Рассказ #15: Струйка Крови

Все началось с дождя. Я шел от станции, прячась под слишком маленьким зонтом, когда увидел ее. Она стояла под навесом круглосуточного магазина, сжимая в руках пластиковый пакет и с безразличным видом глядя на потоки воды, льющиеся с неба. Мы узнали друг друга — она училась классом старше, мы иногда пересекались в коридорах. Никогда не разговаривали. Наши взгляды встретились, и она, не меняя выражения лица, просто кивнула в сторону ливня. Жест можно было трактовать как угодно, но я решил, что это приглашение разделить укрытие. Я подбежал. — Мокро, — констатировала она, когда я встал рядом. — Да, — выдавил я. Больше мы не говорили. Стояли молча, слушая, как барабанит дождь по железному навесу. Через пару минут ливень стих до мелкой измороси. — Ну, я пошел, — сказал я из вежливости. — Удачи, — ответила она и повернулась, чтобы зайти в магазин. На следующий день она остановила меня в коридоре возле моего шкафчика с обувью. — Тот парень из-под навеса, — сказала она, не улыбаясь. Ее лицо было серьезным, но в глазах читалась легкая усмешка. — Зонт не сломался? — Нет, — ответил я, удивленный тем, что она вообще запомнила меня. — Выжил. Она кивнула и пошла дальше, словно это был весь необходимый диалог. После этого она стала замечать меня. Все чаще. Иногда она просто подходила, когда я был один, и начинала говорить. О погоде. О дурацкой школьной еде. О том, как надоели учителя. Ее манера была странной — непринужденной, но без панибратства. Она говорила со мной так, будто мы были ровнями, будто были знакомы сто лет. В этом не было подобострастия или, наоборот, издевки. Просто — констатация фактов, иногда с едва уловимой, сухой шуткой. Она могла ткнуть пальцем в мою грудную клетку и сказать: «Выпрямись, а то все подумают, что я с горбуном разговариваю». И уйти, не дожидаясь ответа. Или, проходя мимо, бросить: «Неплохо сегодня выглядишь. Для понедельника». Её заигрывания были такими же — прямыми, без кокетства, больше похожими на проверку границ. Как будто она играла сама с собой, а я был частью игры. Постепенно эти разговоры стали привычкой. Мы не искали друг друга специально, но если встречались, то она неизменно подходила. Чаще всего это заканчивалось тем, что мы вместе обедали на старой скамейке за школой, под раскидистой сливой. Мы ели свои рисовые шарики или булочки, и она говорила, а я просто слушал. Она была на год старше, и это придавало её словам какой-то вес, даже самым глупым. Мне это не всегда нравилось — её прямолинейность иногда резала слух, — но я списывал это на её характер. Считал её просто странной, немного забавной знакомой, которая иногда достаёт. И вот однажды, под той же сливой, после какой-то её очередной плоской шутки, она замолчала. Не та пауза, чтобы сделать глоток сока, а другая — тяжелая и намеренная. Я почувствовал это прежде, чем осознал. — Хахах, да бывает и такое, — сказала она, и это прозвучало как точка в длинном предложении. — Долго ты ещё ломаться будешь? Когда мы уже наконец переспим. Слова не сложились в голове сразу. Они были чужими, острыми осколками, впившимися в привычную картину мира. Я смотрел на неё, а она смотрела на меня. И в её глазах не было ни шутки, ни игры, ни даже намёка на ту легкость, что была минуту назад. Был только холодный, точный расчёт. Взгляд, которым смотрят на вещь на полке, оценивая её стоимость и пригодность. Я был для неё именно этим — вещью. Дешёвой и доступной. Мерзость поднялась по пищеводу горячей волной. Это было не отвращение к ней, а к самому себе. От того, что меня так видят. От того, что я позволил себя так увидеть. Гул в ушах нарастал, вытесняя все другие звуки. Мир сузился до её спокойного, ожидающего лица. Я не думал. Моя рука дрогнула и двинулась сама по себе — короткое, резкое движение, больше похожее на судорогу, чем на удар. Костяшки моих пальцев встретились с чем-то хрупким и твёрдым. Она отшатнулась, ухватилась за край скамейки, чтобы не упасть. Звука почти не было. Только приглушённый хлюпкий стук. Тишина. Она не закричала. Не заплакала. Не стала меня ругать. Она просто сидела, слегка наклонив голову. Из её носа медленно, почти величаво, потекла темная струйка крови. Подул ветер, откинул длинные чёрные волосы с её лица, открывая всю картину целиком. Она поднесла пальцы к носу, коснулась крови, посмотрела на алое пятно на коже с холодным, клиническим равнодушием. Смотрела так, будто это происходило не с ней, будто она наблюдала со стороны за опытом, результат которого был давно известен. В её взгляде не было ничего — ни боли, ни обиды, ни удивления. Одна лишь пустота и полное, всепоглощающее равнодушие. Это равнодушие добило меня больше, чем если бы она зарыдала. Я вскочил. Ноги сами понесли меня прочь, подальше от этой скамьи, от этого дерева, от этого спокойного лица с безжизненными глазами и кровавой полосой от носа до подбородка. Я не оборачивался. После этого мы не разговаривали. Она не пыталась подойти, что-то выяснить, потребовать извинений. Мы проходили мимо друг друга в школьных коридорах, не встречаясь взглядами, два чужих корабля в безразличном море. Но картинка не уходит. Она возвращается, всегда одна и та же. Не чувство удара, не хлюпающий звук. А её взгляд. Спокойный, пустой взгляд, устремлённый на кровь на пальце. И тишина, которая была громче любого крика. Я не знаю, как от этого избавиться. Она просто там, за стеной мыслей, и ждёт своего часа, чтобы возникнуть снова. И снова.