6. "Посторонним вход (не) запрещён". Очень dark! Макаров, прямо "фу, брось бяку"

Триггер-предупреждение: начало с (екса) с использованием посторонних предметов… — Ну как вы тут? Держитесь? — спрашивает врач, заходя в палату, проверяя работу датчиков, трубок, которые сейчас хоть как-то передают мысли и чувства Ларисы Макаровой. Это врачебное «мы» обращено к Ларисе Сергеевне, но Макс и Рита думают, что держатся и они тоже. Только недавно они говорили с мамой, так рекомендуется, но как же тяжело говорить в человека, а не с ним. Не слышать никакого вербального отклика. Вот с детьми так же, наверно. Он смотрит в отчаянии на шрамы и ушибы мамы. Не проходят…жизнь ее здесь идет медленно, затягивает раны медленно и угрожает совсем истечь. Рита в первый день так удивилась…испугалась, думала, у нее сердце или что-то такое, а на нее на улице напали, оказалось… — Рит, — зовет он. Что он хочет сказать? что явно не скоро они поедут? Она до того, как он стал исчезать, смотрела с ним всякие фото пачками, она в Нидерландах еще не бывала, и теперь очень хотела побывать. Три белых креста на чёрной полосе в обрамлении красного — символ Амстердама, или А’дама, как его часто сокращают. На вокзале смотришь, куда тебе ехать, и бросаются в глаза города-названия фирменных сыров — например, Гауду сразу видно. Стройные стеклянные высотки и спокойные, приземистые коричневые несколькоэтажки, и цвет этот приятный. В день Королевы* люди танцуют прямо у кафе. В этот день все горит оранжевым, вспоминается, что и на флаге Нидерландов раньше был оранжевый. Детские базары прямо на размеченных мелком придомовых территориях, где деловитые голландские дети продают свои же старые вещи, игрушки, чтоб выручить карманных денег. А в одном парке выстраивается очередь туристов, чтоб попробовать запрещенную штуку. Обычно она доступна только в определенных местах, мимо которых полиция проходит абсолютно с покерфейсом… Проедешь немного на велике — и за каналом, одним из многих, которые научишься потихоньку различать, блошиный рынок велосипедных запчастей невиданного размаха… Очень хочется поехать. Хотя еще больше хочется, честно говоря, не отвечать Максу на уже любой вопрос. Какая же она дура, накатывает иногда отчаяние. Ну вот зачем она сказала, что такие разные беременности бывают? Срикошетило…так, что Полине в сто первый раз начнет все прощать. — Что, Макс? Странно, да? Что на нее так… Никто не застрахован…она даже на машине ехала… Он весь сжимается, как будто, если он станет меньше размером, боль будет меньше, у него или мамы… — Когда это у тебя…ну, была беременность? — внезапно спрашивает он. — Тогда. Ты меня три недели не видел. Помнишь, на четвертом курсе… Она обещала себе, что после того раза он ее и всю жизнь не увидит… В тот раз они были в бильярдной зале все еще, когда все друзья уже смылись, и целовались жадно, опираясь на стол. Его дыхание участилось сильно, она думала, что знает, что Макс хочет, ждала, когда попросит её встать на колени, мутно посмотрит. Ей в радость делать это ему, научилась, а если он в это время ласкает ее грудь, может и сама удовольствие получить. Делать это любимому мужчине… она любит его. Он так это любит, гораздо больше, чем по-обычному. Он любит, что она до конца держится, не хватается за него, не просит перестать, не…выплёвывает, готова сделать это даже здесь, и не остановиться на этом разе. Она любит его дыхание в этот момент, спокойное, когда тело трясётся от напряжения. Она начинает гладить, где нужно, но он только разрывает поцелуй, она чувствует во рту его пальцы и нежно облизывает, поворачивая голову, в разном темпе, с разным ритмом, рассказывая ему без слов, что именно будет делать с ним скоро. Она так мечтает о нем, о том, чтоб рассмеялся тепло после, привлёк к себе, пошутил, поцеловал, желательно не отправляя перед этим в туалет, повёз домой и потом привозил сюда еще. Ее не сразу даже отрезвляет, что пальцы сменяются чем-то тупо твёрдым, обманчиво тонким, это не Макс, она знает его на вкус, на запах, на ощупь, они почти год любовники, он у нее первый и единственный… Проводит медленно языком, не успевает испугаться, когда _это _ утыкается в нёбо, а потом в корень языка… Корень языка хорошо воспринимает горький вкус, и вот рецепторы с цепи срываются, потому что эта штука почти горькая… Макс быстро перестает, понимая, что будет рвотный рефлекс. Но не даёт открыть глаза. — Макс…поцелуй меня. — Нет. — Максим, пожалуйста. Опять то же. Как же страшно. Он шепчет завороженно даже как-то с вечной улыбкой. — Ты же хотела брать, так на… Она боится открыть глаза, но все равно открывает. Сволочь ты, Макаров, как же ты возбужден. Можно говорить, что это такое поведение у него бывает, только если выпил сильно. В училище не видела его пьяным. А если не только если выпил? Влажный от ее рта бильярдный кий скользит теперь по ее ноге вверх бесконечно. Макс им играет, хорошо контролируя… И ее чувствами тоже. Кончик касается мягкой кожи на бедре, тычется, утыкается в… — Сейчас будет всё, ложись… — берет он за плечи, подталкивает на стол. На кие есть неровность какая-то. Зазубринка, торчащая тонкая щепочка… — Макс, ты что… не надо, что ты! . — Да ладно, перестань, — снимает он с себя футболку. Кий скользит, как смычок, трется плашмя об ее ляжку. Макс двигает этим и правда так, как двигается сам внутри обычно, а обычно ей хорошо… Проникает _этим_ в нее совсем немного, только кончиком…но она зажимается так, что, кажется, эта штука сломается. — Маленькая девочка забыла, — звучит его притворно обеспокоеннный голос, пародия на заботу…- забыла, первый раз любовь всегда больно… Звучит как страшная сказка. Мучительная реальность — без громких звуков, только ошеломленное тяжёлое дыхание. До тех пор, пока она не зовёт на помощь. Он резко отталкивает кий по столу, ругаясь, закрывает рот поцелуем, придвигает к себе, входит, через уже долгое время понимает, что кое-что не как обычно, кое-что не сделал. — Да Ритка, блин…забыл совсем, — надевает, начинает заново. Больно, потому что все еще страшно, но она готова кричать, как хорошо чувствовать внутри себя живого парня, а не…как же было страшно, она плачет от жалости к себе, стараясь снять напряжение. Он закончил, отпал, выбросил. В дверь стучится запоздалая помощь. Она сползает со стола, ему нет дела совсем, он отбрехивается от охраны, наверно, даёт денег, она уже не видит, уходит, уезжает в свою квартиру, родительскую. От себя не уедешь. Она даёт себе зарок больше не отвечать ему и две недели ждёт чего-то, на что можно было бы не отвечать. Он пишет про учёбу, она отвечает. С пары ее увозит скорая, самопроизвольный аборт, то есть, выкидыш, в 2-3 недели плода — дело вообще житейское. Ее тошнит, что она прямо в тот момент залетела. Он видел, спрашивает, как она, просит приехать, когда поправится. Она приезжает. Ей еще нельзя заниматься любовью, она прямо говорит об этом, когда он заносит руку, чтоб погладить, и сидит напряженно, готовая дать отпор, если он хоть тронет. — Блиииин, прости, надо было сразу спросить. Это из-за того раза, да?.. Ну в каком-то смысле да… Он просит прощения. Больше ничего не просит больше месяца. Жизнь продолжается…вместе… Она очень любит его, когда он так страшно ей не делает. То есть, почти всегда любит…Он так не делал совсем с тех пор, правда… Он испугался, кажется, сам. Фантазия у него хорошая, это значит, что он теперь снова просто представляет Полину, когда хочется переносить боль на что-то. Но даже если б Рита знала про эти фантазии давно, она б догадалась, что Полину он никогда даже в мечтах не ставит…перед фактом…так. Она устала. В целом. Гладит по руке Ларису Сергеевну, поправляет ей простыню, одеяло. Хороший человек — это когда можешь сказать человеку"это я сама с Максом облажалась, не надо было прощать. А вы прекрасная». Она навестит Ларису еще, это понятно. -Я пошла? Гораздо лучше, чтоб этот вопрос прозвучал буднично. Хотя он и так не будет удивляться, почему она уходит, он же тоже уходит от нее. — А, давай, пока… Подожди? -Что? — Рит, прости дурака.© Она впитывает его лицо взглядом, говорит что-то невнятно, выходит. *теперь в Нидерландах король, поэтому праздник уже «День короля»