8. Об искусстве золотого шва.

Я прощу тебя множество раз, разделю твою грусть, И, когда Собиратель отпустит нас, Я к тебе прикоснусь. Замурую все двери, кроме одной, Вставлю ветку в открытый люк, Чтобы видеть тебя, говорить с тобой, Не отпускать твоих рук.

© Flëur – Собиратель ошибок

      Семья, ее семья. Так близко и все еще бесконечно, невозможно далеко. Осталась всего одна ночь и она наконец сможет рассказать о своих чувствах, поделиться переживаниями.       Не в письмах, не во снах. В реальности.       Сейчас Мерцелла живет лишь ожиданием скорой встречи, и это все, чего она желает. За свалившимися на ее плечи заботами, за суетой и подготовкой к предстоящему торжеству воспоминания о Гексосе с каждым днем все меньше тревожат душу и только сейчас она по-настоящему осознает, на сколько сильна ее тоска по родному дому. Тоска не о прошлом даже, о людях, окружавших ее. О том, сколь легко и светло виделось будущее несмотря на многочисленные обязательства перед домом Истри.       Но прошлое само не желает отпускать ее, цепляется стальными когтями-крючьями за плечи, отгрызает лоскуты от души, что и без того истончилась, морской пеной истаяла. Что останется от нее через год, останется ли она вообще собой, прежней? Ласточка не знает и потому спешит жить.       спешит навстречу солнцу, что иссушит ее душу, сожжет оперенье       – Но не сегодня, – шепчет она своему отражению устало. – Не сейчас.       Сейчас она все еще принадлежит себе.       Айен ловит ее в укрытом вечерним полумраком коридоре. Тусклый свет едва разгоняет дремотные сумерки, порождая сонмы теней, танцующих на стенах и потолке. Хитрое пространство съедает голоса, низводит их до тусклого шепота, дозволяя почувствовать иллюзию приватности. Уединенности.       – Ты хотел меня видеть? – притворно изумляется Мерцелла, ловит колкость, крутящуюся на языке – если Айен соизволил вспомнить о существовании своей невесты, то для начала стоит хотя бы выслушать его и лишь после этого язвить.       Темнота рядом с ней одобрительно скалится, гладит по волосам бархатной лапой со спрятанными в мягкое нутро когтями, но Мерцелла не расслабляется помня их бритвенную остроту.       – Хотел извиниться. За то, что слишком сильно давил на тебя.       Вот только в голосе его ни грана вины. Лишь долг. Запоздалая потребность объясниться.       – Я понимаю.       Чувство долга близко ей. Оно разумно. Рационально.       Но душа протестует.       – Случись в Лагуне Тишины что-то непоправимое, это стало бы всецело моей виной. Прежде всего перед тобой, Мерцелла.       – И перед семьей, – она дополняет невысказанные слова, кивает головой согласно. – Мой дом… Дом Истри никогда бы не простил вам подобного оскорбления.       – Да. Ты права. Но я не мог даже представить, что центральные сектора столь далеки от нравов, господствующих на Церере, и не знают, что здесь за излишнюю беспечность можно расплатиться всем. В первую очередь жизнью.       – Тогда я как можно реже буду попадать в неприятности, – с легкой улыбкой произносит в ответ Мерцелла. – Постараюсь. Но обещать не могу.       Темнота рядом с ней смеется. Проводит коготком по нежной коже, невесомым сквозняком прикасается к клейму, вросшему, кажется, в самое ее существо.       не старайся, ласточка, все одно не получится       – Спасибо и за это, – Айен потирает переносицу устало, словно утомлен самой необходимостью вести беседу. И ее обещания это последнее, в чем он сейчас нуждается. – Но есть еще одна деталь, которую я не могу проигнорировать. Исключительно в целях безопасности.       – О чем ты? – недоумевает Мерцелла совершенно искренне.       – Датчик слежения. Ты же в курсе, что он был установлен в украшениях? В серьгах, если быть точнее. Последние дни я не придавал значения тому, что ты их не носишь, находясь под присмотром моего брата. Я понимаю, что ты не привыкла к подобным мерам, но впредь прошу не пренебрегать ими.       Конечно. Разве может быть все столь просто. Разве может их разговор ограничиться лишь обоюдными извинениями?       – Дело в том, что я потеряла их. На самом деле потеряла.       – Я так и подумал, – выдыхает Айен с облегчением столь явным, что Мерцелла едва удерживается от того, чтобы не рассмеяться.       – Неужели в твоих глазах я столь безрассудна? – интересуется она насмешливо.       – Вполне, раз поддалась влиянию Лайса. Но я рад, что вы нашли… – он слегка запинается, продолжает с ухмылкой. – Общие интересы.       – Можно и так сказать, – пожимает плечами Мерцелла, опуская слова о том, что среди волчьей стаи Лайс единственный, кто не имеет ничего против ее общества. Считает пусть не равной, но достойной доверия.       Айен тянет уголок рта вверх, протягивает маленькую лакированную шкатулку, которую сжимал в руке все это время.       – Дополнение к моим словам. Взамен пропавших.       Внутри на черном бархате миниатюрные серьги. Чистейший жемчуг, приглушенный блеск металла. Они прекрасны, но Мерцелле чудится, что в подарке прячется червоточина. Изъян, ломающий всю прелесть.       – Спасибо, – она интересуется, заранее предугадывая ответ на вопрос. – Новый геолокатор?       – Естественно, – кивком подтверждает ее догадку Айен. Мерцелла рада, что на этот раз он предупредил заранее.       – В таком случае, откровенность за откровенность. – Мерцелла закрывает шкатулку, прищуривается с вызовом. – Отдохни. Еще пара дней, и ты станешь похож на живого мертвеца.       – Ага. А наш дом на один большой склеп. Когда-нибудь потом, Мерцелла. В другой жизни.       Мерцелла с печалью смотрит ему вслед, прикрывает глаза на мгновенье. Немного поколебавшись, решает последовать своему же совету. Айен пусть разбирается со своими проблемами самостоятельно, раз до сих пор не желает ей доверять. Впрочем, она и сама не спешит раскрывать все свои тайны.       Во сне Мерцелла долго пинает камушки с обрыва. Поддевает носком сапога, а затем наблюдает за их падением, за тем, как волны с жадностью пожирают ее дары. Один за другим. С замиранием сердца вслушивается в тишину, полнящуюся звуками ночи, ждет, когда голос, ставший знакомым едва ли не до последней интонации, прошепчет ей:       ну здравствуй, ласточка       Но ничего этого не происходит и Мерцелла злится. На него – за то, что оставил ее в одиночестве даже во сне. На себя – за то, что успела невольно привыкнуть к этим встречам и неспешным разговорам, за то, что в попытке разгадать чужие тайны едва не привязала себя к иллюзии. К одной из вероятностей, которой в реальности и не существует вовсе. Это чувство душит ее, не дает вздохнуть полной грудью. Пересохшими губами Мерцелла ловит рваные клочки воздуха, пропитанного морем и свободой, такой же горькой, как и ее мечты. Как нелепая привязанность, что делает ее почти слабой. И она смеется, сполна испив этой горечи, распахивает руки-крылья и делает шаг вперед.       Небо и земля кружатся, словно детали в калейдоскопе, меняются местами.       – Успокой меня, мое море, – молит ласточка.       что же ты сделала с собою, глупая?       Темная бездна ловит ее, принимает в свои объятья, качает на присмиревших гребнях волн, поет тихую колыбельную.       О далеких планетах и неизведанных мирах.       О доме, в котором ее всегда ждут.       О надежде.       И эта надежда щемящей тоской отдается в сердце, живительным теплом разливается по телу, смывая фантомную боль и осколки застаревшей обиды.       К рассвету Мерцелла бодра и полна сил. Еще немного и она станет благословлять свои сны за то, что они даруют ей ощущение долгожданного покоя, поселившегося в душе. Еще немного и она перестанет считать свои грезы проклятьем, а себя сумасшедшей. Но сейчас все это лишнее. Ее ждет встреча с родными, а все чувства и желания пусть до поры остаются на волю Потока. Они еще вернутся к ней, утащат в свои сети, но пусть это случится не сейчас, а потом. Позже. Когда не останется сил противиться эмоциям, сжигающим изнутри.       Долгожданная встреча с семьей происходит в огромной резиденции, подготовленной для приема и размещения гостей из других секторов. Мерцелла знает, что за благоустройство жилых покоев отвечал именно Айен, но отмечает и руку Мейо, сполна приложенную к убранству и декору помещений. Смеет надеяться, что помощь Ланмея не ограничится лишь этим. И в очередной раз за утро благодарит Поток – за то, что он больше не стремится поговорить с ней, не пытается убедить в своей правоте. Но Мерцелла знает – он не из той породы людей, что отступятся, отдадут желаемое в чужие руки столь просто. Слишком долго она была рядом с ним. Одолжения не для Мейо.       Минуты, оставшиеся до появления делегации с Гексоса, тянутся слишком медленно. В попытке ускорить ленивое время, Мерцелла трижды проходит вдоль окон, заплетает волосы в тугую косу. Вздыхает – то, что она увидела по прибытию на Цереру никак не спрятать за красивыми декорациями ни за пару недель, ни даже за пару лет.              Еще несколько ударов сердца и прошлое поворачивается к ней единственно истинной гранью, настигает внезапно, словно теплый летний дождь. Обнимает руками матери, пересказывает последние новости голосом отца, звонким смехом Астории отражается от стен, улетая ввысь, под самый потолок. И на малый промежуток времени она позволяет себе побыть настоящей. Любимой дочерью и сестрой, нежной девушкой, далекой от ужасов, поселившихся в ее жизни.       Она чувствует удивление, едва различимое негодование, сквозящее в голосе родителей, в приветственных речах, обращенных к семье Атрау. Видит фальшивую вежливость, за которой прячутся истинные эмоции. И вполне понимает, разделяет их недоумение – слишком разительно, остро отличается Церера от привычного комфорта, присущего центру. Здесь все иное, инаковое. Старые технологии, суровые люди, жестокие нравы. И в довершение всего – неприкрытая бедность. Теперь Мерцелла может сказать это с уверенностью. Уже то, что климатические установки размещены исключительно на Церере говорит о многом.       Ложью было бы сказать, что все это время она скучала исключительно о семье. Вовсе нет. Всего лишь следовала советам Ценнарии. И потому лишь за закрытыми дверями Мерцелла рассказывает родителям о том, что никогда бы не доверила ни бумаге, ни зашифрованным свиткам. Рассказывает о ритуале, проведенном в святилище Обожженных, после которого она навсегда отмечена печатью принадлежности к Атрау и местному божеству. О Пожирателе солнц, что провоцирует мутации и вспышки безумия. О снах, в которых прошлое и будущее диковинным образом переплетаются с настоящим, да так, что не отличить от реальности. Но о снах она рассказывает далеко не все.       Отсутствие солнца, о котором Мерцелла так тосковала в первые дни, видится теперь лишь незначительным неудобством, не стоящим даже упоминания.       Ее запала хватает на час и, полностью выговорившись, исчерпав эмоции до дна, почти досуха, Мерцелла замолкает. Раненой пташкой затихает на груди у матери, которая – о чудо, забывает о нормах этикета и едва не плачет. А вот она не может. Прикасается к покрасневшим глазам, но больше не чувствует слез. Они давно высохли, обернулись морской солью. Ее отец вздыхает горестно, в его взгляде читается сожаление, почти раскаяние в содеянном. Вот только прошлого не вернуть – в этом она согласна с госпожой волчьего дома.       Вдох. Время слабости уходит, утекает мелким речным песком сквозь пальцы. Мерцелла нехотя отстраняется, высвобождается из родных и таких теплых объятий.       – Аженор придумает способ, как вернуть тебя домой, девочка моя, – ласково успокаивает ее мать.       Отец согласно склоняет голову.       ласточка впервые задумывается – сможет ли она навсегда проститься с тем, что обрела здесь?       Следующее же предложение отца и вовсе повергает Мерцеллу в шок.       – Вот видишь, на какие жертвы я иду ради тебя, сестра моя, – тянет Астория.       Мерцелла сомневается, что Атрау согласятся на подобное – не с их паранойей и любовью к уединенности.       Но на удивление, Атрау не имеют ничего против.       Мерцелла закатывает глаза. Чувствует, что будет весело.       ***       Всю дорогу до волчьего поместья Астория болтает без умолку, расспрашивает обо всем на свете, словно ей не восемнадцать, а гораздо меньше. Шумит так, что даже терпеливый Айен готов взорваться. Мерцелла смеется – еще немного и он начнет вздрагивать от звуков ее голоса, от самой Астории, созданной из любви к жизни и неуемного любопытства поровну. Она словно ребенок, что не желает взрослеть, обзаводиться собственными обязанностями и проектами. Скучная политика инвесторских и малых домов не для нее – эту истину Мерцелла видела в характере Астории всегда. Избалованная, изнеженная и тепличная. Но все еще ее сестра.       И Мерцелла уже готова к грядущему представлению.       Астория не обманывает ее ожиданий и приходит в ужас от одного внешнего облика поместья. Театрально прикладывает руку к сердцу, сжимает виски, словно борясь с приступом мигрени.       – Какая безвкусица! И это здесь живут первые лица сектора?       – Ты еще не видела внутреннее убранство, – беззлобно поддевает Мерцелла сестру. – Не торопись с оценкой.       – О. Я догадываюсь. Внутри темно и мрачно, словно в склепе.       Айен переглядывается с Мерцеллой, тянет уголок губы вверх, изображая слабый намек на улыбку. Молчит. Как никогда похожий на хищника.       Вещи сестры временно размещают в комнате Мерцеллы. Она обещает сестре, что уже завтра близняшки подготовят для нее отдельную комнату, все еще не веря тому, что Атрау согласились на эту авантюру столь легко.       В первый же вечер сестры засиживаются допоздна, обсуждая последние пикантные сплетни и пересказывая слухи разной степени свежести. Мерцелла спускается на первый этаж едва не за полночь, но на ее счастье, кухарка еще не ушла отдыхать, задержавшись с приготовлениями к завтрашнему обеду.       Женщина встречает ее прищуренным взглядом темных, едва не черных глаз. Интересуется, что потребовалось молодой госпоже здесь в столь поздний час. Мерцелла произносит свою просьбу, уверенная, что ей не откажут в подобной малости.       – Ох, молодость, – качает головой кухарка, ворчит с легким недовольством в голосе. Сдается, как она и предполагала.       Никем не замеченная, Мерцелла возвращается в свою комнату с добычей – подносом со сдобным печеньем и маленьким чайничком с настоем из горных трав и капли аполеска. Астория встречает сестру с восторгом. Уплетая крошащуюся в пальцах сдобу, невинно интересуется шрамами и значением татуировок Алластрия.       – Если тебе так интересно, могу подарить сборник принятых на Церере рун и их краткое значение.       – Ой, нет. Эту скуку оставь себе. В отличие от тебя я никогда не питала интереса к изучению языков. Я, как ты любишь говорить, – Астория крутит миниатюрным пальчиком в воздухе, перекидывает светлую косу через плечо и, наконец, вспоминает правильные слова. – Сarpe diem. Вот. Я наслаждаюсь той жизнью, которую веду.       Мерцелла смеется. Рядом с сестрой она забывает о своих заботах и переживаниях.       – И как же ты собралась наслаждаться жизнью без рисования? Не понимаю. Твоя радость кажется мне неполной.       – Я согласилась на это исключительно ради тебя. Да и было бы здесь что-то интересное, – морщит нос Астория. – серость, сырость, уныние. Ни одного яркого пейзажа.       – А портреты? – лениво интересуется Мерцелла, доедая последнее печенье.       – Хм. А вот это уже звучит интереснее. Типажи здесь весьма своеобразные. Пожалуй, стоят того, чтобы нарисовать их.       – И кого же ты решила изобразить в первую очередь? – Мерцелла опускается на кровать устало, прикрывает глаза ладонью.       – Завтра увидишь, – Астория прищуривает глаза, смотрит на сестру с лукавством, как когда-то в детстве, придумав очередную маленькую пакость. – А теперь спать!       И со звонким хохотом замахивается на Мерцеллу подушкой.       На следующий день Мерцелла прячет улыбку, наблюдая за тем, как Астория уговаривает Лайса попозировать ей для портрета. Волчонок сопротивляется, но ее сестре неведомо слово нет – она играет с огнем еще не зная этого. В конце концов Лайс уступает нехотя, словно делает великое одолжение одним своим согласием. И первый же с любопытством изучает получившийся рисунок, едва не вырвав его из рук Астории. Выдает краткий вердикт:       – Не похож.       – Да как же не похож? – исполняется праведного гнева Астория. – Вот же, смотри! Скулы, губы, нос…       – Практикуйся больше, – ехидно скалится Лайс, добавляет обидное. – Малявка.       Астория едва не рычит ему вслед, топает ногой недовольно.       – Грубиян неотесанный!       И отправляется на поиски новой жертвы во имя своей капризной музы.       ***       Несколько раз Мерцелла встречается с атташе, но так коротко, случайно, что не успевает даже поговорить с ним, лишь перекинуться парой ничего не значащих вежливых фраз. Дециан так же, как и она сама занят последними приготовлениями к приему, выглядит уставшим и совершенно не выспавшимся. Но привычная улыбка все равно не покидает его лица. И Мерцелла ловит ее, ловит каждый его взгляд, обращенный на нее. Их столь мало, что она готова выть от бессилия.       День приема приближается неумолимо и у Мерцеллы остается все меньше времени на общение с сестрой и родителями, на ежедневные тренировки с Лайсом и ненужные мысли. И она кажется себе почти нормальной. Прежней. Той, ничего еще не знающей о мятежниках и вкусе смерти ласточкой.       Если бы не ее сны. Каждый раз перед тем, как распахнуть перед ней врата царства Сомна, тьма смеется, но в смехе ее Мерцелла чувствует почти осязаемую грусть.       не нужно было привыкать, маленькая ласточка       не выплывешь       Но она продолжает барахтаться. Потому что звезды – вот же они, совсем рядом. Стоит лишь протянуть руку. И она протягивает, но пальцы ловят пустоту, тщетно цепляясь за воздух. Падают, так и не прикоснувшись к звездному свету, лишенному тепла.       Мерцелла помнит – слабость нужно прятать. Даже от себя. Особенно от себя.       Знает – бесполезно.       Конечно, сестра сразу же замечает ее состояние и интересуется о причинах, но Мерцелла отшучивается, не желая раскрывать всей правды. Тем более, проклятие Пожирателя обошло Асторию стороной – хоть кому-то из их семьи повезло больше, чем ей. Она не завидует – иначе море никогда бы не нашло дорогу в ее сны.       Астория щебечет, словно птичка. У нее нет времени переживать по пустякам – она нашла замену краскам, оставленным на Гексосе и теперь спешит запечатлеть как можно больше пережитых эмоций на бумаге. Да, она все еще возмущена скудностью цветовой гаммы и общей сумрачностью Цереры, но воспринимает это куда проще, легче, чем сама Мерцелла. Но оно и понятно. Астория всего лишь гость здесь и ей не нужно привыкать к местной гнетущей атмосфере.       От рук сестры исходит тонкий, чуть сладковатый запах аполеска, Мерцелла замечает несколько темных пятнышек на фарфоровой коже.       – А знаешь, не займи я твое место, ты бы вышла замуж за Алластрия, – подмигивает она сестре.       – Правда? – Астория замирает, сводит пшеничные брови к переносице. – Ну уж нет. Этот варвар недостоин ни меня, ни моего таланта.       – Правда? – с доброй усмешкой передразнивает ее Мерцелла. Наблюдает исподтишка за тем, как неумолимо краснеют щеки сестры. – А кто же тогда рассказал тебе о красящих свойствах аполеска? Явно это была не я.       Вечером того же дня Мерцелла встречается с Аойдели Ши – распорядителем, ответственным за проведение аукциона. Его кожа темна словно эбеновое дерево, густые волосы заплетены во множество косиц, перевитых металлическими бусинами. Ши протягивает ей руку – изящную, почти девичью, что никак не вяжется с острым взглядом человека, знающего себе цену.       Слушая пространную лекцию распорядителя, Мерцелла случайно прикасается к гладкой стеклянной поверхности, проводит подушечками пальцев по витрине, в которой уже выставлен один из экспонатов. Кажется, это ожерелье, один из артефактов древней, давно обратившейся в пыль эпохи. Глаза Мерцеллы застилает всеобъемлющая темнота, дыхание сбивается, ломается о воздух, сделавшийся вдруг густым и вязким. Наконец, беспощадный Поток выкидывает ее на очередную грань вероятности.       Вероятности ли?       Мерцелла наблюдает за происходящим глазами совершенно другого человека, произносит слова, которые никогда не осмелилась бы сказать, находясь в своем времени и в своем теле. Ее разум мечется, словно в ловушке, ищет выход, но его клетка закрыта, заперта на все засовы. Эти видения не приносят спокойствия. Лишь страх, ибо она вновь остается безучастным зрителем, неспособным повлиять ни на что происходящее. Записанный Потоком (а Потоком ли?) сценарий пугает ее. В этой реальности она беседует с самим автархом, говорит так, словно они знакомы бесконечно давно. Не она даже, а незнакомка из прошлого, затерянного в веках. Женщина, что создала и подарила Эль Кассару бессмертие, не ограниченное ничем. И Мерцелла тоже прикоснулась к этой лелеемой и оберегаемой от всего мира тайне.       Если это правда, если она действительно узнала истинную причину вечной жизни автарха, то ей стоит молчать об увиденном. Ибо с этим секретом правитель Шатрийской империи не расстанется никогда. Скорее она распрощается с жизнью, чем узнает чуть больше об этой сделке. Выгодной, как полагает Мерцелла, как полагала та, прежняя. Вот только во имя чего? Было ли в ее основе что-то еще помимо холодного расчета и неуемной жажды власти? Что-то, что могло бы оправдать самозванное божество в ее глазах.       Знает лишь всеведущий Поток. Эту загадку ласточка разгадывать не желает.       – Что с вами, леди Мерцелла? – в словах Ши чувствуется искреннее беспокойство. Мужчина осторожно подхватывает ее под руки, помогает присесть. – Быть может, воды?       – Все в порядке. Это не стоит ваших забот, – Мерцелла с благодарностью принимает бокал с водой, и распорядитель с укором качает головой. Видит, что слова не соответствуют действительности. Порядок в ее жизни лишь внешняя видимость, попытка скрыть хаос, царящий внутри.       Липкое послевкусие от увиденного не оставляет ее даже после нескольких глотков ледяной воды. Мерцелла чувствует – он никогда не любил ее, ту, что даровала ему бессмертие, о нет. Использовал. Желал, как мужчина может желать женщину, но ничего более.       Совсем обессилившая, она ждет чуда. Джета, который отвезет ее в поместье.       Но чудеса в жизни Мерцеллы, кажется, иссякли вовсе.       ***       Астория придирчиво изучает наряды старшей сестры, откидывает в сторону один за другим, недовольно морща нос. Ее представление о прекрасном далеко от того, что она видит в гардеробе Мерцеллы. Наконец, она удовлетворенно цокает языком, протягивает сестре платье из тончайшего кружева, прошитого металлической нитью.       – Примерь. Уверена, на этом чертовом приеме ты сразишь всех своей красотой.       Раскинув руки, Мерцелла кружится по комнате совсем как девчонка, ибо всем порой нужен повод для праздника. Но веселиться она будет позже, после того как закончится официальная часть приема.       Аукцион, а затем и банкет проходят идеально. Безукоризненно – ровно так, как и обещал ей Ши. Аукцион приносит немалую прибыль – во многом благодаря автарху, ожидаемо выигравшему на единственных торгах, на которых он соизволил принять участие. Кажется, он выкупил тот самый экспонат, который спровоцировал ее очередное падение в бездну? Мерцелла ничуть не удивлена.       Она устала, вымоталась за последние дни, но старания Ланмея вновь оценивает по достоинству. Праздничная зала наполнена приятным светом, неотличимым от естественного. Вдоль стен размещены каменные вазоны, заполненные редкими на Церере цветами – восковыми лилиями, снежно-белыми розами, хрупкими нарциссами. С одной из стен серебряным потоком ниспадает водопад. Определенно, Мейо все еще помнит о ее тайной страсти. Водная взвесь драгоценной пылью сверкает, кружится над миниатюрным водоемом с кувшинками. Если она подойдет к водопаду с определенного угла, то увидит радугу. Словно дома, на Каменной Симфонии.       Столики с разнообразными закусками и графинами с дымчатым элем украшены светлыми атласными лентами и неизменными цветами. Фоном звучит музыка, ненавязчивая, разбивающая шелест воды, скрывающий за собой шепотки и разговоры, любопытство и нетерпение. Перед торжественной речью Эль Кассара все звуки стихают, словно по команде невидимого дирижера, но Мерцелла не вслушивается в слова автарха, полностью поглощенная своими мыслями.       Вскорости все возвращается на круги своя. Громкий смех и досужие сплетни. Первые пары, кружащиеся в вихре танца. Смешение мод, цветов и стилей разных секторов и культур. Разговоры, лишенные рамок приличий и алкоголь, льющийся рекой.       Наблюдая за танцующими, Мерцелла втайне мечтает оказаться на месте одной из девушек, представляет уверенные руки на своей талии. Она ждет приглашения от Айена, но ее жених совершенно не интересуется танцами. Ее отец что-то увлеченно обсуждает с новоиспеченным главой инвесторского дома и Айен, сидящий за соседним столиком, вслушивается в разговор с видимым интересом. Мерцелла видит, как белеет, едва не каменеет его лицо от услышанного. Поднятые темы явно пришлись ему не по вкусу, но Айен молчит упрямо, делает вид, что интересуется содержимым своей тарелки больше, чем происходящим на приеме. С момента их последнего разговора он еще больше осунулся и похудел. Что ж, раз Айен забыл о ней в самый разгар праздника, она больше не будет искать его общества. Отныне это исключительно его проблемы.       Мерцелла разочарована. Она не желает проводить остаток вечера в одиночестве. Ведь победителю после выигранного сражения полагается награда, хотя бы и самая крохотная, верно?       У дальней стены Мерцелла замечает Дециана, его лицо наполовину скрыто тенью. Удивительно, что он нашел в своем плотном графике немного времени, чтобы посетить праздник. Удивительно, что Атрау вообще пригласили его. Облокотившись о каменный вазон, он задумчиво крутит в руках бокал с темным элем, но пить не спешит. Изучает ее лицо, даже не подозревая о том, что Мерцелла сама наблюдает за ним. На долю мгновения Дециан встречается с ней взглядом и тут же отворачивается.       – Очаровательно, – раздраженно шепчет Мерцелла. – Здесь хоть кто-нибудь вообще осмелится пригласить меня на танец?       Мерцелла вздыхает. Неспешно делает круг по залу, пытаясь совладать со своими глупыми желаниями. Всему виной нервное напряжение и толика алкоголя, пусть ее бокал с элем и остался почти полон. Она ищет взглядом хотя бы одно приятное лицо, не спешащее краснеть при ее приближении. И, на свою беду, находит. Младший Атрау со спины подходит к ней на правах одного из почти-родственников. С интересом следит за ее взглядом и Мерцелла слишком поздно спохватывается, замечает его приближение.       – На моего брата ты так не смотришь, – издевательски шепчет Лайс над ее ухом. От него пахнет алкоголем и специями. Живой опасностью.       – Я его вообще почти не вижу, – рассерженной кошкой шипит Мерцелла, пытается толкнуть юношу острым локотком, но Лайс уворачивается ловко, и она вновь шипит. На сей раз от пронзившей руку боли.       – Не думай, что я изменил свое мнение о нем, подруга, – с едва различимым недовольством продолжает Лайс, качнув головой в сторону Дециана. – Считай, просто взглянул с другой стороны.       – Удивлена. Не ожидала от тебя столь философского подхода.       – Ой, да ладно. Признай уже, что я просто кладезь ценных советов, – под действием крепкого эля его поведение становится еще более открытым, стирая последние границы в общении. – Смотри. Кажется, малявка нашла себе новую игрушку. Даже интересно, сколько он продержится. М? Как думаешь?       Мерцелла замирает, прирастает к полу, наблюдая за тем, как Астория с юношеской живостью рассказывает Дециану о чем-то. Верно, она решила написать еще один портрет. Пожалуй, она и сама не отказалась бы от подобной затеи, но рисование не ее стезя. Беседа ее сестры и Дециана затягивается, на лицах возникают улыбки и Мерцелла может поклясться, что слышит смех. Смех, что должен принадлежать именно ей. Только ей. Что-то глухое ворочается в груди. Что-то, чему Мерцелла пока не может подобрать имени. Она злится – виданное ли дело – на свою сестру. Слышит хриплый смешок над самым ухом и понимает, что все это время была не одна.       – Развлекайся, пока можешь, подруга. Кажется, утопающему все же нужна твоя помощь.       Но Мерцелла молчит и Лайс вновь оставляет ее, возвращаясь к еде и напиткам.       Помощь? Кто бы помог ей самой – разобраться в том, что она чувствует на самом деле. Ноги сами несут ее вперед и Мерцелла на ходу придумывает неубедительную ложь. Отправляет сестру, изрядно перебравшую алкоголя, к матери. Астория надувает губы недовольно, но на удивление не спорит – ей хорошо сейчас, в данный момент и она совершенно не задумывается о возможных последствиях.       – В очередной раз пользуетесь привилегиями старшей сестры? – хмыкает Дециан. Мерцелла поклясться готова, что он раскусил ее намерения сразу, едва она заговорила. – Или решили спасти меня от незавидной участи натурщика?       – Вам показалось, господин Соррет, – даже если он почувствует ее ложь, сейчас Мерцелле все равно. Если бы была такая возможность, она обязательно увлекла бы его в танец, даже не спросив – а умеет ли он. Это ведь не сложно – стоит лишь захотеть. – Я всего лишь претендую на каплю вашего драгоценного внимания.       – Право, я польщен тем, что вы столь высоко оцениваете мое скромное общество, когда вокруг столь много иных соблазнов.       – Вы кажетесь мне хорошим человеком. Всегда казались, – доверительно произносит Мерцелла, приблизившись к нему чуть ближе. Еще шаг и близость станет непозволительной.       – Я бы хотел не казаться, а быть им, – произносит Дециан, склонив голову на бок. Его невозможные глаза светятся изнутри, раз за разом притягивая к себе все внимание Мерцеллы словно магнитом.       – А разве это не так? – изумление в ее голосе совершенно искренне и Дециан качает головой, словно хочет возразить, сказать что-то еще, но не успевает.       Мерцелла видит отца, зовущего ее и хрупкое мгновенье, разделенное на двоих, трещит по швам.       – Возможно, я нашел способ вернуть тебя домой, Мерцелла, – радостно восклицает Аженор, спеша к дочери.       Дециан слышит все. Одним глотком опрокидывает бокал эля и прикрывает глаза с тяжелым вздохом. Он еще пожалеет об этом. Уже жалеет.       ***       Окрыленная эмоциями, Мерцелла возвращается в поместье. Едва не кружится по комнате, мурлыкая незатейливый мотив, намертво въевшийся в сознание после банкета. Осознает, как же устала за эти дни и желает сдаться на милость тьмы, упав в сон. Едва не молит о тишине.       И сон приходит. Вот только совершенно не тот, о котором она мечтала. Море, ставшее родным, не спешит отвечать на зов и Мерцелла остается в тишине, которая дробится, ломается на сотни и тысячи острых обжигающе-холодных льдинок. В отблесках последних солнечных лучей они видятся ей кроваво-красными. Привычная мозаика образов, присущих Церере распадается, оставляя перед ней всего один. Наполненный холодом и отчаянием. Гнетущей тоской и… болью? Чужой болью.       Холодно. Чертовски холодно. Мерцелла растирает онемевшие руки и оглядывается по сторонам. Если бы галлюцинации были реальны, то уже через несколько минут ей грозила бы смерть от переохлаждения. Вокруг горы, поросшие хвойным лесом. Высокие ледяные пики, словно пальцы уснувшего великана. Стальные небеса, холодные и равнодушные. Пласты льда и снега везде, куда ни повернись.       – Не прошлое и не будущее, – напоминает себе Мерцелла, из ее рта вылетает облачко пара, иней пеплом оседает на волосах и ресницах. – Всего лишь одна из вероятностей.       Тишина знакомо и едва слышно вздыхает за ее спиной. Подходит близко, так близко, как никогда прежде. Укрывает ее плащом от нестерпимого холода. Собой. Своими руками.       – Это мой сон, леди.       – Во сне нет условностей, помнишь? – она в который уже раз прячется в теплую ткань, позволяя себе насладиться моментом редкой близости.       – Да, – он почти обнимает ее за плечи, но голос в этот раз звучит глухо, безжизненно. Словно холодно сейчас ему, а не ей.       – Ты странно молчалив сегодня, – Мерцелла вздыхает. Еще немного, и она не выдержит, обернется.       – И чего же от меня ждут? Сказку? – непривычные эмоции не спешат исчезать. Наоборот, их становится все больше.       – Искренность. Хоть раз. Но если я прошу слишком много, то можно и сказку.       Ее гость замирает. Затихает, словно от пощечины и Мерцелла слишком поздно осознает, что сказала. Здесь, в этой вероятности ее жизни, он всегда был искренен. Просто она не спешила спрашивать о чем-то, существующем вне ее снов.       – Искренняя сказка подойдет? – с фальшивым смешком интересуется темнота и Мерцелла кивает, уверенная, что он поймет. Почувствует. – Сказка о мальчике, которого лишили души.       Мерцелла замирает. Вслушивается в слова, в голос, что так убаюкивает ее. Пытается остановить непрошенные слезы, оставляющие влажные дорожки на щеках.       – Далеко-далеко, на планете, укрытой вечными льдами, жил мальчик. Каждый год судьба забирала из его жизни что-то одно. Сначала, когда мальчик был совсем маленьким, она забрала его родителей. Потом дом, в котором он рос. Следом наставника, заменившего ему семью. А затем пришел черед его родины и людей, которые помогли ему выжить. Мальчик же не мог сделать ничего. Быть может, он и хотел, но боялся. Боялся, что у него не останется ничего и тогда судьба вернется за его никчемной жизнью. Захотел спрятаться, но судьба перехитрила его, потому что тогда еще он был добр и наивен. Одного за другим лишила всего светлого, что еще оставалось в душе. Надежды. Веры. Искренности. Оставшись один, мальчик захотел вернуться обратно, к людям, но забыл, ради чего ему возвращаться. Помнил лишь о причиненном ему страхе и боли. Так он и жил дальше, желая лишь одного – отомстить судьбе. Не позволить ей сотворить подобное с кем-то еще. Но людям не нужны были его идеалы, люди просто хотели жить дальше. Строить дома, обзаводиться семьями, постигать тайны вселенной. Тогда ему пришлось вспомнить – каково это, быть смелым, и он примерил первую маску. Второй стала маска честности. А потом масок стало столь много, что мальчик перестал считать. Потерялся среди них, чтобы люди не отвергли его вновь. Так мальчик вырос и постепенно превратился в чудовище, забыв то, о чем мечтал, о чем клялся в самом начале. Забыв то, что он был человеком. Такая вот сказка получилась, леди.       Мерцелла высвобождает правую руку, поднимает, хочет задержать его обветренные, покрытые шрамами пальцы в своей ладони. Темнота осторожно заправляет ей медную прядь за ухо и отстраняется. Руки ловят пустоту.       – Не стоит. Не нужно привязываться к иллюзии. Чудовища из сказок никогда не заслуживали ни теплоты, ни участия.       – Неправда, – отвечает Мерцелла резко, с непонятной для самой себя злостью. – То, что один посчитает недостатком, другой сочтет неоспоримым достоинством.       – Достоинство? Так где же оно? – вновь смешок, но Мерцелла чувствует, как чужой голос дрожит, едва не ломается, как тот самый хрупкий лед. – Одни лишь слабости.       – Но так нельзя! – ахает Мерцелла. Оборачивается, но видит лишь золотистый отблеск в вихре теней. Слышит тихий шелест. – Каждую слабость можно обернуть победой. Каждую неудачу исправить!       – Единственное, что я хотел бы исправить в своей жизни, так это умереть еще тогда, когда был разрушен мой дом.       – Прошлое неизменно, но именно оно делает нас теми, кто мы есть, – шепчет Мерцелла, но ее уже никто не слышит.       Сказка о вероятностях осыпается под ноги алыми осколками, в каждом из которых живет боль. Оставляет после себя главное, горько-счастливое.       Дециан тоже помнит все.       И ему не все равно.