Часть 3. Разговор душами

Обанай мчался куда-то, словно в панике, его движения были хаотичными и порывистыми. Иногда он едва удерживался на ногах, будто даже ровная поверхность могла сбить его с толку. “Не дай бог с ней что-то случилось… Я разорву в клочья того демона, который хоть пальцем тронет ее.” Он ускорил свой шаг. Внезапно он резко остановился, замерев как вкопанный, и его взгляд устремился куда-то вперед. Глаза были широко раскрыты, а зрачки мелко дрожали, словно отражая невыразимый страх. — Канроджи-сан! — внезапно выкрикнул он, голос сорвался на крик, полный отчаяния. Он поднял руку, вытянув ее вперед, будто стремился схватить что-то невидимое, дотянуться до того, что ускользало.       Мицури резко обернулась на его зов. Перед ней предстал Обанай, дышащий так тяжело и быстро, словно он только что пробежал десятки миль. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, теперь выражало что-то совершенно непривычное — смесь ужаса и беззащитности. Это зрелище заставило ее вздрогнуть — в груди поднялась тревога, неведомая ей прежде.        — Игуро-сан! Вах! С вами всё в порядке?! — воскликнула Канроджи взволнованным голосом, её тон чуть повысился от волнения. Игуро, заметив её встревоженное состояние, неловко отвёл взгляд, словно стыдясь. Его плечи чуть поникли, и он опустил голову, будто собираясь спрятаться от её пристального внимания. Канроджи, не медля ни секунды, подбежала ближе, внимательно осматривая его, словно пытаясь найти признаки ранения. Он поднял на неё тяжёлый, немного смущённый взгляд. Она же, замерев рядом, тихо смотрела на него, явно ожидая объяснений. — Канроджи... Ну... эм... ну... — начал Игуро, но его голос с каждым словом становился всё тише, будто шелест листьев за стеной заглушал его. Казалось, сама природа затихла, чтобы услышать его слова. Игуро сгорбился, словно его давила невидимая тяжесть, а на лице читалась внутренняя борьба. Канроджи, напротив, чуть наклонилась вперёд, её лицо скривилось от волнения, словно она стала маленькой чиби-версией себя. Он замолчал, собрался с мыслями и, глубоко вздохнув, слегка пошатнулся. Наконец, подняв взгляд, он решился: — Канроджи... У тебя всё в порядке? Ты не ранена? — спросил Игуро, его голос дрогнул, а взгляд оставался нерешительным, словно он боялся услышать ответ. Канроджи замерла, её глаза расширились от неожиданности, а щеки порозовели. Её руки инстинктивно сложились вместе и прижались к груди, словно она пыталась сдержать переполняющие её эмоции. — Да! Всё в порядке! — быстро ответила она, её голос звучал радостно и взволнованно. В её голове же раздался внутренний крик: “Ваххх!!! Он волновался обо мне!!” Он бросил на неё короткий, неловкий взгляд, заметив, как её лицо озарилось каким-то необъяснимым счастьем. Несмотря на внутреннее смущение, Игуро всё же позволил себе легкую улыбку и, опустив голову, повернулся к ней всем телом. Но в следующий момент его взгляд резко изменился: глаза расширились, заблестели от напряжения, а брови сердито нахмурились. — Кто? — голос Обаная прозвучал неожиданно резко, заставив Мицури удивленно поднять бровь. Она вопросительно взглянула на него, не понимая, к чему он клонит. — Как зовут того ублюдка, что посмел тебя ранить? — его пронзительный, гневный голос пробрал её до дрожи. Она рефлекторно вздрогнула, напуганная его тоном, но вскоре вспомнила о небольшой царапине, которая, казалось, давно забылась. Ничего такого, просто Канроджи не успев увернуться от одной единственной атаки получила эту царапину. Неловко вздохнув, она попыталась смягчить ситуацию. — Не беспокойтесь, я уже убила того демона! — бодро ответила Мицури, стараясь звучать уверенно. Обанай, всё ещё отворачиваясь, выглядел напряжённым, словно избегал встречи с её глазами. В его голове, как вихрь, пронеслись образы того, как он выглядел в её глазах - эта вспышка злости, резкий тон... Он покраснел, отвёл взгляд в сторону и сконфуженно сжал кулаки. В его кармане лежал небольшой конверт. Он долго готовился к этому моменту, но теперь не был уверен, что сможет её осчастливить так, как хотелось. Вдохнув глубже, Игуро поднял глаза к потолку, словно пытаясь собраться с мыслями. Всё происходящее напоминало ему признание в чувствах - это было почти как предложение руки и сердца. Его пальцы крепче сжали конверт, и, отвернувшись, чтобы скрыть покрасневшее лицо, он протянул его Мицури. — Это… тебе, — пробормотал он, стараясь не смотреть в её сторону. …       Игуро и Танджиро сидели над пустым листком бумаги формата А4. Перед ними стояла задача: придумать стратегию для победы над Мудзаном. Это казалось на первый взгляд. Ведь задача была вовсе не в стратегии над победой Кибуцудзи Мудзана, а письмо для Канроджи. Однако вместо напряженной работы над планом атмосфера в комнате больше напоминала комедийную сцену. Оба выглядели хмурыми: Игуро серьезно и сосредоточенно, а Танджиро — нервно улыбаясь и время от времени бросая осторожные взгляды на сурового столпа змеи.              “Почему я вообще взял в помощники этого идиота…” — раздраженно подумал Игуро, поджав брови и устремив взгляд на пустую стену, словно надеялся, что там внезапно появится ответ на все его вопросы.              — Эм... Слушайте, — начал Танджиро, пробуя разрядить обстановку. Его голос был почти шёпотом, будто он боялся разбудить спящего зверя. — Вы же раньше писали Канроджи-сан?... Ну, как письмо девушке? — Он замялся, поняв, что идея звучит нелепо, но продолжил: — Красиво оформим, чтобы Канроджи-сан читала с удовольствием.              С этими словами он осмелился посмотреть на Игуро. Однако выражение лица столпа было таким мрачным, что, казалось, ещё немного — и Обанай действительно разорвёт Танджиро на месте. Его глаза сверкнули опасным огоньком.              — У меня что, плохой почерк? — холодно спросил Игуро, прищурившись так, что казалось, он пронизывал Камадо насквозь. Его тон был недоумевающим, но в нём угадывалась скрытая угроза.              — Н-нет, конечно! — Танджиро нервно усмехнулся, поднимая руки, будто защищаясь. — Просто… Эм… Ну… чтобы наверняка!              Игуро хмуро фыркнул и отвернулся, а Танджиро поспешил вновь уставиться на листок, внутренне кляня себя за то, что вообще заговорил. Однако молчание между ними стало таким неловким, что даже лист бумаги, казалось, смотрел на них с укором.       Танджиро нерешительно улыбнулся, пытаясь смягчить обстановку, тем не менее он глубоко вздохнув сказал:              — Ну что вы… Я вовсе не хочу сказать, что ваш почерк плохой. Наоборот, я нахожу его довольно... привлекательным.              Последние слова он произнёс с натянутой улыбкой, а на его лице мелькнула тень смущения. Обанай, нахмурив бровь, пристально посмотрел на него.              — Ты больной? — резко бросил Игуро, его голос прозвучал одновременно раздражённо и подозрительно.              Танджиро отвёл взгляд в сторону, его плечи опустились, а на лице появилось выражение тихого разочарования. Он глубоко вдохнул и, стараясь сохранить спокойствие, сказал:              — Может, оставим разговор о почерке?              Но любой совет или предложение Танджиро неизбежно встречал ворчливый отклик Игуро. Несмотря на видимую неприязнь и показное безразличие, Обанай всё же иногда прислушивался к словам Камадо, будто исподтишка проверяя их на деле. Прошёл час, и письмо наконец было завершено. Танджиро и Обанай одновременно посмотрели на аккуратно сложенный лист на столе. Игуро выглядел слегка смущённым — по всей видимости, он мысленно представлял, как вручает письмо Мицури, и вся эта сцена казалась ему чем-то грандиозным и одновременно пугающим.              Танджиро заметил, как напряжённо и задумчиво выглядит Обанай, и, не раздумывая, мягко коснулся его плеча. Игуро вздрогнул и поднял взгляд. Камадо встретил его дружелюбной, искренней улыбкой.              — Главное — верить, что письмо получилось хорошим. Когда будете давать его Канроджи-сан, уверяйте себя, что она оценит ваш труд. Волнение только мешает, оно делает нас слабее, — произнёс Танджиро, убирая руку и выпрямляясь. — Спасибо, что доверили мне помочь с этим. Желаю удачи в разговоре!              Его голос звучал тепло и уверенно, а слова были пропитаны неподдельным оптимизмом. Обанай лишь нахмурился, будто хотел показать, что ему безразлична поддержка, но взгляд его всё же задержался на мальчике. Камадо тем временем уже поспешил уйти, оставив столпа наедине с его мыслями.              …              Канроджи выглядела растерянно. Её взгляд метался то на письмо в руках Обаная, то на самого Игуро. Она не знала, что делать: брать ли письмо или нет? Наконец, после недолгих колебаний, она слегка покачала головой, покраснела и осторожно приняла письмо.              Это было странно со стороны Игуро писать ей письмо, ведь почти всегда этим человеком оказывается Мицури. Он запомнился как человеком, который не пишет письма.              Просто Обанай слишком стеснялся писать ей письмо, остерегаясь что случайно заденет её чувства.              Это было первое письмо написанное Обанаем и переданное самолично в руки Мицури.              ““По оригиналу, Обанай и Мицури обмениваются письмами каждый день, однако, тут я решила написать что он лишь отвечает ей, но почти никогда не пишет первым.””              Этот жест заставил и самого Обаная вспыхнуть от смущения. Его лицо моментально стало ярче помидора, и, поняв, что Канроджи уже держит письмо, он резко убрал руку, едва заметно вздрогнув, и отвёл взгляд.              Она медленно открыла письмо и начала читать.              “Может, пока она читает, сбежать?” — мелькнула мысль у Обаная, но он быстро отогнал её, негромко пробормотав: “О чём я вообще думаю…”              Текст письма:              Здравствуй, Канроджи-сан!              Как ты себя чувствуешь? У тебя всё в порядке? Никто тебя не обижает?              Если вдруг кто-то тебя тревожит, обязательно скажи мне. Тебя, такую красивую и… элегантную, никто не имеет права оскорблять или отвергать.              Надеюсь, у тебя всё хорошо, ведь я желаю тебе только счастья.              Пишу тебе это письмо, чтобы пригласить тебя пообедать вместе. Ты не против?              Недавно неподалёку от деревни открылся новый ресторанчик. Мне бы хотелось сходить туда с тобой.              Мы могли бы поговорить о том, как ты себя чувствуешь и как проходят твои дни.              Спасибо за письма, которые ты мне присылаешь. Они для меня очень важны.              Жду твоего ответа.              Когда Канроджи дочитала письмо, её щеки окрасились ещё ярче. Она медленно подняла взгляд на Обаная, который всё это время не решался посмотреть в её сторону. Она взвизгнула от радости, резко бросилась вперед и обняла Игуро так крепко, что его глаза широко распахнулись и начали дрожать. Он застыл на месте, словно прирос к земле, не в силах пошевелиться, и молча смотрел перед собой, не мигая.              — Кьяяя! Огромное спасибо, Игуро-сан! Это так мило! Меня сейчас разорвет от смущения! Да, конечно, пойдемте! — весело выпалила она, сияя счастьем. Однако, осознав, что крепко держит его в объятиях, тут же густо покраснела и осторожно отпустила беднягу.              — Простите, Игуро-сан... — пробормотала она едва слышно, чуть отступив и опустив взгляд.              Мицури взглянула на него: Игуро стоял, словно окаменевший, будто только что увидел что-то невероятное. Её брови слегка дрогнули от грусти — она решила, что поступила не так, как надо, и теперь только усугубила ситуацию. В её глазах промелькнула тревога, и, чтобы исправить всё, она сделала шаг ближе, но в этот момент…              — Ах! Игуро-сан! Что с вами?! — вскрикнула она, заметив, что тот вот-вот потеряет равновесие. Она быстро подхватила его за спину, не дав упасть.              Обанай резко очнулся, будто от толчка, и поднялся на ноги, все еще немного пошатываясь. Его взгляд метался, а лицо Канроджи было таким обеспокоенным, что он тут же постарался её успокоить.              — Прошу прощения, Канроджи-сан... Эм... Ну... Пойдёмте? — сказал он, стараясь выглядеть как можно более уверенно, хотя выдавал себя жест, неловко сложивший большой палец в "лайк" и указавший в сторону выхода.              Мицури вздрогнула — то ли от неожиданности, то ли от смущения. Но спустя мгновение её лицо озарилось улыбкой, и она с энтузиазмом кивнула:              — Да, конечно!              Игуро смотрел прямо в глаза Мицури, словно пытался прочитать в них что-то, что она никогда не говорила вслух. Её взгляд был тёплым, а глаза, по его мнению, были самыми красивыми из тех, что он видел. Нет, для него Мицури была не просто красивой — она была воплощением самой нежности и доброты, единственным светом в его непростом мире.              Обанай любил её всем сердцем, глубоко и безоговорочно, но эта любовь была окрашена болью. Он всегда был готов защищать её, даже ценой своей жизни, и не раз думал, что ради Мицури он бы сделал всё, что угодно. Но признаться ей в своих чувствах? Это казалось невозможным.              Его прошлое — тяжёлое, грязное, пропитанное стыдом — не давало ему покоя. Обанай верил, что он испорчен, что его кровь нечиста и он недостоин ни любви, ни счастья. Эти травмы, оставленные прошлым, заставляли его чувствовать себя чужим в мире, где рядом была такая чистая и добрая душа, как Мицури.              Когда его сердце наполнялось теплотой, а в глазах появлялось отражение той самой любви, он тут же начинал бороться с собой. Он тряс головой, пытаясь изгнать эти чувства, напоминая себе:       Она заслуживает лучшего. Она заслуживает кого-то, кто сможет сделать её по-настоящему счастливой, а не того, кто несёт с собой только боль и тьму.              Впервые он увидел её под деревом сакуры. Это было как видение из сна — лепестки сакуры плавно опускались на землю, а она стояла под деревом, улыбаясь чему-то своему, и её присутствие будто освещало всё вокруг. В тот момент его сердце дрогнуло. Именно тогда он понял, что влюбился в неё.              С тех пор Обанай старался показать свою привязанность через мелкие, но искренние поступки. Он дарил ей подарки, такие как еда, зная, как она ценит вкусные блюда, или необычные вещи, например, зеленые чулки, которые так подходили к её стандартной униформе и которые она носила с видимым удовольствием.              Он всегда был внимателен к ней, замечая малейшие изменения в её состоянии. Если Мицури была не в духе или выглядела усталой, он знал это раньше, чем она успевала признаться. Он знал, какая еда ей нравится, сколько она обычно ест, и старался обеспечить, чтобы она всегда была довольна и счастлива.              И всё же, несмотря на эту заботу, Обанай не мог пересилить свои внутренние сомнения. Его любовь была глубокой, но скрытой. Он предпочитал наблюдать за Мицури издалека, радуясь её улыбке, зная, что она приносит ему смысл жизни. Ему казалось, что это лучшее, что он мог дать ей — любить её молча, защищать её из тени и не позволять своим «недостойным» чувствам омрачить её свет.              Они вместе вышли из поместья, направляясь к ресторанчику, а тишину их пути озаряли улыбки и лёгкая неловкость, которая, казалось, сближала их ещё сильнее.              …              Шинадзугава Санеми стремительно шагал по коридору главного поместья, выглядя так, будто готов был разорвать на куски любого, кто осмелится подойти к нему. Его лицо выражало раздражение и гнев, а напряжённая походка словно предупреждала окружающих держаться подальше. Но причина его состояния была вовсе не в желании ввязаться в драку. Где-то позади раздавался голос, назойливо донимавший его глупыми вопросами или попытками завести разговор. Санеми старался не обращать внимания, но терпение его было на пределе.              Не выдержав, он резко остановился, приложил ладони к ушам, надеясь хоть так заглушить этот надоедливый голос. Но это дало лишь временное облегчение. Через мгновение, когда последняя нервная клетка не выдержала, он убрал руки, стиснул кулаки и, остановившись, развернулся, готовый встретить того, кто решился довести его до такой точки кипения.              — Брат, пожалуйста, постой! Давай поговорим! — раздался взволнованный голос, полный дрожи. Молодой парень протянул руку вперёд, словно пытаясь дотянуться до чего-то невидимого, что могло бы остановить Санеми.              Перед ним оказался никто иной, как его младший брат — Генья Шинадзугава. Он отчаянно хотел поговорить с Санеми, хотя его решимость угасала под тяжёлым взглядом старшего брата. Столп Ветра не скрывал своего раздражения. Его напряжённая поза и свирепое выражение лица ясно давали понять, что он совершенно не заинтересован в разговоре с младшим.              Генья остановился в двух метрах от него, будто боялся подойти ближе. Коридор, соединяющий главный зал и внутренний парк, замкнутый между высокими стенами, наполнился напряжением. Воздух словно застывал вокруг них, хотя, что удивительно, в этот раз от Санеми не исходила привычная яростная аура. Его гнев казался странно приглушённым.              В поместье сейчас было тихо: большинство столпов отправились на задания, так же как и новобранцы. Даже Камадо Танджиро был послан на задание в одиночку — что вызвало немалое удивление среди столпов и товарищей Танджиро. Решение отправить его одного обсуждалось горячо, но Санеми уверял всех, что юноша способен справиться самостоятельно, и никто не обязан бегать за ним, как за младенцем. Несмотря на сомнения, большинство предпочло оставить этот вопрос.              Теперь же, в почти пустом поместье, коридор стал ареной напряжённого разговора между братьями. Генья всё ещё стоял на месте, словно не зная, как преодолеть эту невидимую стену между ним и Санеми. Шинадзугава медленно поднял голову и посмотрел прямо в лицо младшему брату. Взгляд его был столь свирепым, что Генья невольно напрягся, словно в ожидании удара.              — Я же сказал тебе нормальным языком: отвали, пока я тебя на куски, ублюдка, не разорвал, — зарычал он, агрессивно сжав кулаки до хруста. Его ноги чуть разъехались, будто он готовился уйти, но злость ещё не позволяла ему сделать этот шаг. — Хватит донимать меня своими тупыми попытками поговорить! Я не собираюсь с тобой разговаривать! — продолжил он, повысив голос так, что слова эхом разлетелись по коридору. Зубы Санеми стиснулись, обнажая их в грозной улыбке.              Эти слова были для Геньи словно удар ножом в спину. Его плечи опустились, а взгляд потух. Он уставился на пол, растерянно открыв рот, будто пытался найти ответы на вопросы, которые не успел задать. Почему Санеми так сердится на него? Почему тот постоянно отталкивает его, словно он враг? Генья снова вспомнил их семейную трагедию, в которой видел корень этих холодных отношений. Возможно, его старший брат принял это слишком близко к сердцу, так сильно, что перестал воспринимать его как младшего.              Генья лишь хотел поговорить, извиниться, попытаться стать ближе. Он мечтал стать столпом, чтобы вместе с братом преодолевать любые преграды. Но самая большая преграда — это их собственный конфликт. Теперь же он даже не успел сказать и слова, как Санеми снова отрезал его привычными фразами.              На первый взгляд, Санеми казался резким, вспыльчивым человеком, чья бурная натура будто бы полностью исключала мягкость или тепло. Но внутри, в глубинах его души, скрывалась другая сторона, особенно когда дело касалось его младшего брата, Геньи. Их связь была сложной, полной противоречий и боли, но для Санеми она всегда оставалась важнейшей частью его жизни.              Генья родился, когда Санеми был ещё совсем ребёнком, но этот день он запомнил навсегда. Санеми нервно держал крохотную ручку младенца, смотрел на его сморщенное, похожее на обезьянку личико и вдруг почувствовал, как сердце заполнилось теплом. Младший брат, такой маленький, беззащитный, с едва заметной улыбкой на губах, уже тогда стал для него чем-то особенным. В тот момент Санеми дал себе обещание: он всегда будет защищать этого малыша, несмотря ни на что.              Время шло, семья росла, и младших братьев и сестёр становилось всё больше. Санеми и Генья вместе поклялись помогать матери и защищать остальных детей. Они были командой, двигаясь плечом к плечу через сложности, которыми была наполнена их жизнь. Но даже среди всех своих братьев и сестёр Генья для Санеми всегда оставался самым важным, самым любимым.              Но этот мир жесток, и Санеми пришлось столкнуться с самой страшной реальностью. В тот роковой день их мать, ставшая демоном, потеряла человеческий облик. В порыве отчаяния и ради спасения семьи Санеми собственноручно убил её. Эта рана осталась с ним навсегда. Однако что по-настоящему сломило его, так это слова Геньи. Младший брат, переполненный горем и непониманием, назвал его «убийцей».              Эти слова жгли душу Санеми, словно раскалённый нож, но он не мог позволить себе злиться на Генью. Его глупый, добрый брат сожалел об этом даже спустя годы, но для Санеми это уже не имело значения. Всё, чего он хотел, — чтобы Генья был счастлив. Он стал для него единственным источником радости, смыслом существования, и ради этого он был готов на всё.              Однако внутренние страхи Санеми были сильнее любви. Он не мог смириться с мыслью, что Генья, его младший брат, подвергает себя опасности, сражаясь бок о бок с демонами. И хотя снаружи Санеми оставался холодным, грубым и будто равнодушным, внутри он разрывался на части. Он хотел, чтобы Генья ненавидел его. Хотел, чтобы тот ушёл из организации Истребителей демонов и вернулся к нормальной, безопасной жизни.              Пусть даже Генья будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь, пусть проклинает — это не имело значения. Главное, чтобы он был в безопасности, подальше от кровопролития и ужаса, которые стали частью их повседневной жизни.              Санеми никогда не мог выразить свои чувства прямо. Его любовь была суровой, грубой, почти жестокой, но она оставалась неизменной. Он любил Генью. Любил так, как только мог. И, несмотря на боль, которую причиняли воспоминания, он любил их мать, даже теперь, спустя столько лет.              Старший брат развернулся и, сделав несколько шагов, будто собрался уходить. Генья инстинктивно хотел окликнуть его, но что-то удержало его. Может, он устал от бессмысленных попыток. Может, просто понял, что и этот разговор закончится, не успев начаться. Однако Санеми вдруг резко остановился. Он не обернулся, но замер, словно взвешивал слова. Несколько секунд прошли в тишине, пока он, наконец, не заговорил, всё ещё глядя перед собой.              — Вот завёл бы ты себе семью, познакомился с девушкой, детей бы растил... Я бы ни слова тебе не сказал, — пробормотал он, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Но нет же... Тебе надо идти по стопам своего глупого, старшего брата.              Он развернулся, его взгляд был тяжёлым и обвиняющим. Генья замер, ошеломлённый словами Санеми. Он хотел что-то сказать, но не находил слов.              — Как хвостом моим бегаешь, — бросил Санеми с презрением. — Что с тобой не так, а? Хочешь отомстить за семью? Убить главного злодея? С этим я справлюсь сам, мне не нужна помощь бездарности вроде тебя, которая даже собственного дыхания не имеет.              Он сделал шаг вперёд, затем снова обернулся, подняв руку в жесте, который лишь подчёркивал его слова.              — Будь добр, покинь ряды истребителей демонов. Живи нормальной жизнью. Стань тем, кем я не смог стать. А теперь отвали. Ты и для самоубийцы хреновый, — пробормотал он, уже тише, но всё так же холодно.              С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Генью одного. Юноша так и остался стоять в пустом коридоре, не в силах пошевелиться. В его ушах эхом звучали слова Санеми, каждое из которых всё глубже ранило его. Он не ожидал, что старший брат, пусть даже с такой грубостью, предложит ему отказаться от меча ради семьи.              И всё же в этом разговоре было что-то новое. Это был, пожалуй, первый раз, когда Санеми говорил не из ярости, а из чего-то более глубокого. Даже Генья, оставшись наедине с мыслями, чувствовал: за его словами скрывалась боль, которую он ещё не мог понять.              …              Отрубленная голова демона с влажным, глухим стуком упала на землю. Она несколько раз отскочила, оставляя за собой кровавые следы, пока не остановилась, покрываясь пепельным налётом. Её искажённое яростью лицо застыло в ужасающей гримасе. Через мгновение прах начал рассеиваться, подхваченный порывами холодного ветра. Тело демона также обратилось в пыль, оставив после себя только тишину, которая казалась почти оглушающей после продолжительной битвы.              Томиока Гию, плавным перекатом поднявшись на ноги, остановился. Его строгий взгляд был устремлён на исчезающие остатки врага. Лицо его оставалось бесстрастным, словно сделанным из камня, но в глубине глаз затаилась усталость и тень мысли, которую он тщательно скрывал.              — Томиока-сан! Пойдёмте уже... — резкий, уставший голос раздался позади него.              Гию, слегка вздрогнув, обернулся. Его напарница, Кочо Шинобу, стояла в нескольких шагах. Её изящная фигура слегка покачивалась от напряжения, но даже сейчас она сохраняла свою характерную лёгкую улыбку. Однако эта улыбка, как и её голос, была натянутой, выдавая сильное переутомление.              Они только что завершили сражение с демоном, чья сила могла сравниться с высшими лунами. На это ушло более пяти часов непрерывной борьбы. Помимо главного врага, на их пути вставали десятки мелких демонов, изматывая их своими атаками. Несколько раз ворон предлагал позвать подкрепление, но оба отказались, решив, что справятся сами. И они справились, но ценой всех своих сил.              — Пошлите уже, — повторила Шинобу, устало вздохнув.              Гию ничего не ответил. Его глаза, холодные и строгие, встретились с её взглядом. Её фиолетовые глаза, глубокие и словно светящиеся изнутри, напоминали порхающих бабочек, окружённых рассветным сиянием. Он промолчал, отвернулся и неспешно двинулся вперёд.              Шинобу раздражённо выдохнула, но всё же пошла следом.              Ночь окутала их прохладой, ветер доносил запах мокрой земли. Небо затянулось плотными тучами, и вскоре первые капли дождя упали на землю. Они становились всё чаще и быстрее, пока не превратились в ливень. Вода стекала по лицам Столпов, их одежда промокла, прилипая к телу, но никто из них не выказывал недовольства.              Шинобу посмотрела на его спину, чувствуя, как раздражение сменяется лёгкой усталой усмешкой.              — Помедленнее, а? — произнесла она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Вы всё такой же невежливый, как всегда. Джентльмен должен подстраиваться под походку дамы, понимаете?              Гию, не замедлив шаг, всё же через несколько секунд остановился. Он повернулся к ней, дав ей догнать себя.              — Вы же знаете, что игнорировать людей невежливо, — пробормотала Шинобу, вытирая носовым платком пот со лба.              Томиока молча смотрел на неё. Её фигура в свете дождливой ночи казалась почти нереальной — лёгкая, миниатюрная, словно сотканная из светящихся капель воды и утреннего тумана.              — Вы так и будете меня игнорировать? — переспросила она, на этот раз чуть более строго, но с намёком на улыбку.              — Ты выглядишь уставшей, Кочо. Может, найдём место, чтобы передохнуть? — его голос, спокойный, но с едва уловимой ноткой беспокойства, заставил её замереть на миг.              Она удивлённо посмотрела на него. Этот человек, всегда сдержанный и холодный, вдруг проявил заботу.              — Кто бы мог подумать... Вы всё-таки умеете замечать чужую усталость, — сказала она с лёгкой улыбкой, её голос стал мягче.              Томиока ничего не ответил. Он снова повернулся и пошёл вперёд. Шинобу догнала его, их шаги звучали в унисон под аккомпанемент дождя.              — И всё-таки, куда мы идём? — спросила она спустя несколько минут, нахмурив брови. — Битва закончилась, но мне ещё предстоит лечить раненых.              — Я сказал, — коротко ответил он, его тон был резким, но в этом чувствовалась его привычная сдержанность.              Он свернул с вымытой дождём тропы в сторону леса. Деревья вокруг бросали причудливые тени на их путь, скрываясь в сгущающемся мраке. Время от времени Гию оборачивался, чтобы убедиться, что Шинобу всё ещё идёт за ним. Этот жест был почти незаметным, но в нём чувствовалось нечто большее — иррациональный страх потерять её.              — Здесь, — сказал он наконец, остановившись.              Перед ними открылся вид на небольшой укромный уголок леса. Узкая речка извивалась между камней, а вдалеке виднелся водопад, обрывающийся с высокой скалы. Вода стекала вниз, растворяясь в тумане, который поднимался у подножия. Это место казалось оторванным от реальности — тихим, уединённым, скрытым от глаз.        — Ох... — только и смогла вымолвить Шинобу, глядя на открывшуюся перед ней картину. Небольшой водопад, утопающий в лёгком тумане, спускался с высокой скалы, его грохот был одновременно мощным и умиротворяющим. Здесь всё дышало покоем — капли дождя, мягкий шелест листвы, тёплый аромат влажной земли. Томиока молча стоял рядом. Его взгляд упал вниз, на воду, но мысли были где-то глубже. Иногда он задавался вопросом, каково это — падать. Не только физически, но и душой — в неизвестность, в темноту, в бесконечность. — Вы привели меня к речке, чтобы утопить? — нарушила тишину Шинобу, её голос звучал одновременно весело и лукаво. — Это немного невежливо по отношению к Столпу Насекомых. Она хихикнула, чуть склонив голову набок, и добавила, словно уточняя: — Вы понимаете, к чему я клоню? — Понимаю, — тихо ответил он, не меняя своей привычной невозмутимой интонации. Шинобу моргнула, её глаза заискрились теплом, а улыбка стала мягче. — Отлично, — легко согласилась она, немного расслабившись. Между ними снова повисло молчание, но оно не казалось неловким. Гию не был многословен, и Шинобу это устраивало. Она привыкла к его молчанию, и, возможно, именно эта его черта привлекала её. Она опустилась на край камней, склонив голову к течению. Вода в реке была прохладной и манящей, и ей захотелось присесть и опустить ноги в её поток, но, прежде чем она успела это сделать, Гию протянул ей руку. Её глаза расширились от удивления, и она взглянула на него с выражением, которое балансировало между недоумением и весельем. — Это не совсем то, что я имела в виду, Томиока-сан, — рассмеялась она, прикрыв рот рукой. Он слегка наклонил голову, будто размышляя, а потом снова опустил руку. Но прежде чем он успел отступить, Шинобу протянула свою ладонь и коснулась его пальцев, мягко сжав их. Её жест был неожиданным, но естественным. Гию посмотрел на неё, вопросительно и с лёгким оттенком недоумения, но она уже отвернулась к реке, словно ничего не произошло. Он не стал задавать вопросы, а просто сел рядом с ней. — Красиво, — сказала она тихо, глядя на отражения воды, где их лица сливались в мерцающие очертания. Гию взглянул на воду, но не видел того, что видела она. Для него это был просто пейзаж. Но он не хотел портить момент и, следуя её взгляду, подумал: Каково это — видеть мир её глазами? Её взгляд был наполнен светом, красками, жизнью, тогда как его собственный мир казался блеклым и тусклым. — Почему... вы привели меня сюда именно сейчас? — резко спросила она, нарушая его мысли. Её голос стал более серьёзным. — Мы — Столпы. У нас нет времени на отдых. — Отдохни, — тихо, но твёрдо сказал он, его взгляд оставался прикованным к речке. — Что? — её брови удивлённо поднялись, голос приобрёл нотки сарказма. — Я же сказала: у нас, Столпов, совсем нет времени на это. О, боже... только не говорите, что у вас одного есть свободное время! — Нет, ты неправильно меня поняла, — ответил он, вздохнув. Его голос был всё таким же ровным, но в нём прозвучала редкая для него искренность. — Ты должна хоть раз отдохнуть. Её взгляд задержался на нём дольше, чем обычно. Ветер нежно трепал её волосы, поднимая лёгкие пряди и играя с ними, словно хотел украсить ночной пейзаж. В её глазах мелькнула искорка, одновременно тёплая и немного уставшая. Там читались благодарность, тихая печаль и что-то, что трудно было назвать словами, но оно цепляло за душу. — Ох... Вот оно что, — прошептала она, слегка склоняя голову набок. Гию отвернул взгляд в сторону, будто не хотел встречаться с её глазами слишком долго. — Я подумал, что тебе понравится это место. Речка... она спокойная. Тут можно подумать о чём-то важном, — проговорил он тихо, почти неуверенно. — М? — Шинобу подняла брови, её глаза засияли неподдельным восторгом. — Я подумал, тебе это может понравиться, — повторил он, уже более уверенно, как будто пытался убедить в этом и её, и самого себя. Она вдруг рассмеялась, легко и звонко, и прищурилась, глядя на него. — Что ж... Думаю, вы безнадёжны, как всегда. Прежде чем он успел ответить, она легонько ткнула его пальцем в руку. — Вы это понимаете, Томиока-сан? Он нахмурился, как всегда, чуть раздражённый её игривостью. Но, к его удивлению, она неожиданно прекратила свои тычки, хихикнула и сказала с редкой для неё искренностью: — Но я рада. Её слова прозвучали настолько естественно, что он непроизвольно взглянул ей в глаза. Они были такими же красивыми, как всегда, глубокими и мерцающими, будто скрывали в себе целую вселенную. — Я рад, что тебе понравилось, — сказал он тихо, но его голос обрёл тёплый оттенок, чего с ним почти никогда не случалось. — Ты так много трудишься для Корпуса. Работа лекаря — это огромная ответственность. Ты заботишься обо всех нас, но ты ведь тоже человек, Кочо, а не манекен. Ты заслуживаешь отдыха. И… Спасибо тебе большое, Кочо. Шинобу замерла. Она удивлённо уставилась на него, и на её лице отразилась редкая растерянность. Он улыбается. Томиока Гию, которого все знали как мрачного, холодного, почти безэмоционального человека, улыбался. Пусть едва заметно, но эта улыбка была настоящей — тёплой, искренней. Шинобу почувствовала, как её сердце на мгновение дрогнуло. Должно быть она должна чувствовать себя особенной. — Томиока-сан?... — прошептала она, будто не веря своим глазам. Но он не ответил. Вместо этого он отвёл взгляд, будто слова иссякли, а тишина казалась более уместной, чем любые попытки продолжить разговор. Он глубоко вздохнул и снова устремил взгляд на реку. Шинобу чуть улыбнулась, её лицо покрылось лёгким румянцем. Она сделала вид, что не замечает его смущения, но внутренне она ликовала. — Томиока-сан… — начала она, но вдруг рассмеялась, прикрывая рот рукой. — Вы действительно сумели сказать что-то очень приятное. Я польщена. Её улыбка была мягкой и тёплой. Она осторожно протянула руку и легонько коснулась его ладони. Гию вздрогнул, словно её прикосновение стало для него неожиданностью. А после, она мягко положила голову на его плечо. Он мельком посмотрел на неё, но ничего не сказал. Вместо этого его взгляд на мгновение устремился в небо. Луна сегодня была особенно яркой, её свет отражался на воде, создавая волшебное сияние вокруг. Луна сегодня красивая, подумал он, глубоко вздыхая. …              В поместье бабочек царила привычная, уютная суета. Аой аккуратно развешивала свежевыстиранное бельё, а Нахо, Киё и Сума помогали Шинобу с какими-то делами. Канао занималась ранеными, сосредоточенно раскладывая лекарства и давая указания. Все были заняты своими привычными делами, поддерживая размеренный ритм жизни поместья.              Тем временем, в одной из небольших комнат обстановка была совсем иная. Зенитсу и Иноскэ, как казалось на первый взгляд, о чём-то ожесточённо спорили. Однако при ближайшем рассмотрении спор был весьма односторонним.              — Ну, кабан, я устал уже! Повторим ещё раз: Танджиро, — проворчал Зенитсу, прикрывая глаза от усталости. Его тон был раздражённым, а брови хмуро сдвинуты, выражая полное отчаяние. Казалось, что нервы Агацумы вот-вот сдадут, и он бросит эту затею, предоставив Иноскэ самому разбираться.              Но Хашибира, как всегда, выглядел совершенно непоколебимым. Он громко хохотал, махал руками в хаотичных движениях и открыто издевался над несчастным Зенитсу.              — Понточиро! — с гордостью и энтузиазмом произнёс Иноскэ, скрестив руки на груди, словно только что совершил подвиг.              Зенитсу прикрыл лицо ладонью и тяжело вздохнул, покачивая головой. Он уже не надеялся, что из этой затеи выйдет что-то путное.              — Какой же ты тупой… — пробормотал он с подавленным огорчением, полностью опустив руки.              Иноскэ, услышав эту фразу, резко напрягся. Его взгляд стал хмурым, а кулаки сжались так, что было слышно, как трещат суставы. Он шагнул ближе к Зенитсу, выставив кулак перед его лицом.              — Чё ты вякнул?! — прорычал он угрожающе, явно не намереваясь оставлять сказанное без ответа.              — То что слышал, тупица! — чуть повышенным тоном проговорил Агацума.              Иноскэ поднялся и взял его за шкирку как животного, подняв кулак тот будто готовился ударить, но он лишь угрожал. Зенитсу начал трястись и защищая лицо скрестив руки как крест, стал легонько махать их в разные стороны.              — Больной кабан! Я значить помогаю тебе а ты вот так поступаешь кретин! — проворчал он немного дрожащим голосом.              — Ты только что оскорбил меня без причин! — сказал Хашибира стиснув зубы и обнажив их.              Агацума скорчил лицо и сделал “чиби” от злости, он также стиснул зубы.              — Так потому что это правда! Ты безмозглый кабан! Ты хоть своё имя помнишь?! — прокричал он от ярости.              Такой ответ явно не понравился Хашибира, тот ещё больше сжав кулак приготовился ударить как вдруг.              — Иноскэ! Не трогай Зенитсу! — произнесла Канао стоя у двери.              Они машинально повернулись туда, и поняв в каком положении находятся, быстро отпустили друг другу и присели.              — Что ты… Я не трогал его. — сказал Иноскэ с натянутой улыбкой, а его слова будто были выдавлены силой.              Оба странно улыбались и быстро моргали, то ли пытались пойти на доверие Канао по неизвестной причине, то ли просто решили вести себя как идиоты. Тем не менее, Зенитсу не выдержал и зажмурив глаза подбежал к ней, Хашибира также встал и стиснул зубы сжав кулаки.              — Канао, ты в обморок упадешь если я тебе расскажу! Короче прикинь, я взял этого тупого идиота на обучение, и он с пятнадцатой попытки не может запомнить имя: Танджиро, — он повысил тон и начал выражать своё недовольство ей будто это поможет ситуации. — Танджиро! Которого знает с начала окончательного отбора! Это насколько надо быть тупым чтобы с пятнадцатой попытки сказать неправильно имя человека, с которым дружит?! Ну ты представляешь Канао!              Она неловко взглянула на него иногда кивая соглашаясь с не приглушённым высказыванием Зенитсу, дабы поддержать разговор. Иноскэ усмехнулся и указав указательным пальцем на Агацуму, с приподнятыми плечами попытался оправдать себя.              — Если из-за твоих обучений я не смог запомнить имя Танпачиро значить из тебя учитель как кошка с собакой! — гордо произнёс Хашибира, скрестив руки на груди и продолжая усмехаться.              Зенитсу тем временем выглядел так будто решался на выбор: начать протест или остаться в тени? Он заколебался и прижался к Канао которая явно была недовольна такими действиями.              — Эй! Прекрати это, Зенитсу! — она легонько стала отталкивать его, тем временем Агацума стал ещё больше напуган.              — Вот был бы тут Ганджиро, уверен, наладил бы ситуацию как в два счета! — с энтузиазмом воскликнул Иноскэ, широко улыбаясь. Но его выражение внезапно сменилось на вопросительное. — Кстати, а где он?              Резкий вопрос повис в воздухе. Те, кто находился в комнате, будто замерли, мгновенно погружаясь в размышления.              — Если я не ошибаюсь, его отправили на задание, — тихо произнесла Канао, не отрываясь от своего занятия — она пыталась успокоить и буквально удержать Зенитсу, который снова начал нервничать.              На миг в комнате вновь повисла тишина. Слова Канао, прозвучавшие столь спокойно, будто заморозили всех присутствующих. Однако эта передышка длилась недолго: напряжение вновь вспыхнуло, стоило Иноскэ и Зенитсу попытаться влезть друг с другом в бесконтактный бой, не обращая внимания на обстоятельства.              Цуюри вздохнула, прекрасно понимая, что просто так они не успокоятся. Она быстро вмешалась, буквально разрывая их в стороны. Осознав, что одной ей не справиться, Цуюри позвала на помощь Аой и других девушек из поместья бабочек.              — Ну же, вы серьезно?! — взмахнув руками, возмутилась Аой, едва удерживая Зенитсу за плечо.              Скоординировав действия, девочкам удалось растащить спорщиков по разным комнатам. Кто-то из них даже пошутил, что подобное решение спасет их нервы и улучшит всем жизнь.              Иноскэ, все еще недовольный, покачал головой. Зенитсу, бурча себе что-то под нос, ушел в отведенную ему сторону. Тем временем остальные в комнате лишь переглянулись, понимая, что спокойствие теперь наконец восстановлено, и вернулись к своим делам.              …              — Долго ещё мы будем об этом обсуждать? — проворчал Санеми, явно недовольный темой для разговора.              Обанай закатил глаза, скрестив руки на груди. Напротив него сидел Гию, спокойно попивавший горячий чай маття. В чашке перед ним отражалась насыщенная зелень этого традиционного напитка, характерного для японской чайной церемонии.              Маття готовят из мелко измельчённого порошка высококачественного зелёного чая, смешанного с горячей водой до однородной консистенции. Его яркий вкус, сочетающий насыщенность с лёгкой горчинкой, словно пробуждает скрытые силы. Но маття ценят не только за вкус — он богат антиоксидантами и теанином, который помогает успокоить разум и улучшить концентрацию.              В японской культуре чай — это больше, чем просто напиток. Это способ создать уют, восстановить силы и настроиться на глубокий диалог. Для бойцов корпуса истребителей демонов такие моменты передышки становятся особенно ценными. Чашка маття могла стать символом спокойствия и возрождения, напоминая, что даже в тёмные времена можно найти минуту покоя.              — Ещё три чашки, — заметил Гию, ставя пустую чашу обратно на поднос. — Кажется, всем нам стоит сделать паузу.              — У тебя, как всегда, свои особые ритуалы, — хмыкнул Санеми, но за его словами не было злости.              Обанай слегка кивнул, будто соглашаясь.              — Может, всё-таки поговорим об инциденте? — неуверенно спросил Игуро, бросив короткий взгляд на Санеми.              Тот молча поднёс чашку с чаем к губам, словно собирался сделать глоток, но вдруг остановился. Его пальцы крепко сжали ручку чашки, и она замерла в воздухе. Санеми закрыл глаза, выдохнул медленно и глубоко, как будто собирался с мыслями, прежде чем ответить.              — Поговорим позже. — проворчал Санеми сделав наконец глоток.              Обанай ещё пару секунд молча смотрел на него а после, повернулся и последовал примеру остальных.              Пусть спорный разговор и продолжится позже, сейчас у каждого был момент тишины, где их объединяла только тёплая чаша с маття.              …              У главного поместья Корпуса охотников на демонов постепенно собирались Столпы. Предстояло важное собрание — обсуждение плана по окончательной победе над Мудзаном. Ночь выдалась прохладной, но обстановка вокруг казалась ещё холоднее: напряжение витало в воздухе, ведь каждый понимал, насколько высока цена этой битвы.              Гию Томиока вместе с Обанайем Игуро и Санеми Шиназугава направлялись к главному залу. Сообщение о собрании поступило незадолго до этого, и все трое, не теряя времени, согласились отправиться вместе. Однако, прежде чем продолжить путь, Гию попросил их подождать его у входа в его поместье.              — Только недолго, Томиока, — нетерпеливо бросил Санеми, скрестив руки на груди. — У нас не вечность в запасе.              — Это займёт всего минуту, — спокойно ответил Гию, направляясь внутрь своего поместья.              Причиной его задержки была небольшая игрушка, которую он держал в руках. Это была кукла в виде Танджиро Камадо — очаровательная "чиби"-версия, которую Гию сделал своими руками. Как-то, во время короткой передышки между заданиями, Танджиро предложил обменяться подобными фигурками. Гию, несмотря на свою внешнюю сдержанность, неожиданно согласился.              — Тогда пусть у вас будет моя версия, — сказал Камадо с теплотой в голосе, протягивая маленькую куклу, — а у меня будет ваша!              Томиока, немного удивившись, молча кивнул. Этот жест Камадо показался ему настолько искренним, что он не мог отказаться. Теперь эта игрушка всегда находилась рядом с ним, напоминая о надежде, которой юноша озарял всех вокруг.              Зайдя в свою комнату, Гию аккуратно положил куклу на полку. Он на мгновение задержался, разглядывая фигурку. В нём было что-то трогательное и простое, словно символ дружбы, которую он так редко позволял себе чувствовать.              Закрыв дверь, он вернулся к ожидавшим его Игуро и Санеми.              — Ты серьёзно? — пробурчал Санеми, закатив глаза. — Мы тут ждём, пока ты с игрушками возишься?              — Не думал, что у Томиоки может быть что-то настолько… милое, — с лёгким сарказмом добавил Игуро, поправляя свою маску.              Гию лишь мельком бросил на них взгляд, но ничего не ответил, как всегда предпочитая игнорировать такие замечания. Вместо этого он уверенно направился в сторону главного поместья.              Игуро, едва заметно усмехнувшись, последовал за ним, а Санеми, недовольно вздохнув, замкнул их небольшую группу.              У поместья.              — И так, добрый вечер. — по привычке проговорил Гёмей и сложил ладони вместе.              — Добрый. — проговорили многие и чуть наклонили головы.              В зал входит Шинадзугава, Игуро и Томиока, оба садятся на колени и вскидывают взгляд на Гёмея который собрал их всех.              — Что за срочное собрание, Химеджима? — спросил Санеми, приподняв бровь и глядя на него с едва заметным раздражением.              Химеджима на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с мыслями, и опустил голову. Его ладони медленно двигались вперёд и назад, едва касаясь друг друга. Каждый такой жест сопровождался тихим звуком — мелодичным стуком маленьких камешков, зажатых в его руках. Этот ритмичный шум был необычайно размеренным, словно отражал внутреннее спокойствие столпа.              — От ворона поступило сообщение, что Кибуцудзи Мудзан был замечен в населенном пригороде, находящемся в нескольких километрах от деревни Кузнецов, — проговорил Гёмей спокойным и рассудительным голосом.              Его слова повисли в воздухе, заставляя всех на миг замереть. Некоторые вскинули брови, удивлённо переглянувшись, в то время как другие нахмурили лбы, пытаясь осознать сказанное.              — Это, конечно, хорошо, что мы получили такую информацию, — нарушил тишину Игуро, слегка поджав брови, — но почему нас туда не отправили?              После его слов в зале на мгновение повисло напряжённое молчание. Каждый из присутствующих пытался в голове перебрать возможные причины.              — Потому что след пропал мгновенно, — резко отозвался Химеджима, его голос прозвучал как удар молота.              — Более того, — добавил он, — есть сведения, что в том районе развернулась битва. Местные жители сообщают о разрушенных зданиях и криках, раздавшихся перед исчезновением следа.              Эти слова вызвали новую волну напряжения. Почти все нахмурились, за исключением Санеми, который с усмешкой бросил:              — Ну, выходит, этот “неизвестный”, — он изобразил кавычки пальцами и продолжил издевательским тоном, — так и останется неизвестным?              Гёмей, не обратив внимания на колкость, холодно продолжил:              — Я не об этом. — Его голос стал почти шёпотом. — Там, где был замечен след Мудзана, был отправлен Танджиро Камадо.              Эти слова ударили по собравшимся словно гром среди ясного неба. У всех расширились глаза, Шинадзугава стиснул зубы так сильно, что его челюсть заметно напряглась.              — Успокойтесь, — Гёмей жёстко пресёк любые попытки возражений. — Сейчас мы ничего не знаем о Танджиро или Мудзане. Дождёмся следующего сообщения от ворона, и только тогда будет повод для обсуждений.              Санеми цыкнул зубами, его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Гию выглядел ошарашенным, неспособным произнести ни слова. Остальные погрузились в раздумья.              — Возможно, “неизвестный” — это и был Камадо, — задумчиво произнёс Игуро, поднося руку к подбородку. — Но это лишь предположение.              — Тебе ясно сказали, что ничего не известно, — проворчал Шинадзугава, бросив на него хмурый взгляд.              — Надеюсь, с Танджиро всё в порядке, — тихо произнёс Муичиро, опустив взгляд.              Токито выглядел подавленным: на его лице застыла гримаса беспокойства.              — Что бы ни происходило, я уверен, он способен постоять за себя, — неохотно пробормотал Шинадзугава, добавив, почти неслышно: — Даже если его враг — сам Кибуцудзи.              Несмотря на показное равнодушие, Санеми Шиназугава волновался. Его суровый взгляд и резкие слова часто были лишь щитом, скрывающим настоящие чувства, которые он старательно не показывал окружающим. Но те, кто знал его достаточно хорошо, понимали: за грубостью и вспыльчивостью скрывается человек, способный на глубокую преданность и заботу.              Ситуация с Геней была тому ярким подтверждением. Санеми мог бы оставить младшего брата на произвол судьбы, навсегда закрыв дверь в их общее прошлое. Но он не сделал этого. Вместо этого, пусть не сразу и неохотно, он поделился частицей своей правды. Он хоть и в своей привычной форме но всё же объяснил свою ненависть — смесь страха за него, разочарования в самом себе и боли от утраты их семьи. Это признание было нелёгким, но оно стало первым шагом к восстановлению их связи, хотя Санеми редко признавал это даже самому себе.              Или вспомнить момент с Гию Томиокой. Санеми мог бы позволить Томиоке разбираться с его проблемами в одиночку. Он ведь терпеть не мог его замкнутость и холодность, которые так сильно раздражали его. Но когда наступил критический момент, Шиназугава отбросил личные предубеждения и пришёл на помощь. Он действовал не потому, что ему было приятно это делать, а потому что считал это правильным. Это было его выбором — выбором человека, который, несмотря на всю свою резкость, всегда готов протянуть руку в нужный момент.              Сколько бы времени ни прошло, Санеми никогда не жалел об этих решениях. Он твёрдо верил, что поступил так, как должен был поступить любой нормальный человек. Его гордость не позволяла открыто говорить о своих чувствах или сожалениях, но внутри он знал, что его действия — это проявление той ответственности, которую он взял на себя.              Сейчас же его волновал Танджиро Камадо. Санеми старался делать вид, что ему абсолютно безразлично, в каком состоянии находится этот юноша. На людях он сохранял суровое выражение лица, бросал колкие замечания и напускал на себя привычную маску равнодушия. Но в глубине души всё было иначе. Он беспокоился. Он понимал, что Танджиро оказался в невероятно тяжёлой ситуации, и это вызывало у него тревогу.              Его вспыльчивость и резкость лишь прикрывали более глубокие чувства. За этими стенами скрывался человек, который искренне хотел, чтобы Танджиро справился, чтобы он смог продолжить бороться и жить. Также как и Генья которого он любил всем своим сердцем.              Санеми не признавался в этом даже себе, но его действия говорили громче слов. Несмотря на показное равнодушие, он всегда был готов сделать всё, чтобы защитить тех, кто ему дорог, даже если это означало столкнуться со своими собственными слабостями.              — Ладно, как идут тренировки? — вдруг вмешалась Шинобу, сменив тему.              Этот вопрос отвлёк всех. Несколько секунд спустя все стали делиться своим мнением.              — Вся та же ерунда, — недовольно буркнул Санеми. — Бесполезные куски дерьма ни на что не годны.              Шинобу нахмурилась, её взгляд стал укоряющим.              — Шинадзугава, соблюдайте субординацию, — строго напомнил Химеджима.              Санеми, сдерживая раздражение, закрыл глаза и коротко кивнул в знак согласия.              — У меня всё идёт неплохо, — отозвался Обанай, качнув головой.              — А у меня прекрасно! Все стараются как могут, — радостно сообщила Канроджи, улыбаясь так ярко, будто пыталась осветить комнату.              Обанай с лёгкой улыбкой посмотрел на неё, хотя под маской этого никто не заметил.              — А у вас, Томиока-сан? — неожиданно спросила Шинобу, повернувшись к Гию.              Все взгляды устремились на Томиоку. Он закрыл глаза, задумчиво вдохнул и ответил:              — Всё в порядке. Танджиро многому научился под моим обучением.              Санеми закатил глаза.              — Ну хоть на это сподобился, придурок, — буркнул он, скрестив руки.              Гию не стал отвечать, отвернувшись. Шинобу, с улыбкой, будто кошка, довольная своей игрой, сложила ладони.              Разговор стал менее напряжённым: столпы обсуждали планы и тренировки. Внезапно в комнату влетел ворон и с хриплым карканьем пробормотал что-то. Все повернулись к нему, напряжённо вслушиваясь. После небольшой паузы голос ворона стал отчётливее:              — Танджиро Камадо… потерял контроль над демоном!              Эти слова заставили всех замереть, осознавая, что ситуация приобрела новый, пугающий поворот.