4. О вероятностях.

                                                                                                Я так боюсь темноты:

                                                                                             Холодные страшные сны

                                                                                                И не люди, а волчий вой

                                                                                     Мне страшно. останься со мной

                                           

                                            © Элли на маковом поле – Сад твоего имени

      В комнате никого. Тишина, свившая гнездо в ее покоях, верным стражем встречает Мерцеллу, идет вслед за ней на бархатных лапах. Она отмечает главное: никто не рылся в вещах, не перебирал заметки и книги, беспечно разложенные на столе. Выдыхает облегченно. По какой бы причине хозяйка дома Атрау не искала свою гостью, она была предельно тактична, раз не стремилась вторгнуться в ее личное пространство. Мерцелла знает людей, которые не ограничились бы беглым осмотром личных покоев, зайдя гораздо, гораздо дальше. Думает, что сама не удержалась бы от искушения, окажись на ее месте.       Мерцелла допивает почти остывший кофе. Даже холодный, он не растерял ни капли своей прелести и вновь заставляет разум работать. Поставив чашку на низкий столик рядом с кроватью, она разбирает журналы, складывает исписанные листы в ровную стопку. Рассеянно облокачивается о край письменного стола.       Ценнария.       Статная, исполненная внутреннего достоинства женщина. Из той, особенной породы, что с возрастом становятся лишь краше. Различные ухищрения и омолаживающие процедуры, столь распространенные в центральных секторах, ей совершенно ни к чему. Она – волчица, что не задумываясь убьет за свое. За своих. А Мерцелла своей в этом доме еще не стала.       Настойчивый стук в дверь разбивает хрупкую иллюзию одиночества.       Движения Ценнарии резкие, едва не мужские, лишенные плавности и изящества, присущих изнеженным леди из богатых домов. Она бегло осматривает комнату, отмечает пустую чашку, сиротливо приютившуюся рядом с кроватью. Тихо хмыкает, словно что-то отметив для себя, и поднимает взгляд на Мерцеллу. В ее глазах застывший лед и холодное зимнее небо. Безразличие.       И Мерцелла почти верит этой игре в равнодушие. Со вниманием слушает о болезненном обряде, который обязана пройти будущая жена одного из сыновей дома Атрау. Должна пройти она. Слова Ценнарии просты и логичны, но Мерцелле не по душе сам факт принуждения к боли – за последнюю десятину она выучила все ее оттенки и полутона. От душевной до физической.       – Будь на то ваша воля, вы бы хотели изменить что-то? – она спрашивает, не надеясь получить честный ответ. – Я не имею в виду отмену решения, принятого ранее, но…       – Ты заходишь на опасную тропу, девочка. Не стоит испытывать судьбу и мое терпение, – неожиданно мягко, с толикой участия перебивает ее Ценнария. – Как и надеяться на то, что брак не состоится. Перестань цепляться за прошлое. Оно неизменно. А вот будущее всецело в твоих руках.       Наконец, Мерцелла складывает два и два, говорит, набравшись смелости:       – Вы исходите из личного опыта? Каково это – забыть о прошлом?       Ценнарию ее дерзость не удивляет вовсе, и волчица снисходит до ответа:       – Хочешь узнать, сложно ли мне было? Пожалуй, что да. Но сожалела ли я? Никогда.       поэтому просто смирись, ласточка       Мерцелла кривится от ее резкой отповеди, позволяет на мгновение треснуть маске вежливости, обнажив свои истинные чувства, далекие от смирения и покорности. Поправляет прядь, выбившуюся из прически. Отталкивается руками от столешницы.       – Этот ритуал является важной частью обычаев нашего сектора и тебе в любом случае придется пройти его перед тем, как официально войти в нашу семью. Нашему дому нужна поддержка Церкви Обожженных… Но не думай, что мне чуждо сострадание.       теперь ты не принадлежишь себе, ласточка       никогда не принадлежала       – Хорошо, – с мнимой кротостью отзывается Мерцелла. – Хорошо, раз у меня все равно нет права голоса в этом вопросе.       – Вот и славно, – поджав губы заключает Ценнария. Вновь окатывает Мерцеллу волной холода и удаляется. Гордая. Знающая о своем праве приказывать.       Мерцелла сжимает руки в кулаки, до боли впивается ногтями в мякоть ладони. Бьет по кровати с силой. Падает на спину и стонет едва слышно сквозь стиснутые зубы.       Ты же так мечтала о чужом уважении и комфортной жизни в безопасности? Так заслужи их. Испей сполна то, что уготовано тебе судьбой.       Все утреннее спокойствие испаряется, словно его и не было вовсе.       «Интересно», – думает ласточка. – «Если бы вместо Алластрия родилась девочка, отдали бы ее жрицам Церкви? С такой чувствительностью к излучению… Общалась бы в своих снах с местным божеством во имя блага семьи»       Ни в богов, ни богам Мерцелла не верит. Если и существовал на заре времен творец вселенной, то он давно забыл о детях, во сто крат превзошедших своего отца в жестокости и коварстве.       homo homini lupus est       Вот он, закон жизни. Да только правда в том, что порой дикие звери куда милосерднее людей, как бы абсурдно это не звучало. Человеческая природа неизменна – за власть и богатство люди с радостью перегрызут друг другу глотки. Поколение за поколением. Круговорот жизни? Как бы не так.       Бесконечный цикл насилия.       По совету Ценнарии Мерцелла отказывается от завтрака. В любом случае, сейчас она не сможет проглотить ни кусочка. До последней минуты оттягивая неизбежное, она собирается, смеясь над собственными страхами.       У входа в поместье Мерцеллу ожидает личный пилот семьи – немногословный мужчина с седеющими висками и цепким взглядом. Невдалеке виднеется джет черного цвета. Кто бы сомневался.       Впервые за несколько дней она чувствует свежесть и прохладу горного воздуха, улавливает терпкий запах смолы и хвои. Дышит и никак не может надышаться. Пилот не торопит ее, и лишь когда легкая, едва заметная морось превращается в дождь, вежливо окликает:       – Пора, госпожа.       Мерцелла кивает, молча забираясь в джет, и пилот быстро набирает высоту. Далеко внизу расстилается бесконечное полотно лесов, стена гор, укрытая сизой пеленой дождевых туч. О хорошей погоде можно забыть на несколько дней.       «Есть ли вообще на Церере море?» – думает Мерцелла. Сейчас ее мысли медитативны и неторопливы. – «А если и есть, то какое оно? Ровная свинцовая гладь, отраженная в низком небе, или живая ртуть, по которой гуляют волны с резными гребнями? Быть может, оно затянуто вековыми льдами и давно забыло о согревающем свете? Как и все здесь, кажется»       Но у храма ее встречает не море, а ливень и нескончаемая слякоть.       И Айен.       Атрау помогает ей выбраться из джета, осторожно поддерживая под руку. Мерцелла благодарна ему и незаметно дышит на ладони, растирает пальцы, не желая сейчас выглядеть слабой. Перед своим женихом. Перед самой собой.       Но Айен замечает. Он вообще, как кажется Мерцелле, видит слишком многое – видит ее и все ее страхи насквозь. Он ненавязчиво шутит о прекрасной погоде, и Мерцелла невольно улыбается, припоминая ему утреннее состязание в колкостях:       – Полагаю, сейчас для шуток самое время?       – Именно так, – дергает щекой ее жених.       Перед ними вырастает мрачная громада. Внешний облик храма подавляет, всем своим видом призывает к покорности. Толстые каменные стены, насквозь пропитанные сыростью, анфилада залов, утопающих в вечных сумерках. Сладкий запах разложения и вкус тлена на языке. Словно она внезапно оказалась в тесном саркофаге глубоко-глубоко под землей – не выбраться, не взлететь. Ее мутит и Мерцелла вновь пытается отвлечь разум, заметавшийся в панике, с трудом сглатывает слюну, ставшую вязкой и кислой. Дрожит мелко.       «От холода» – уверяет себя Мерцелла, смотрит на невозмутимого Айена и вновь повторяет. – «Точно от холода»       – Завтра я проснусь твоей женой?       – Нет, Мерцелла, – он отрицательно качает головой, говорит серьезно: – Попытайся успокоиться.       ласточка хотела бы, но не может       ласточка помнит о боли       И она не заставляет себя ждать. Приходит вместе с заунывным речитативом матроны, с ее прикосновениями – выверенными, рассчитанными от и до. Голодным огненным цветком распускается на коже.       «Ворона. Старая слепая ворона» – мелькает злая мысль на задворках сознания и Мерцелла заходится в крике.       Руны. Всего четыре.       Райдо на лодыжках. Отныне должна она стремиться к исполнению догматов церкви и до конца жизни следовать путями Владыки.       Ингуз на пояснице. Благословение огня и крови на союз двух сердец под сводами храма.       Ансуз на шее. Дабы все мысли и устремления очистились от скверны и исполнились мудрости, страха и почтения перед лицом Владыки.       Она помнит. Она читала о них. От руки переписывала, изводя бумагу.       Мерцелла больше не боится показаться слабой в чужих глазах. Цепляется за протянутую Айеном руку, словно за якорь и все равно утопает в волнах боли. Именно боль стала на Церере для нее почти родной. Она обнимает ласточку, баюкает, качает на своих волнах. Ее личное море. Веки тяжелеют, опускаются против воли, и ласточка с облегчением ныряет во тьму.       Пространство вокруг искривляется, ломается, обрастая все новыми деталями и подробностями. Размытые силуэты проступают из тени, постепенно обретают четкость и краски. И она – в самом центре сна. Наблюдатель, не имеющий возможности что-либо изменить.       Рядом с ней идет Мейо. Бледный, уставший. Его взгляд потух, растерял прежний блеск. Ланмей умоляюще заламывает руки, умоляя ее бежать.       – Слишком поздно, Мейо, – качает головой Мерцелла и говорит то, что, кажется, хотела сказать всегда. – Где ты был раньше? Где ты был, когда я так нуждалась в тебе? В твоей поддержке?       Теперь она знает правду, ту, о которой догадывалась с самого начала, но от этого ничуть не легче. Слова о предательстве никак не идут из головы и Мерцелла сомневается – а было ли оно вообще? Но Мейо не слышит – действительно не слышит ее, и ласточка смеется – глупый, она не то, что бежать, руки поднять сейчас не сможет.       Лицо, знакомое ей до последней черты, искажается от ярости и непонимания.       – Неужели ты забудешь все, что у нас было?       – Ты это прошлое, – шепчет Мерцелла, и шепот ее отдает полынной горечью. Во сне она может позволить себе отпустить. Отступить. – Тебя больше нет.       Темнота рассеивается и Мерцелла видит поместье Атрау. Острый клык, устремленный в небо. Волчье логово теряется в клубах едкого дыма, языки пламени жадно, словно обычную бумагу, лижут камень. Всюду осколки стекла и жженый, оплавленный пластик. Сквозь смрадное марево Мерцелла видит страшное – безжизненные тела со свернутыми шеями под оскаленной волчьей пастью. Стянутые веревками руки, волосы, слипшиеся от крови и дождевой мороси. Хриплое карканье разрывает тишину и на плечо одной из жертв опускается птица. Осторожно переступает лапами, подбирается ближе к лицу. Смотрит на Мерцеллу насмешливо и приступает к страшной трапезе. Вскоре прилетят и другие.       Ледяной ветер шевелит волосы, кружит хлопья пепла, словно серый снег. Вновь доносит до нее запах гари и паленой человеческой плоти. Мерцелла точно знает, что среди повешенных есть и женщины. Она смаргивает, чувствуя невольные слезы. Злые, жгучие. Оставляющие на щеках потеки грязи.       Так странно. Ведь ей должно быть все равно.       Но она не может заставить себя отвернуться.       – Не смотри, – мягко шепчет голос за ее спиной, осторожно накрывая покрасневшие глаза руками. – Все это еще не случилось, а может и не случится вовсе. А значит ничего этого не существует.       Мерцелла обхватывает пальцами чужую ладонь, держит крепко – отпустит и тут же сломается, распадется на тысячу осколков.       – Но что тогда реально?       – Ты. Жизнь, оставшаяся за гранью твоего сна. То, что тебя сейчас окружает лишь одна из вероятностей в Потоке времени.       Мерцелла всхлипывает. Чувствует чужое дыхание близко, у самого уха. Теплое. Живое. Она хочет обернуться, но сомневается, готова ли увидеть то, что скрывает тьма.       – Во сне ты можешь позволить себе быть слабой. Но только во сне.       – Получается, ты тоже всего лишь сон? Вероятность?       – Возможно. Или нет. Кто знает? Спи, ласточка. Позволь себе отдохнуть.       – Не уходи, – жалобно просит Мерцелла.       – Не уйду, – соглашается голос на грани слышимости. – Закрывай глаза. Я заберу твою боль.       – А как же ты?       Она кожей ощущает чужую улыбку, но ответа уже не слышит. Падает в самые глубины царства Сомна. Бережное прикосновение чужих рук сопровождает, поддерживает ее – они осторожно сжимают запястье, легко, словно невесомое перышко, поглаживают ладонь. Мерцелла просто позволяет этому произойти и впервые за долгое время погружается в сон без сновидений.