. Шанс показать, что ты можешь быть чем-то большим, чем просто убийца на побегушках у убийц. Джон протягивает руку и нежно поглаживает меня по щеке. Его прикосновение ощущается как смесь ледяного холода и жгучего тепла. Его пальцы, словно ледяные змейки, сначала осторожно обводят контур моего лица, а затем, словно случайно, касаются синяка на скуле, оставленного пощечиной Дарона. В тот момент, когда его пальцы касаются болезненного места, меня пробивает дрожь, и я вижу, как в его глазах вспыхивает зловещее удовлетворение. Его взгляд становится тяжелым и почти хищным. Он жаждет причинить гораздо большую боль, но сдерживается, словно понимая, что всё самое «сладкое» следует оставить на потом. Синяк на моей щеке — лишь малая часть того, что он может сделать. — Ты не видишь полноты картины, ты слепа, но это не важно. Важно то, что ты уже проиграла. Твоя борьба — это жалкие, бессмысленные попытки утопающего схватиться за соломинку. Ты можешь пытаться снова и снова, но каждый раз будешь разбиваться о стену, которую не в силах преодолеть, о воздвигнутую против тебя стеной судьбы. Всё было предопределено с самого начала! Тебе не избежать неизбежного, Дженнифер. Ты — пленница своих иллюзий. Но, несмотря на все это, я все еще хочу тебе помочь. Я с трудом проглатываю жгучую горькую слюну, чувствуя, как ее вкус отдает в горле. Внутри меня всё сжимается от невыносимой смеси страха, адреналина и странного, почти болезненного возбуждения, которое обжигает изнутри. Ледяная рука Джона лежит на моей коже, словно тяжелый груз, вызывая мурашки, бегущие по позвоночнику, как стая острых игл. Его пальцы слегка сжимаются, и я ощущаю легкое, но удушающее давление, но не могу пошевелиться, будто невидимая сила держит меня за плечи, не позволяя вырваться. Взгляд голубых, как топаз, глаз мужчины пронзает насквозь, гипнотизируя, словно змея, завораживающая свою жертву. Его зрачки расширены, как у хищника, и я теряю себя в этой бездне, не в силах отвести взгляд. — Хочешь помочь? Даже после того, как мои не богоугодные поступки каждый раз вызывали у тебя волну разочарования во мне? — Истинное величие — способность прощать с добротой и пониманием, даже когда сердце разрывается от боли и разочарования. Я с нежностью и терпением, словно родитель, обнимающий заблудшее дитя, отношусь к тем, кто, ослеплённый тьмой, не видит своих ошибок. Моя душа болит за них, но я знаю, что свет истины обязательно пробьётся сквозь мрак. Я лишь мягко, — его рука больно путается в моих волосах, натягивая их и заставляя поднять мою голову выше, — направляю их к осознанию, помогая им найти свет и истину внутри себя, хотя иногда их сопротивление кажется мне сильнее, чем стальной барьер. Методы Джейка, словно безжалостный молот, быстро сломят тебя, милая Дженнифер, оставив лишь кровоточащие раны. Пребывание в моей обители очень скоро покажется тебе райским оазисом, где боль утихает, а душа находит покой. Одно слово, Дженнифер, и я смогу помочь тебе. Не понимаю, как ему это удаётся, но раньше мой здравый смысл, яростно протестующий против несправедливости и посылающий проклятия на этих сектантов, теперь утих и превратился в жалкого птенца, мечтающего лишь о тепле и пище. Как же жалко, должно быть, я выгляжу на фоне того же Итана, который, несмотря на свои бесконечные жалобы, не опустился бы до того, чтобы умолять сектантов о еде и крове в обмен на принятие ложной веры. — Я готов вернуть тебя обратно, но прежде я хочу услышать, — его голос звучит глухо, томно, почти шёпотом. — Я не стану умолять тебя. Джон смеётся, его взгляд становится тяжёлым. Он качает головой, на мгновение отводя глаза, прекращая этот адовый зрительный контакт. — Мне не нужны твои мольбы, — говорит он, с хитрой полоулыбкой, — Я хочу слышать, как тебе жаль. Жаль, что ты пренебрегла благом, которое само лилось тебе в руки. Пренебрегла кровом, который я дал тебе, пренебрегла добротой и заботой, которые мои люди дарили тебе каждый день. Ну же, Дженнифер, докажи мне, что твоя гордость не управляет тобой. Да язык мне в жопу! Я скорее умру в этой клетке, чем позволю себе такое унижение. — Фигово, что, гоняясь за моими грехами, ты напрочь забыл о более важных вещах! Ты обещал помочь найти тех, кто убил моего отца. И теперь ты отступаешься от своего слова? — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо, строго на строго запретив себе даже думать об ускользающем шансе выйти отсюда. Не думаю, что помощь Джона осталась бы безвозмездной. Вероятно, впоследствии мне пришлось бы расплатиться за это — дополнительным шрамом на теле или чем-то ещё более отвратительным, что оставило бы отметину не только на коже, но и в глубине души. Креститель медленно убирает руку от моего лица, на его губах играет едва заметная усмешка. Он наклоняется ко мне чуть ближе, его длинные пальцы с мрачными татуировками оставляют неприятную дрожь во всем теле. В ледяных глазах проскальзывает что-то хищное. — Ни в коем случае. Я всегда остаюсь верен своему слову. Понимаешь, Дженнифер, — его голос звучит мягко, с лёгкой угрозой, бархатисто, намеренно растянуто, — но твоя помощь оказалась излишней. Ответы на вопросы, оказались настолько очевидными, что мне не пришлось тратить время на дальнейшие расследования. — Что ты имеешь в виду?,— меня будто окатили ледяной водой. Внутри всё похолодело. Земля словно ушла из-под ног. Лицо мгновенно вспыхнуло, в горле встал ком. — Истина, всегда находится прямо перед нами. Нужно лишь внимательно научиться видеть её — в словах людей, их поступках и реакциях. В мелочах, которые мы часто не замечаем, скрывается глубокий смысл. —Скажи, умоляю, ты же знаешь! Кто-то из ваших? Те люди которые которые напали на ранчо? Прошу тебя, Иоанн, скажи. Твой брат знает? Отец Иосиф знает об этом? Иоанн внезапно смеётся, слегка качая головой, насмешливо глядя на меня. Он медленно подходит к решётке и, наклонившись ближе, произносит: — Не перестаю удивляться твоей многоликой натуре, Дженнифер, — произносит он мягко, с лёгкой ноткой презрения. — Пять минут назад мы были «долбаными сектантами», а сейчас, когда тебе снова потребовалась наша помощь, мой брат вдруг стал для тебя Отцом. — Прошу тебя, Иоанн, скажи мне, я исправлюсь, я сделаю что угодно, просто дай хотя бы знак, хоть что-то... Мои слова обрываются, когда из дома начинают выходить вооружённые сектанты во главе с моим братом и сами братья Сиды, о чём-то тихо переговариваясь. — Умоляю, скажи мне... Почти беззвучно шепчу я, до боли в руках вцепившись пальцами в железные прутья. На моих глазах наворачиваются слёзы отчаяния и безысходности. — Правда всегда находится перед глазами, Дженифер, — понизив голос, говорит Джон, продолжая довольно улыбаться. Он бросает взгляд позади меня на приближающуюся к нам делегацию. — Подумай над моим предложением. Он уходит к братьям, одарив меня утренней морозной свежестью с примесью своего парфюма. Я продолжаю висеть на прутьях клетки и смотреть, как братья любезно прощаются друг с другом, как каждый из них расходится по своим делам, как мой брат семенит обратно в дом за старшим Сидом, ни разу не взглянув на меня. «Правда всегда находится перед глазами» Отличная подсказка. Гад! — Подружилась с Сатаной? Итан, видимо, уже приличное время наблюдавший за нашей с Иоанном беседой, вопросительно смотрит на меня, растирая замёрзшие ладони. — Знаешь, а я уже перестаю тебя осуждать. Ещё чуть-чуть и я готов буду подставить зад, лишь бы выбраться из этой поганой клетки. Глубокий вдох. Медленный выдох. — Идиот.

***

      — Что ещё за праздник у этих чучел намечается? Хэллоуин решил устроить репетицию заранее, пока остальные праздники не опомнились? С иронией тянет Итан, облокотившись спиной о прутья своей клетки, глядя на то, как во дворе один патруль сменяет другой. В этом месте, среди гор и решёток, время тянулось мучительно медленно, каждый день кажется вечностью. — Хрен их знает. Очередное чествование Иосифа и его братьев—сволочей, как пить дать, — отвечаю я в тон ему, разглядывая, как один из сектантов жадно пьёт воду из алюминиевой фляги. Конец лета выдал особенно жаркие дни, и даже здесь, в горах, это чувствовалось. Пот стекал по спине, делая рубашку противно липкой. Вот только ночи по своему обыкновению становятся настолько холодными, что каждый раз, сжимаясь в комок на земле, я думаю что в этот раз точно отморожу себе зад. В воздухе витает запах костра, который смешивался с запахом сырой земли и гнили. В гостях у Иакова мы находимся уже примерно около недели, и за всю неделю мы не получили ни еды, ни воды, ни хотя бы намёка на то, что с нами будет. Обещанной подкормки от Дарона за хорошее поведение так и не было. Обидно. По ощущениям я начинаю подмечать, что плюс — минус пару дней, и я плотоядно начну смотреть на Итана. — Надеюсь, это не продлится долго, — шепчу я, не отрывая взгляд от сектанта, который лениво пьёт воду. Заметив наши хищные взгляды, он демонстративно выливает остатки воды на землю. — Я не выдержу ещё одну такую неделю. Итан кивнул, соглашаясь со мной. — Всё бы отдал за сочный говяжий бургер, — томно выдыхает он, веки его плотно сомкнуты, будто он пытается на вкус ощутить каждый сочный слой, представляя, как зубы утопают в податливой булочке. Я смотрю на него, и предательская слюна наполняет мой рот. Нестерпимо. Нужно срочно отвлечься. — А я бы… за телефон, — произношу я, стараясь укротить дрожь надежды, прокравшуюся в голос. Словно мираж, возникает в сознании глянцевый корпус новенького смартфона, его яркий, манящий экран — окно в спасение. — Сомнительный выбор голод унять , — усмехается Итан, его губы изгибаются в горькой улыбке. — Зато отличный способ дать клич о помощи всей национальной гвардии. Итан хмурится, и на его лице появляется выражение, которое я уже видела раньше — смесь раздражения и лютого сарказма, как будто он устал от этой темы. — Национальная гвардия примчится, как только тебя услышат, — говорит он с издёвкой. — Особенно учитывая, что у Сидов, похоже, иммунитет к законам. Их светила юриспруденции, не только подкупил всех, кого только возможно, но и умудрился запугать тех, кто не поддался на подкуп. Чёрт да, как же жрать хочется! Молча киваю, не в силах даже допустить себе мысль о еде и воде. — Послушай, я понимаю, брат у тебя козел, детство тяжелое… Но может, стоит плюнуть на свою гордость и унизиться разок—другой, чтобы хоть глоток воды раздобыть? — Я уже давно засунула свою гордость в задницу, Итан, и ради глотка воды я бы встала на колени даже перед таким уродом, как мой брат. Но, как видишь, его здесь нет, может, его сожрали волки или сопротивленцы засадили пару десятков пуль в его трусливую задницу. Итан хмыкает и снова приваливается спиной к прутьям клетки. — Добрая ты, — произносит он с легким удивлением в голосе. — Собаке собачья смерть, — говорю я, смакуя вкус горечи и обиды.

***

      Раскаленное солнце обрушивалось с небес, словно клеймо раскаленного железа, впечатываясь в измученную кожу. Каждый луч – пытка, каждая секунда – вечность. Макушка пылала, словно горсть тлеющих углей, заставляя отворачиваться в бессильной попытке укрыться от его безжалостного взора. В голове гудела звенящая пустота, мысли разбегались испуганной стаей птиц, не давая ни единого шанса на сосредоточенность. В бесцельном оцепенении я смотрю во двор, моля о мгновении забвения, о зыбком сне, чтобы хоть ненадолго утонуть в этой изматывающей, невыносимой жаре. И тут, подобно миражу, в дальнем углу двора возникла фигура Иакова, а за ним, словно призрачные тени, неотступно следовала свита верных. Большинство клеток Иаков проходил с равнодушным, скучающим видом. Он не задерживался надолго, лишь на мгновение останавливался у некоторых клеток, внимательно, бесстрастно изучая пленников, будто пытаясь отыскать в их измученных лицах отблеск былой надежды, искру жизни, которую он, казалось, готов был погасить одним своим презрительным взглядом. — Зачем он так сверлит взглядом? Выбирает себе солдат? — шепчу я Итану, чувствуя, как ледяная рука страха сжимает каждый мой мускул. Сердце, словно загнанная птица, отчаянно бъётся в груди, а ладони предательски покрылись потом. Напрягшийся, как и я, Итан хмуро качает головой: — Не думаю. С чего бы им брать в солдаты того, кто не то что тронулся, а вообще на ногах не держится? Вон, бедняга в третьей клетке от нас уже неделю ползает на карачках и жрет какую-то дрянь из собачьих мисок. Хотя, по правде говоря, я бы сам сейчас сожрал любое дерьмо, лишь бы эти уроды хоть что-нибудь уже принесли. Тем временем Иаков задерживается у клетки с тем самым парнем, с которым мы тряслись в кузове, добираясь сюда. Сид, склонив голову набок, долго разглядывал его, что-то тихо шепча и растягивая губы в улыбке. Парень в ответ лишь едва заметно кивнул. Не оборачиваясь, Сид небрежным взмахом руки бросил приказ своим людям. Мгновение спустя, сквозь ржавые прутья клетки проскользнула кружка с мутной водой. Парень впился в неё взглядом,я вижу, как судорожно заходил его кадык. Казалось, он готов осушить её залпом, но воды было преступно мало – лишь жалкая отсрочка неминуемой жажды. Лицо его исказилось гримасой разочарования, но он все равно начал жадно прихлебывать, пытаясь растянуть это мимолетное спасение. Я чувствую, как моё пересохшее горло щипает от боли и с трудом сглатываю. Интересно, что надо сделать чтобы получить желанный глоток воды? — Если он предложит что-то взамен на воду, я соглашусь, — прошептал Итан, в голосе послышались истеричные нотки. — Отсюда все равно не выбраться, а сдохнуть с принципиальным мнением, что сектанты – гниды, – толку никакого. — Я тоже. Заворожённо наблюдая, как адепт несёт ведро с живительной влагой, которую Иаков скупо дарует иссохшим губам немногих пленников, мой взгляд внезапно замирает, сражённый знакомым до боли лицом в рядах сектантов, следовавших за Иаковом. Смуглая кожа, ниспадающие тёмные пряди, чуть вздернутый нос, и эти глаза… глаза, прищуренные от вечной усмешки, — всё до мучительной детали напоминало о прошлом. Но выражение… о, это было нечто чудовищное. В них плескался не отблеск былой дерзости, а лишь затаённый страх затравленного зверя, смирение и подавленность, словно выжженные клеймом на душе. Это был не тот человек, что настойчиво всплывал из глубин моей памяти, сотканный из солнечных лучей и беззаботного хохота. Передо мной стояла лишь жалкая тень того, кем он когда-то был: измученный, сломленный, потухший. Боль пронзила меня, словно осколок разбитого зеркала, отражающего наше общее прошлое. Миг застыл в воздухе, вдруг человек словно ощутив мой взгляд, медленно повернулся ко мне. Его лицо исказилось гримасой узнавания, в которой отразился первобытный ужас. Он был напуган, смертельно напуган. Он тоже узнал меня. — Стейси, — выдыхаю я беззвучно, глазами ища его лицо. Вижу лишь едва заметное покачивание головы, отрицание без слов, и как он отворачивается, прячет взгляд. Мой милый, несносный Стейси, с его дурацкими шутками и нелепыми попытками флирта, теперь, как и я, в лапах у этих чудовищ. Как это возможно? Почему нас, двух полицейских, даже не хватились? Неужели их власть настолько всеобъемлюща, что она проникла и в высшие эшелоны, заглушив совесть и справедливость? Но вдруг, сквозь пелену отчаяния, пробивается росток надежды, хрупкий лучик света. Человек, которого я знаю. Он здесь. Жив. Возможно, лишь притворяется покорным, играет эту отвратительную роль, чтобы выжить, чтобы дождаться своего часа. Погрязнув в волнительные размышления, я упускаю момент, когда Иаков подходит к нашим клеткам. Он пытливо рассматривает Итана, а я стараюсь всеми силами не смотреть на Прата. Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас. — Как тебя зовут? — спрашивает Иаков. — Итан. — Вероятно, ты хочешь пить, Итан? Целая неделя без капли влаги — это адская пытка, я знаю. Горло горит раскаленным углем, дыхание становится мучительным подвигом. И в голове, только одна — Да, — хрипло отвечает Итан, смотрят прямо в лицо Сида. — Вода и пища стали для нас чем-то само собой разумеющимся, мы перестали ценить то, что имеем. Но стоит только лишить нас этого, — он вновь делает знак рукой, и сектант просовывает клетку к Итану ржавую кружку с водой, — как всё возвращается к первобытным истокам. Итан тут же хватает её обеими руками, бережно подносит к губам и начинает пить медленно, с наслаждением, явно борясь с желанием осушить кружку за раз. Капли воды стекают по его подбородку, но он не обращает на это внимания, наслаждаясь каждым глотком. — Ты получишь больше, если найдешь свое место среди сильных, — голос Иакова звучит снова безразлично. Он с ухмылкой смотрит на то, как Итан пытается вытряхнуть из кружки последнюю каплю влаги, и тут его взгляд переключается на меня. Я тут же отползаю подальше, прижимаясь спиной к противоположным прутьям и стараясь не выдать своего страха. Что-то мне подсказывает, что ко мне этот жест доброй воли не распространяется. Ну какого лешего нужно так тянуть!? Клянусь я попила бы воды даже их лужи. Мои губы пересохли и потрескались, во рту ощущается горький привкус металла, глотку нестерпимо жжёт. Иаков молча смотрит на меня. Его зелёные глаза кажутся бездонными омутами, взгляд проникает в душу, выискивая слабости. Я не могу отвести от него глаз, хочется закрыть их и спрятаться, но не могу. Краем глаза замечаю движение и мельком смотрю на Прата. Иаков моментально замечает мой взгляд и поворачивает голову к Стейс. Его губы изгибаются в холодной усмешке, глаза вспыхивают торжеством. Он наслаждается ситуацией и своей властью. — Стейси, — произносит он властным голосом. Услышав своё имя, Прат вздрагивает и подходит к Иакову. Его движения неуклюжие, он явно боится. Лицо напряжено, губы сжаты. Он нервно сглатывает и смотрит на меня. — Твоя подруга, вероятно, в смертельном ужасе, — произнес Иаков ледяным тоном, словно отстраненный наблюдатель. — Она наверняка уверена,что находится в плену. Расскажи,какого тебе здесь. Прат наклоняет голову так низко, что видна его макушка. Его движения механические, словно он делает это по приказу. Заламывает руки за спиной, вероятно, выкручивая пальцы. Лицо искажено страхом , но он старается сохранять спокойствие. — Я нашёл здесь свой смысл, обрёл своё место, — произносит он с трудом и запинается. Его голос звучит неестественно и заученно, — Обрёл семью, Дженифер. Готова поспорить и съесть свои штаны на то, что Прата долго и жестоко пытали. Его зверски мучили, пока я преспокойно грела свой зад в госпитале. Пытки не прекращались, пока его разум не помутился — и ему пришлось поверить во благо всего этого. Прат наконец поднимает на меня взгляд. Его глаза сверкают безумной решимостью, а губы дрожат от напряжения. Я не могу понять, безумен он или нет. Его лицо словно застыло. — Сопротивляясь, ты лишь усугубляешь своё положение. Ты — заблудшая душа, но с Божьей помощью он укажет тебе верный путь к свету. Молись с отчаянием и искренностью, признавай свои тяжкие грехи, расплата за них — смерть. Ты всё ещё можешь спастись и обрести жизнь среди достойных , но для этого ты должна довериться Вестникам Дженнифер. Только они смогут направить тебя к спасению. Иаков хлопает его по плечу, и тот беспрекословно встаёт позади него. Повидать обезумевшего друга, которого я, как и остальных, считала мёртвым, конечно, славно, но пить мне все же ещё зверски хочется. Я тупо смотрю на бывшего коллегу, искренне не понимая какой реакции от меня ждут. — Слова твои, Стейси, словно горох о стену, — прорезал тишину Иаков. — Я теплил надежду, что Дженифер услышит тебя, но в глазах у неё — ледяная стена, будто ты говорил на чужом наречии. Один из участников культа резко ударяет Прата прикладом по затылку. Тот с болезненным криком падает на землю, закрывая голову руками, чтобы защититься от ударов четырёх пар рук и ног, обрушившихся на его измученное и измождённое тело. Не обращая внимания на происходящее за его спиной, Иаков продолжает наблюдать за мной, видя, как от бессилия я цепляюсь за решётки клетки и кричу, словно обезумевшая: — Нет, нет, пожалуйста! Я всё поняла. Только не трогайте его, пожалуйста, я всё поняла, поняла. Иаков, словно дирижер этого кошмарного концерта, едва заметно кивнул. И, о чудо из чудес, адский оркестр насилия затих! Прат, свернувшись калачиком, хрипел, вероятно изверги пробили ему лёгкое. Но он был жив! Жив! — Я всё поняла... Поняла. Снова немой приказ, и мне в клетку небрежно суют ржавую кружку с водой. Вода, словно из колодца, мутная, с подозрительным оттенком, но я держу её двумя руками, боясь пролить каплю на землю. Я не верю своему счастью, ведь вода — это роскошь, это жизнь. Кружка холодная на ощупь, и я осторожно подношу её к губам. Первый глоток воды обжигает, но я жадно продолжаю пить. Вода течёт по моему пересохшему горлу, оставляя за собой горький привкус железа. Я чувствую, как с каждым глотком жизнь возвращается в моё тело. Возвращаю кружку, стараясь не смотреть перед собой. Я думала , что уже смирилась с фактом неизбежной смерти, но сейчас, когда мне предложили выход, поняла, что готова пойти на что угодно, как бы это ни выглядело со стороны. Иаков, не оглядываясь, приказывает распределить оставшуюся воду между двумя пленниками, ещё способными стоять на ногах. Верные по его команде спешат к клеткам, игнорируя мольбы тех, кто остался без воды. Один из пленников, теряя силы, падает на землю, так и не сделав глоток. Парень из последней клетки принимает воду у сектанта, но тут же выплёскивает её обратно, попадая в лицо сектанту. Смелый, храбрый, но глупый и бессмысленный поступок. Хотя яйца у парня железные, тут не поспоришь! — Да гори оно всё синим пламенем, всё равно все кони двинем! - кричит он сиплым воплем, вцепившись в решётку. И как же я теперь отвратительна сам себе! Эйфория от этих двух глотков живительной влаги словно мираж в пустыне, испаряется в знойном осознании – этого ничтожно мало, чтобы остаться в живых. Щедрый жест? Скорее, очередной плевок в душу, демонстрация того, до чего можно опуститься ради ещё одного жалкого дня под солнцем! Похоже, вся бездна моей внутренней муки проявилась на моем лице. Иаков , стоящий у моей клетки, моментально улавливает этот кошмар. В его глазах пляшут искорки злорадства, а губы растянулись в самодовольной усмешке, точь-в-точь как у котяры, объевшегося сметаны до отвала! — Когда жизнь висит на волоске, — медленно тянет он, — люди готовы принять помощь даже от самого дьявола. Честь и достоинство — это такие мелочи в сравнении с желанием остаться в живых, правда, Дженнифер? Я молчу, намертво зажав язык между зубами. Какие цели преследует этот псих, «щедро» напоив всего семерых из двадцати? — В конце концов, все мы готовы предать их ради выживания. Взгляд Сида скользнул к решетке, где парень , словно одержимый, извергал потоки брани, и едва уловимым движением головы он отдал знак Прату и ещё одному верному. Повинуясь беспрекословно, они двинулись к дальней части двора, где, томились на цепях судьи. Звери, словно почувствовав приближение своих мучителей, ответили на вторжение леденящим душу воем. — Я понимаю, о чем ты думаешь, — Иаков делает шаг ближе к моей клетке, и этого хватает, чтобы всё моё нутро сжалось от злобы и страха. Нихрена ты не понимаешь, сволочь! — Природа устроена так, что баланс между хищниками и добычей поддерживает гармонию. Без порядка возникнет хаос, и слабые вдруг решают, что им всё позволено. Так же и среди людей, — он снова поворачивает голову, как раз тогда, когда в клетку к бунтующему парню подводят огромного, скалящегося голодного волка. Я наблюдаю за происходящим сквозь полуприкрытые веки. Волк, кажется, вдвое больше парня, его шерсть лоснится от света солнца а глаза горят хищным огнём. Зверь идёт медленно, уверенно, его шаги тяжёлые и мощные. Парень, сгорбившийся в углу клетки, пытается защититься, он кричит, голос срывается на хрип, и я вижу, как его лицо искажается от ужаса. — Убей или будешь убитым, — произносит спокойно Сид, как будто говорит о чём-то обыденном. Всё внутри меня просто кипит! Я больше не могу себя сдерживать, это просто невыносимо. Ярость и отчаяние смешались в один огромный, неуправляемый поток, который вот-вот выплеснется наружу. Я срываюсь на крик, как будто это мой последний, отчаянный бунт против всего этого нескончаемого кошмара. — Господи! Да как же меня уже достала ваша грёбаная семейка! Впервые встречаю человека, который так обожает слушать самого себя. Ты убиваешь и мучаешь слабых лишь для того, чтобы избежать воображаемого конца света. Ты используешь страх и отчаяние людей, чтобы манипулировать ими и получить одобрение от голоса в голове твоего брата. Ты прикрываешься благородными идеалами, используя их как прикрытие для своей ничтожности. Трус! — Заткнись, ненормальная, хватит! Еле различимый шепот Итана, тихий и дрожащий, словно эхо затухающей жизни, смешивается с угасающими воплями терзаемого волком парня. Мой взгляд застыл на Иакове, чьё лицо – маска ледяного спокойствия, лишь тронутая лёгкой, зловещей ухмылкой, от которой кровь стынет в жилах. — И не надо равнять себя с хищниками. В их инстинктах есть мудрость, недоступная вам. А вы...вы — бездушные убийцы, марионетки в руках психопата! За все ваши злодеяния придётся платить. И час расплаты близок, он придёт раньше чем ты думаешь. Вы ответите за то, что превратили моего брата в такое же чудовище. Я умолкла, выдохнув с яростным, но облегченным стоном. Адреналин пульсировал в висках, отбивая бешеный ритм в груди. Я понимаю, что за эти слова меня, вероятно, скормят волкам. Ну и пусть! Лучше мгновенная смерть, чем медленное угасание в этом безумии, чем пожизненное прозябание на четвереньках, как подобие Голлума. Взгляд Сида — странный, завораживающий — выжег весь адреналин. Внутри все болезненно сжалось, перехватывая дыхание. Живот скрутило в тугой узел. Мне тяжело дышать. — Ты жалкая, — произносит он с циничной усмешкой, сокращая между нами дистанцию. — Но твоя ничтожность – твоё спасение, Дженнифер. Животный мир не знает жалости к слабым, но в человеческом обществе всегда найдётся уголок, позволяющий протянуть таким как ты какое — то время… хоть ненадолго. Он медленно поднимает руку, испещренную грубыми следами прошлых ран, извлекая из недр куртки невзрачный деревянный ларец. Едва приоткрыв крышку, он словно выпускает на волю нечто потусторонее. Сначала меня касается нежная, обволакивающая волна мелодии, словно воспоминание о беззаботных днях. Но это лишь мимолетная иллюзия. В следующее мгновение пространство взрывается оглушительным, невыносимым скрежетом, который словно острым лезвием пронзает саму суть моего существа. Тело пронзает дрожь, ноги становятся ватными, колени предательски подгибаются, обещая неминуемое падение. Разум затягивает пеленой, ясность мысли ускользает. Кровь яростно стучит в висках, каждый удар —как набат, а мир перед глазами расплывается, застилая взор багровым, обжигающим туманом отчаяния. — Чтоб ты в аду горел, — выдавливаю с трудом. Язык будто не слушается, каждое слово даётся с усилием. — Чтоб... ты в аду... горел... Иаков усмехается, не отрывая излишне пристального взгляда. — Я хочу видеть, на что ты способна. В конце концов, давно мои люди не тренировались в стрельбе.