12. О птице и птицелове.

Сжимаешь руку в кулак Ты мне не рада, только Не уходи назад Можешь случайно заметить: самое лучшее Во мне слегка сломалось Это худшая причина, чтобы ты осталась

© Appliexe – Тысячу раз

      Кровоточащее небо бинтуют болезненно желтые подбрюшья облаков, раздутые, готовые лопнуть от исходящего ядовитыми брызгами пламени. Так зарождается буря, не видящая, не желающая понимать разницу между победителем и проигравшим. И сердце ее – незримое магнетарное око, равнодушно наблюдает за хаосом, вступающим в свои права, за почти-небесным огнем, от которого в панике бегут люди. Тщетно.       Разве можно спастись от кары?       От возмездия за жестокость?       Все это – все, что происходит с ней, просто еще одна шутка уставшего, расшатанного потрясениями последних дней разума. Очередной глупый сон из тех снов, что так часто настигают ее после прибытия на Цереру, раз за разом пытаясь поймать ласточку в свои прочные сети.       Кажется, они наконец-то достигли своей цели: она потерялась в этом бесконечном лабиринте. Потеряла выход.       Мерцеллу запоздало настигает встревоженный голос Мейо, яростная брань Лайса – рокот камней, перекатывающихся по скалам. Звуки смазываются, проходят сквозь толщу воды, сквозь слои ваты, забившей уши. Кажется, им все же удалось вызвать помощь. Это значит, что с Айеном все будет хорошо. С ней все будет хорошо.       Но почему тогда так тошно, мерзко на душе? Почему так больно?       Во сне она никогда не чувствует боли.       От многих знаний – многие беды. Сейчас ласточка жаждет чтобы все произошедшее с ней на самом деле оказалось сном. Одним большим, накрывшим все ее существование кошмаром. Она вот-вот проснется и обнаружит себя дома, на Гексосе. Ей снова десять и завтра она отправится в святилище на Каменной Симфонии, чтобы впервые испытать судьбу, получив предсказание от оракула. Ее первое предсказание, определившее весь дальнейший путь. Ее встречу с Мейо…       …не с Мейо.       теперь ласточка знает точно       Ты же сама просила удачу вернуть его тебе? Она и вернула. Успела.       Смогла.       будь благодарна, ласточка       Она благодарна, но все еще мечтает проснуться. Забыть. Вытравить, вырвать из души все, что знает о нем: вкрадчивый голос, звонкий смех, веснушки на скулах, лисий прищур глаз. Слова. Слова – особенно. Все они суть ложь.       Знает – не сможет. Потому что это не сон. Больше нет. Потому что мысли, в отличие от ее грез не уйдут никуда. Никогда.       Получается, он действительно желал убить ее.       И дважды спас – подсказывает заботливая память.       О причинах Мерцелла спросит его позже, если выживет, выстоит в сердце зарождающейся бури. Если выживет он.       Она помнит – ее удача все еще с ним и потому он обязан. Обязан сказать правду, которая – она знает – ранит ее еще сильнее. Больнее.       Еще немного и она вся – вся – превратится в открытую рану.       Оказывается, чувствовать что-то очень больно.       Тускло поблескивающий в сгущающихся сумерках джет напоминает Мерцелле приветливо распахнутую волчью пасть, и она сама, по собственной воле заходит в нее. Лайс и Мейо, до сих пор кривящиеся от общества друг друга, совместными усилиями заносят в джет так и не пришедшего в сознание Айена. В иной раз она бы улыбнулась от того, что мужчинам приходится делать что-то сообща, мирясь с присутствием друг друга в одном пространстве – на столько они оба разные, из разных миров. Но не сейчас. Усилием воли Мерцелла загоняет лишние мысли под колпак, пытаясь дышать размеренно, чтобы успокоится. Она не разуверяет своих спутников в том, что ей страшно – это действительно так. Она боится чужих тайн, боится за семью, оставшуюся в павильоне, за себя. За Айена. Мерцелла смотрит на его бледное лицо, на залегшие под глазами тени – в неверном свете сигнальных маячков они кажутся еще глубже, болезненней. Отворачивается, вновь уверяя себя в том, что все обязательно будет хорошо.       Что иначе во всем этом просто нет ни малейшего смысла.       Смотровой павильон вырастает перед джетом полуразрушенным темным грибом, распадающимся на неровные куски. Большая часть здания уцелела: несущие стены выстояли. Но частично просевшая, обвалившаяся при падении обломков крыша, растрескавшиеся, а кое-где и выбитые от ударной волны прочные стекла и не спешащая оседать на землю каменная пыль широкими мазками рисуют открывшуюся здесь бездну.       Мерцелла отрешенно наблюдает за тем, как персонал и гости всех возрастов растревожено суетятся, создают избыточный хаос. Медики в форменных костюмах пытаются понять, кому из пострадавших требуется неотложная помощь – от их уверенных действий веет надежностью и защитой. Островком спокойствия в бушующем море. Мерцелла знает, что и сама способна помочь, принести пользу – здесь, где она сможет применить знания несмотря на высокий статус, но ее руки все еще дрожат, и она не может унять, успокоить эту дрожь. Не может заставить себя вернуться к чему-то привычному, к чему-то, что сможет полностью занять растревоженные мысли. Ноздри улавливают металлический запах крови, и она ощущает неприятную сладость на кончике языка.       Мерцелла обоняет и осязает почти войну. Она может лишь догадываться кого и с кем, но знает одно: после нее не останется ничего живого. Никого живого.       И это совсем не то, что она может понять. Принять.       Но когда бы ее желания что-то значили?       Подбежавший к джету персонал с осторожностью транспортирует Айена в одно из уцелевших помещений и один груз – груз ответственности за чужую жизнь покидает ее плечи. С ее – пока еще – женихом все будет в порядке. Мерцелла не уверена, что после всего, что она узнала за сегодняшний день их брак будет иметь хоть какой-то смысл. Мейо как всегда прав – это невозможная опасность, грозящая не только волкам, но и всем, кто с ними связан. Сковавшая душу тяжесть никуда не исчезает.       Пострадавших слишком много. Есть и погибшие. Пропавшие без вести. Мерцелла не религиозна, но готова благодарить Поток за то, что ее семья почти не пострадала: еще одна случайность из которых сплетается судьба. Почти счастливая. Но счастья сейчас едва ли хватит на пару тусклых улыбок среди моря тоски и страха, окружившего ее.       Едва услышав, что его мать оказалась в числе пострадавших, Мейо отправился на поиски родителей. Мерцелла не винит его за поспешное бегство и остается наедине с волками. Она видит Ценнарию – опустившиеся уголки дрожащих губ, смотрящий в никуда взгляд, от которого пробирает холодом.       – Вы живы. Хоть кто-то остался жив, – не слова, а тусклый шелест и это так не похоже на ту гордую хозяйку дома Атрау, которую помнит Мерцелла, что ей становится страшно. Она знает – у Ценнарии нет для них добрых вестей.       – Где отец? Браннис? Объясни, что здесь вообще произошло? – Лайс нервничает и потому едва не кричит. Он и так на взводе – с самого момента перестрелки с мятежниками. А тут, в толпе, полной страха, боли и злобы его подаренная магнетаром способность ощущается бомбой замедленного действия.       И волчица вполне оправдывает птичьи ожидания, разбивает жестокими словами все, что осталось от хрупкого спокойствия. Не только ее, но и Алластрия. И это – страшнее всего.       – Габбас серьезно ранен, но… – Ценнария запинается, выдыхает. Сжимает побелевшие руки. – Он будет жить. Но Эйнигель… И Браннис… Мой сын…       – Мама?!       – Твоего брата больше нет, – ее голос вновь едва не рвется. – Ребенок Эйнигель родился мертвым.       Просто перечисление фактов, просто попытка отстранится, не сломаться, но Мерцелла чувствует за внешней сухостью оглушающую, ослепляющую боль. Чужую. Свою. Общую.       Зачем ей столько? Зачем вообще во вселенной существует боль?       Наверное, она должна что-то сказать. Что-то нужное, единственно правильное сейчас, в этот самый момент, но Мерцелла онемела, ее ноги намертво приросли к полу. Она наблюдает за тем, как Ценнария качает головой, обнимая сына и пытается удержаться, удержать себя на плаву. Пытается не сорваться в разверзшуюся пропасть. Лайс со смиренным вздохом принимает материнскую ласку, подняв искаженное бессильным гневом лицо.       Как во сне. В ее чертовом непрекращающемся сне.       Сколько еще их будет?       Мерцелла едва не выбегает из павильона, желая вновь оказаться на свежем воздухе, всем телом почувствовать отрезвляющий ночной холод, а не спертый, наполненный привкусом крови и медикаментов воздух, проникший в каждую щель, каждую складку одежды. Зажмуривается. Она почти мечтает о дожде, о том, чтобы небесная вода смыла с ее кожи пыль, но раненое небо подсвечивается ярким багрянцем, сочится кровью. Слез в нем не осталось и вовсе. Лишь ярость.       Холодные руки Астории обхватывают Мерцеллу со спины, и она кожей чувствует, как сестра дрожит, едва сдерживая рыдания. Ее одежда слишком легка и совершенно не подходит для ночных прогулок, но Астория не чувствует холода.       – Ты жива! Жива, – в ее голосе сквозит явственное облегчение.       – Успокойся, глупая, – Мерцелла не может позволить себе слабость. Не сейчас. Не тогда, когда она во что бы то ни стало должна быть сильной. – Все в порядке.       ничего не в порядке       порядок вообще не более чем иллюзия       Она сжимает пальцы сестры в молчаливой поддержке, и сама находит в ее объятьях утешение. Как странно. То, на что она всегда смотрела с легким пренебрежением сейчас становится единственным якорем, способным удержать ее от падения. От того, чтобы не сломаться окончательно и не сломать других.       – Я так испугалась, – доверительно шепчет сестра и Мерцелле приходится вслушиваться в слова, чтобы разобрать ее тихую полубессвязную речь. – Все произошло так быстро. Так страшно. Пропала связь, а потом произошло все это. Я думала, что с тобой что-то случилось. Все думали. Здесь столько раненых… Столько крови.       – Все будет хорошо, Астория, – произносит Мерцелла тихо, и сама не верит своим словам. – Обязательно.       – Обещаешь?       – Ага.       Раздавать заведомо невыполнимые обещания это все, что она может сейчас. Все, что ей осталось.       Мерцелла слышит чужие шаги совсем рядом и отрывается от сестры. Алластрий. Напряженный, словно перетянутая струна. Словно порох, что может вспыхнуть в любой момент. Астория шумно втягивает воздух, пытаясь успокоится и Мерцелла чувствует, видит – сестра волновалась не только за нее и столь незначительный факт заботы вызывает у нее улыбку, которая гаснет, затухает почти сразу же. Атрау не до нее. Не сейчас. Возможно – никогда. Мерцелла надеется, что сестра сможет если не принять, то хотя бы понять это.       Внутри нее что-то смеется, хохочет звонко, едва не истерично:       а сама, сама сможешь принять подобное, ласточка?       – У меня плохие новости. Автарх до сих пор не объявился. И неизвестно, объявится ли вообще.       – Он же бессмертен, – шмыгает Астория, обхватив плечи руками.       – Ага. А я ем мясо гуманоидов на завтрак, обед и ужин. Каждый день, – голос Лайса полон скепсиса. Он по привычке, по инерции пытается шутить, но получается донельзя натянуто. Зло.       – Лайс, я… – Мерцелла сама не знает, что хочет сказать ему. Поддержать? Все слова сейчас видятся пустыми. Лишенными малейшего смысла.       Кажется, Лайс в очередной раз читает ее мысли, словно раскрытую книгу.       – Не надо. Не сейчас, – он нервно дергает уголком рта, обнажает ровные зубы – почти оскал. Волчий оскал. – Вам стоит убраться отсюда. Пока не стало слишком жарко.       слишком поздно       – Предлагаешь вернуться в поместье?       или на Гексос?       – В точку, – цокает Лайс. – Здесь вы обе бесполезны.       – Ты хотел сказать, уязвимы?       – Да какая разница, что я хотел, – он почти взрывается и Мерцелла качает головой. – Суть одна.       Астория еще не в полной мере знакома с его характером, не знает, что порой – вот как сейчас – проще отступить. Согласится. Хотя бы для вида – чтобы позже сделать по-своему.       – А как же ты? – тянет Астория и Мерцелла вздыхает, предугадывая резкий ответ. – Останешься?       Не ошибается.       – Я нужен здесь, – отрезает Лайс, едва не рыча.       Мерцелла знает, что он прав. Астория знает, что он прав. Но порой ласточки просто не умеют смиряться.       – И кто же нас отвезет? – в тоне Астории прорезаются так хорошо знакомые Мерцелле капризные нотки. – Я не вижу здесь свободных рук.       Юноша ухмыляется зло и наклоняется к Астории. Его улыбка кошмарна и совершенно неуместна.       – Так возьми стул. Вдруг увидишь.       Астория от чего-то смущается, ее светлая кожа мгновенно заливается краской. Она сопит раздраженно, но – хвала Потоку – на этот раз молчит. В выдержке Лайса Мерцелла не уверенна совершенно.       Лайс цокает, хлопает себя по карманам брюк и наконец достает ключ-карту от одного из личных джетов семьи. Небольшую металлическую пластинку.       – Уверен, ты точно не будешь возражать, – кивает он Мерцелле за спину. – Наслаждайся обществом болтуна, пока я не передумал.       пока я добрый       Мерцелла оборачивается и время для нее вновь замирает.       Его – до такой степени потерянного – Мерцелла еще не видела. Полагала, что не увидит и вовсе. Не после того, как в очередной раз сопоставила сны и реальность. Он до невозможности бледен и совершенно помят, и Мерцелла, наивно считающая, что Айена невозможно переплюнуть в отвратительном внешнем виде, качает головой. Ему это удалось.       Она не знает, догадывается ли Лайс, кто перед ним, она и сама не до конца уверена в том, знает ли она этого человека. Не уверена вообще ни в чем, если быть честной. Мерцелла смотрит на потемневший, помутневший янтарь, на растрепанные, некрасиво лежащие волосы. На то, как Дециан прячет руки за спиной и пытается перенести вес тела на здоровую ногу.       Больно. Наверное, ему все же больно.       Но ей – не меньше.       Мерцелла выдыхает. Ей кажется – прошла целая вечность, а на деле всего несколько секунд. Дециан кивает, изображая подобие улыбки и Мерцелле хочется стереть ее с бледного лица, хочется спросить – зачем? Но она молчит. Астория – нет. Но сестра и не замечает, не знает того, что известно ей.       – Ладно. Хорошо. Раз ты так торопишься избавиться от нашего общества. Пойдем, Мерцелла.       Лайс едва заметно отводит руку с ключом и Мерцелла понимает, что произойдет дальше. Она не уверена в наблюдательности младшего Атрау, но более чем уверена в том, что Дециан не поймает. Не с его ногой. И потому со злостью перехватывает запястье Лайса, упрямо тянет его руку вниз, пытаясь выхватить из пальцев карту.       – Отдай! – недовольно шипит Мерцелла.       – Что, захотела поиграть в добрую девочку?       – Какая тебе разница?       – Мне – никакой. Совершенно, – Лайс разжимает пальцы и Мерцелла с раздражением перехватывает карту. – Я вашими проблемами сыт по горло, знаешь ли. Отправил бы домой и брата, но здесь он под наблюдением медиков. Надеюсь, помнишь, где джет?       Она помнит. Она готова на все, лишь бы убраться отсюда. Но от себя не сбежать.       – Мне жаль, что все, – Мерцелла выдыхает, произносит быстро, пока Лайс не ушел. – Случилось вот так.       Лайс хмыкает, коротко наклоняет голову в знак того, что услышал ее слова. Это не извинение, не прощение.       Принятие неизбежности.       Астория хмурится. Она явно хочет догнать Лайса, вновь скрывшегося в павильоне.       – Я сейчас вернусь, – умоляюще тянет сестра и Мерцелла кивает. Она на мгновение закрывает глаза, собираясь с мыслями, а затем решительным шагом подходит к Дециану. Если играть, то играть до конца.       – Кажется, вас можно считать моим личным пилотом, господин Соррет, – она передает ключ и их пальцы почти соприкасаются.       моим наваждением и личным палачом       Мерцелла пытается говорить как можно холоднее и отстраненнее, но глупое сердце колотится о ребра столь громко, что ей кажется, он слышит, точно слышит. Это злит, раздражает ее. Его тихий голос раздражает не меньше.       – Щадите мою гордость. Спасибо.       – Жизнь, – шипит Мерцелла сквозь зубы и Дециан едва слышно выдыхает ее же слова:       – Зря.       Астория торопливо догоняет их и Мерцелла замолкает. Она не хочет знать, что сестра сказала Лайсу, но знает – спросить придется. Потом.       – Что с вашей ногой? – Астория сама непринужденность и Мерцелла не успевает одернуть ее.       – Я… Я повредил ее при падении климатической установки.       Ложь. Но Асторию она вполне устраивает.       – О, это был настоящий ужас!       – Вы совершенно правы, леди Астория.       «Этот ужас никуда не ушел», – думает Мерцелла. – «И сейчас мы находимся в самом его эпицентре. Все только начинается».       Она видит, что Астория порывается спросить что-то еще и одергивает сестру, тянет за руку ближе к себе. Шепчет:       – Потом.       Ругает себя за излишнюю жалость.       Мерцелла не знает, что сейчас изводит ее больше всего: его ложь, его противоречивые поступки, или то, кем он оказался в конечном счете, и теперь она совершенно не представляет, каких действий можно ожидать от мятежника. С полной уверенностью она может сказать лишь одно – если ее смерть и была в его планах, то не сегодня. Не сейчас. Иначе он не хромал бы, не морщился бы едва заметно от боли, а она была бы мертва уже несколько часов назад еще там, в лесу. И Айен тоже был бы мертв.       Она все еще отказывается верить, что Дециан стрелял в него сегодня.       Небесный багрянец исчез, превратился в редкие проблески болезненной желтизны между чернеющих туч. Почти нарыв. Гнойник, что вот-вот лопнет. Мерцелла давит, глушит в себе детское желание обхватить плечи руками. Ей же не холодно, так почему? Почему все так сложно?       Почти страшно.       Атмосфера в джете точно такая же, как в тот злосчастный день, когда она была официально представлена народу Цереры в качестве будущей супруги одного из Атрау. Как в день, когда она едва не погибла. Даже Астория не спешит нарушать хрупкую тишину. Она сжалась в комочек на кресле и старательно гипнотизирует взглядом одну точку. Отсветы кнопок на приборной панели и мерцающий дисплей слегка разбавляют темноту, охватившую весь мир. Тени играют, ломаными линиями прыгают по поверхностям – то серые, тусклые, то почти алые. Мгновение и все вновь заливается чернотой – ровно до следующего мигания индикатора.       Мерцелла уже не скрываясь наблюдает за ним. За уверенными действиями рук. За тем, как на виске блестят едва заметные в неверном свете капельки пота. За потерявшим свою мягкость лицом, напоминающим бледную маску, на которой веснушки видятся брызгами крови, а шрамы выделяются особенно резко. Не шрамы – отметины. Почти клеймо, оставленное дыханием смерти. Сколько было в его жизни этих прикосновений?       Она хочет разложить то, что чувствует на простые составляющие, хочет понять почему. Почему именно он.       Но это уравнение не имеет решения.       Алый свет вновь расчерчивает сумерки, оседает на спутанных волосах и одежде. На коже. Ресницах. Зачем они у него такие, почти девчоночьи? Мерцелла смаргивает наваждение – вокруг вновь непрекращающаяся галлюцинация, и руки – его руки – измазаны кровью по локоть. Ее вновь опрокидывает в сон, из которого нет выхода. Руки, покрытые шрамами, слегка дрожат и тянутся-тянутся-тянутся к ее шее, оставляют на коже, на одежде темные липкие следы. Она вся покрыта кровью, сладко пахнущей аполеском. Пальцы скользят по коже, сдавливают сильнее, до хрипоты и почти немоты, до хрустнувших словно яичная скорлупа косточек и закатившихся глаз. Почти нежно. Почти реально.       Мерцелла вновь не чувствует боли, а значит все это ложь. Все это сон.       Она моргает, дышит тяжело и рвано. Сознание проясняется, и Мерцелла оказывается в джете. Рядом с ним. Разделив тишину и темноту. Сны. Она не знает – видел ли Дециан то же самое, что и она, чувствовал ли то же, что и она.       Все еще надеется, что нет.       – Вам нужно отдохнуть, – его обеспокоенный взгляд совсем рядом и Мерцелла изгибает губы в усмешке. Молчит.       Нет, он не смог бы. Не так подло. Она не умерла бы, утопая в его глазах, наполненных… чем? Странной, абсолютно невозможной сейчас нежностью?       Все еще больно.       птица и ее птицелов       Поместье Атрау вырастает перед ними серой громадой, обрисованной тусклым светом. Раскалывает небо надвое. Почти дом, но Мерцелла больше не чувствует себя здесь в безопасности. Больше не рада прячущейся по углам тишине и ее навязчивому шепоту, который слышит только она. Возможно, Лайс тоже слышит его, но она не уверена. Мерцелла не спрашивала, не желая показаться в глазах волков нелепой. Еще более чужой.       Дециан явно разрывается между желанием улететь тотчас же и сказать ей что-то. Что-то наедине. Вновь прячет, отводит помутневший взгляд и Мерцелла цепляет его за руку, тянет в сторону поместья. Мужчина кивает и Мерцелла разжимает пальцы, отпуская холодный кожаный наруч, скрывающий тыльную сторону ладони. Она не позволит уйти ему просто так. Не сегодня.       Мерцелла не уверена, захотел бы он остаться совсем. Если бы ему было позволено. Если бы не было всех этих тайн. Дыхания смерти в его взгляде.       Их встречают взволнованные слуги. Взволнованные в большей степени тем, что среди прибывших нет ни одного из хозяев дома, лишь две избалованные чужачки. Мерцелла ловит обеспокоенные взгляды близняшек и тихую почти довольную улыбку кухарки после краткого рассказа о том, что произошло. Скорее всего, Ценнария или Алластрий уже связались с поместьем, и их возвращение не стало для слуг неожиданностью. Они не будут подчиняться ей – Мерцелла понимает это весьма четко. Не в отсутствие Атрау. Тем не менее просит их проводить сестру до комнаты. Просит помочь.       Астория совершенно не возражает. Смотрит на нее. На него. Кивает.       – Я так устала. Сегодня был самый бесконечно ужасный день в моей жизни, – сейчас она забывает даже о своем любопытстве. О том, что еще вчера приставала к сестре с вопросами, желая раскрыть все ее тайны. Бледная. Маленькая. Хрупкая. Почти ребенок. А ведь она еще не знает всего того, что известно самой Мерцелле. Никто не знает.       Почти.       Мерцелла тянет слабую улыбку – не улыбку, а тень ее. Призрак.       – Доброй ночи, Астория. Я поднимусь чуть позже. Но сначала провожу господина Соррета.       – Спасибо, – благодарность Астории предназначена им обоим. Она разворачивается, подбитой пташкой устремляется вверх по лестнице.       Близняшки уходят вслед за ней – не ради помощи, но ради того, чтобы покинуть общество гостьи под удобным предлогом. Кухарка интересуется, будет ли госпожа ужинать и Мерцелла качает головой: она совершенно не в том состоянии, чтобы думать о еде. Думать о чем-то, кроме того, что случилось сегодня, что может случиться завтра. Кроме того, что он – совсем рядом.       Лучше бы был далеко.       Не будь его, все было бы много проще.       Не будь его, она сошла бы с ума от боли и снов еще в первую неделю.       Из холла Дециан вслед за ней проходит в пустующую ныне столовую. Серое помещение наполнено бледным искусственным светом, от которого тени на лицах кажутся еще глубже, темнее. Мерцелла запоздало сетует на собственную глупость и подойдя к дверям окрикивает скрывшуюся в своих владениях кухарку. Просит приготовить кофе – такой, как она любит. Дециан за ее спиной шумно вздыхает. Остается на ногах.       – Леди Мерцелла. Не в качестве благодарности за вашу… – он вновь торопится, пытаясь сказать все и сразу, пока она готова слушать. Пока не отталкивает его. Пока еще не узнала всей правды. – За вашу несомненную заботу. Позвольте предупредить о грозящей вам и вашей семье опасности. О том, что как только появится возможность, вам стоит вернуться домой. На Гексос.       Мерцелла задумчиво смотрит на него – эти слова звучали бы забавно, если бы не сложившаяся ситуация, потому как он сам одна сплошная опасность. Или сплошное недоразумение. Смотря с какой стороны взглянуть.       – Я слушаю вас, господин атташе, шпион, и, кто еще? Солдат удачи? Убийца? – Мерцелла пытается добавить в голос резкости, и все равно получается почти шепот. Ей все еще не по себе. – Что вам нужно на самом деле? Моя жизнь?       Прошлые мысли крепнут, формируются в пока еще ничем не подтвержденные предположения. Есть только ее догадки, то, что она видела – во сне и наяву. Дециан дергается от ее слов, меняясь в лице еще больше. Она совершенно не помнила его такого. Таким. Оголенный нерв – не иначе. Мерцелла боится услышать подтверждение своих мыслей потому как не знает, сможет ли простить. У любой вещи есть свой предел прочности.       кто ты, Циан?       – Как вы уже могли понять, мальчик из сказки слегка заблудился. Но даже превратившись в чудовище все еще верит, что однажды мир изменится в лучшую сторону. И вы из тех людей, которые способны изменить его. Церера совершенно неподходящее для вас место. Опасное и темное.       – И какая для вас в этом выгода? В том, что я покину Цереру?       Гудящие от усталости ноги вновь дают знать о себе и Мерцелла со вздохом садится: для нее намного проще измерять шагами столовую, ожидая, пока кухарка принесет обещанный кофе, чем сидеть без движения. Проще стоять, чем смотреть на него вот так – снизу вверх, наблюдая за танцем теней на чужом и столь знакомом лице.       – Никакой. Можете быть уверенны, в этом вопросе я с вами абсолютно искренен, – Дециан хмурится и между бровей залегает складка. Никуда не исчезает.       – Мы с вами просто случайные знакомые, – она говорит, и сама не верит в свои слова. Все они лживы, как и ее сны. – Вы каждого знакомого бросаетесь спасать по первому велению совести?       – А вы разве верите в случайности, леди Мерцелла? – на его лице появляется неуместная улыбка, лишенная фальши.       – Я вижу то, что вы много и совершенно непоследовательно говорите. Верить вам или нет я еще не решила.       – Виновен. Вы в полном праве поступить с моими словами и со мной так, как посчитаете нужным.       – Не находите, что сейчас не время для глупых шуток?       Дециан делает шаг вперед и его слегка ведет, в последний момент он цепляется рукой за край стола, выравнивая движение. Мерцелла не выдерживает, выпрямляется раздраженно, едва не толкает его в сторону стула с высокой спинкой.       – Сядь уже, – она ловит насмешливый – даже сейчас – взгляд, но не исправляется. – Пожалуйста. Раздражает.       – Что именно? – тянет Дециан, но появившаяся в дверях кухарка спасает Мерцеллу от необходимости сиюминутного ответа. Женщина молча наблюдает за странной картиной, ждет пока Мерцелла возьмет из ее рук поднос и едва не подмигивает ей перед тем, как уйти. Мерцелла знает – она ничего не скажет. Ни ей, ни Атрау.       Она спиной, затылком чувствует, как Дециан наблюдает за ней со своего места. Скользит взглядом, пытаясь – что? Изучить? Предугадать, выдаст ли она его?       пытаясь высечь в памяти, выжечь на сетчатке глаз ее образ       Наполняя свою чашку, Мерцелла невольно вспоминает полет на Цереру и нелепую пародию на кофе в его руках. Хмыкает. Нет, кофе он сегодня не заслужил. Ничего не заслужил, если уж на то пошло. И тут же по столешнице придвигает к нему чашечку почти чернильной горечи, которую Дециан обхватывает двумя – едва не дрожащими руками. Подносит к лицу, вдыхая аромат.       Мерцелла садится на край столешницы рядом с ним, поджимает ноги в ботинках. Теперь именно она смотрит сверху вниз. Его невозможные глаза близко-близко. Если бы ласточка захотела, то сдала бы этого лиса еще у павильона, рассказав его тайну Атрау, но ей все еще нужны ответы. Нужен он сам.       Дециан отпивает маленький глоточек. Ожидаемо морщится и Мерцелла тянет уголок губы вверх, довольная своей маленькой местью.       – А если в кофе яд? Не страшно?       – Вместо сахара? Справедливо, – Дециан откидывает голову на спинку стула и прикрывает глаза – от усталости или от того, что не может, не хочет смотреть на нее, Мерцелла не знает. – Спрашивайте, леди. Вы состоите из незаданных вопросов, жгущих ваш язык.       а ты – из загадок       – Леди не сидят на обеденном столе, – отмахивается Мерцелла и до побелевших костяшек пальцев вцепляется руками в край столешницы. Слегка наклоняется вперед и почти шепчет. – Хронолиты. Ланмей знает о них непозволительно много, и я могу только предполагать, от кого он получил эти сведения.       – Осмелюсь предположить, что ваши догадки недалеки от истины. Я был его информатором, – Дециан проводит рукой по лицу, пытаясь стереть усталость. Делает еще глоточек кофе и вновь морщится.       – Я давно знаю его и догадываюсь, что Мейо предложил сделку. Предложил то, от чего невозможно было отказаться, – уже не разговор, но почти допрос. Мерцелла не привыкла получать ответы вот так, но сейчас выбирать не приходится. – Я снова угадала, верно?       Дециан кивает.       – Вы же помните, откуда я родом? Ланмей предложил помощь для Сильваны.       О, Мерцелла помнит обжигающий холод и практически полное отсутствие жизни. Горы, бесконечное полотно снега и… ничего более. Почти ничего. Внезапно она зябко передергивает плечами.       – Пытается забыть Тэйичи, – с какой-то необъяснимо злой радостью кивает Мерцелла своим мыслям. – И все равно не сможет. Но ведь было же что-то еще, верно?       – Простите, но на этот вопрос я не отвечу. Чужие тайны опасны. Считайте, что говорите с мертвецом, который пытался служить двум господам и в итоге проиграл, предав обоих и поставив на кон свою жизнь.       Мерцелла спрыгивает со стола. Отходит на несколько шагов к окну и вновь возвращается. Семь шагов туда и семь обратно.       – Значит, поддержка мятежников как способ достичь желаемого? Ради помощи Сильване?       – Нет. И да, – Дециан отпускает голову. – Я… не поддерживаю их политику. Их методы.       – А Атрау? Стали меньшим из зол, способным успокоить совесть?       – В какой-то мере, – он качает головой, запоздало пытаясь пригладить упавшие на лоб волосы. – Зло невозможно победить окончательно, если вы об этом. Ни малое, ни большое. Но иногда достаточно просто нести свет, чтобы рассеять тьму. Творить добро. Малыми шагами идти к своей цели и надеяться на то, что жизнь была не напрасной. Вы из тех людей, кто способен на это. Я – нет. Хотя мечтал бы.       Почему?       Почему он говорит столь правильные слова и делает вещи столь ужасные?       Мерцелла слишком хорошо помнит мятежников из IV сектора, помнит их жестокость и готовность идти на все ради своей цели. Пытается понять – таков ли Дециан на самом деле, или все его тепло и стремления не более чем очередная маска? Она загадывает судьбе новую загадку и ждет от нее – от него – ответа.       – Все в твоих. В ваших руках, – Мерцелла вновь сбивается и машет рукой. Ей надоела эта двойственность. – Если ты действительно хочешь что-то изменить. Не только вокруг, но и в собственной жизни.       – Dum spiro spero, – выдыхает Дециан.       Мерцелла нервно смеется. Прячет лицо в руках. Сжимает виски. Это совсем не то, что она ожидала услышать.       – Что? Произношение должно быть ужасно. Но мне нравится смысл и звучание.       – Нет. Нет, все так.       Ласточке хочется причинить ответную боль – так, как причиняет ее он. Надавить ладонью на рану, так, чтобы проступила кровь, чтобы окрасила ткань темно-алым. Чтобы он понял – ей тоже больно. Что она живая. Что если его слова окажутся фальшью, она сломается.       Ласточке хочется подцепить пальцами металлическую цепочку его плаща, притянуть к себе рывком, утонуть хотя бы раз в медовом море, попробовав его на вкус и желание это совершенно иррационально, но в ее чувствах нет логики. Она все же не выдерживает и слегка наклоняется, забирает опустевшую чашку из его рук.       От него слабо пахнет крепким алкоголем и Мерцелла едва не закатывает глаза. Она помнит, к чему привел бокал дымчатого эля и надежда на то, что он только промыл рану и не мешал алкоголь с обезболивающим, которое – она надеется – все же было, истаивает призрачной дымкой.       придурок       Тьма за ее спиной смеется, гладит по волосам.       Какая заботливая, хватит ли тебя на всех, ласточка? Ты так хочешь узнать, бьется ли живое сердце под лисьей шерстью, под множеством масок, за которыми он жаждет потеряться. Забыться.       Он, кажется, считывает непроизнесенное слово по губам и улыбается. Пытается встать. Неловко, совершенно на себя не похоже.       – А вот это уже правда. Собеседник из меня весьма посредственный.       – Меня устраивает, – Мерцелла отвечает куда резче, чем хотела бы. – Еще больше устраивает, когда ты не пытаешься лгать.       – Я хотел бы сказать – каждый раз, но могу сказать это только о сегодняшнем вечере.       Его походка немного выравнивается и Мерцелла со вздохом качает головой. Глупый упрямец. Она что, действительно жалеет его? После всего, что произошло? За одной открытой дверцей оказывается очередной замок и она проваливается все глубже. Пожалуй, она боится того, что может увидеть на самом дне. Того что она ему не нужна? Что все это лишь очередной обман, а Дециан преследует исключительно свои интересы?       Нет. Она боится того, что внутри живет лишь обжигающая все ненависть и холодный расчет.       – Всегда можно начать с малого. С тех самых крохотных шагов, которыми можно прийти к своей цели.       Так, как они идут сейчас – по коридору, укрытому плащом из сумрака и теней. Обернутому плывущей над ними тишиной, в которой слышны лишь звуки шагов и приглушенные до шепота голоса. И разобрать словесный шум она не позволит. Сохранит тайну.       – А вы хорошо играете словами. Своими. Чужими.       – Но я не ставлю на кон свою жизнь, как мой учитель.       – Вы слишком благоразумны для подобного, – Дециан замирает в нерешительности. – Могу ли я попросить вас о небольшом одолжении? Всего об одном. Так получилось, что мне необходимо еще раз воспользоваться вашим джетом.       – На этот раз тоже проблемы с двигателем? – полунасмешливо бросает Мерцелла. – Да и разве Лайсу уже не известны все подробности?       – Увы, но обстоятельства оказались сильнее, – Дециан выдыхает, качая головой, тянет вымученную улыбку. – А если вспомнить вашу просьбу о доверии…       Мерцелла отворачивается. Смотрит по сторонам, пытаясь не встречаться с ним взглядом.       боясь встречаться с ним взглядом       – Наверное, я не в праве говорить подобные вещи после того, что узнала от тебя, но…       но я скажу       Дециан с интересом смотрит на нее, слегка склонив голову. Ждет продолжения. Следит за взглядом, направленным на лестницу. Лестницу в подвальное помещение.       – Вы уже были там, – не вопрос, утверждение.       Мерцелла кивает. Сглатывает, понимая, что назад пути больше нет.       – Некоторое время назад к Атрау попал пленник, связанный с мятежниками. Амфиморф. Его поймали совсем рядом с поместьем. Лайс посчитал, что он был послан убить меня.       – Даже так. Вероятно, он знает много интересного о Детях Гидры.       о тебе       – Пусть это будет моим жестом доброй воли.       – Спасибо.       – Не обольщайся. Справишься?       – Это далеко не первое недоразумение в моей жизни, – хмыкает Дециан. – Справлюсь. Не жалейте.       Мерцелла хочет сказать, что не жалеет ни капли. Хочет сказать – хорошо бы недоразумение было последним, но надеется на обратное. Надеется, что игра не будет стоить лису головы. Для начала пусть Дециан выживет, а уж потом она спросит с него все, что нужно. Если выживет сама.       Они медленно спускаются по лестнице, одну за другой осматривают несколько пустующих камер. Освещение весьма скудное, но понять, что живых здесь нет уже давно труда не составляет. Осталось всего несколько камер и…       – Мерцелла, – голос Дециана звучит напряженно и слишком тихо. – Не нужно смотреть. Пожалуйста.       Но поздно. Она видит то, что не должна была. Прикованное к стене туловище, неровно обрубленные конечности, обломки костей, обрывки сухожилий и мышц, черные провалы выколотых глаз. Пленник – то, что от него осталось – чувствует чужое присутствие. Мычит, пытаясь показать, что он еще жив.       Что он жаждет смерти.       И здесь – в этой реальности – нет руки, которая закрыла бы ее глаза, избавив от страшной картины.       Она бледнеет от увиденного. Радуется, что так и не смогла заставить себя поужинать. Ей дурно от всего – от смрада, царящего здесь, от крови и нечистот на полу, от нависшего над головой потолка, от безысходности, плывущей в спертом воздухе.       – Мерцелла, это не то зрелище, которое стоит видеть, – не чертова леди – уже хорошо. Его голос почти звенит, он пытается закрыть, спрятать за собой этот ужас. Спрятать ее.       – А… – она едва не хрипит. – Как же…       – Пять минут. Пожалуйста.       Мерцелла бросается в сторону лестницы. Наверх. Прочь как можно быстрее. Но через несколько секунд разум побеждает страх, и она замедляется, замирает на одной из первых ступеней. Она бы сползла на пол, но вынуждена стоять, прижавшись спиной, плечами, затылком к холодной стене.       Все, что она только что видела, сделали Атрау.       Слова Дециана о жестокости волков уже не кажутся ложью, потому как она видела все своими глазами. Видела еще тогда, но запоздавшее осознание случившегося настигает ее только сейчас. Все это сделал Браннис. Или Лайс. Сейчас это уже не имеет значения.       Но ведь это тот самый Лайс, который открыто симпатизирует ее сестре! Лайс, мило общающийся с племянником. Лайс, полный юмора и странной житейской философии – простой и понятной, как и он сам.       Лайс, наслаждающийся, вожделеющий жестокости.       Словно наяву она слышит его голос. Смех.       я же чудовище, подруга       Мерцелла трясет головой, пытаясь избавиться от эха призрачного голоса, звенящего в ушах, пытаясь вслушаться в разговор: знает, что ее отослали не только из-за чудовищного зрелища и беспомощно ловит отдельные обрывки слов, лоскуты предложений и фраз. Холодеет от услышанных вопросов, от того, каким ледяным стал его голос. От того, что тайны Дециана оказываются известны слишком многим и его жизнь действительно не стоит ничего. От приглушенного, смягченного тишиной звука выстрела, раздавшегося после.       Заслышав приближающиеся шаги, она поднимается, опережая Дециана. Наверняка он догадался, что Мерцелла ушла не сразу и слышала часть его слов.       – Я не буду спрашивать тебя обо всем этом. Пока не буду, – поправляется Мерцелла. Ловит мрачный взгляд и вспоминает, что он только что сделал. Что ему пришлось сделать. Что он делал все это время. Обманывал, предавал, убивал.       Полный список смертных грехов.       выживал       Так, как умеет. Так, как учила жизнь – больно, до шрамов. Не на коже – в душе.       – Спасибо, – Дециан кажется слегка потерянным от того, что узнал, от того, что случилось за сегодняшний невозможно долгий день, который все еще не окончен. – Если... Если вдруг вам понадобится помощь, прошу, дайте знать.       – Хорошо, – вздыхает Мерцелла. Думает – а не придется ли самой помогать ему, с подобным то везением? Ласточка все еще не может до конца поверить его словам, но если она заведомо проиграет, то какая разница, что обещать?       А внутри… внутри она рада тому, что пока ей не нужно выбирать.       Он уходит от нее по коридору все дальше и Мерцелле все же хочется сказать ему нечто важное. Нужное. Правильное. Но вновь получается очередная – почти детская – глупость.       – Дециан, – Мерцелла окрикивает его и он оборачивается. Улыбается чему-то. – Пожалуйста, не забудь вернуться. Ты ответил еще не на все мои вопросы.       Ей остается лишь верить в то, что сегодня он действительно был с ней искренен. В противном случае у нее больше не осталось совершенно ничего.       В своей комнате Мерцелла долго сидит перед зеркалом. Изучает свое усталое отражение, темные пятна на коже. Странно блестящие глаза. Прячет лицо в ладонях со вздохом. Не сразу замечает, что в комнате она больше не одна.       – Не можешь уснуть? – кивает она Астории, завернутой в длинное одеяло. Как когда-то в детстве. В прошлой жизни.       Астория вздыхает.       – Можно я останусь у тебя на ночь? – она словно боится, что сестра прогонит ее.       – Конечно, – со вздохом отвечает Мерцелла. – От тебя совершенно невозможно спрятаться.       – Знаешь, а я так и не закончила портрет для Эйни. А теперь, – Астория вновь прерывисто вздыхает. – Теперь это уже не важно.       – Наоборот. Сохранишь в ее памяти что-то светлое.       Астория почти падает на кровать.       – Иногда воспоминания это все, что нам остается.       Мерцелла опускается рядом с ней.       – А как же твоя сделка с Алластрием?       – Мы скоро покинем Цереру. И все, что было здесь, станет несущественно. Глупо. Я же не ребенок. Все, что мне останется это…       – Воспоминания, да, – заканчивает за сестру Мерцелла. Вновь окунается в то, что произошло с ней за этот безумный день, то, что увидела в подвале. Алластрия. Дециана.       Она не хочет, чтобы он остался всего лишь воспоминанием.       Чтобы он жил только в ее воспоминаниях. В ее голове.       А еще она не может не думать о том, что ее маленькая сестра тоже носит удобную маску, позволяющую просто жить.       – Это ведь все из-за него? – Мерцелле не нужно переспрашивать, чтобы понять, о ком говорит сестра.       – Из-за меня.       – Но тебе страшно?       – Да.       Астория кладет острый подбородок на плечо сестры, пытается заглянуть в серые глаза. В душу.       – О, моя храбрая сестренка, скажи одно: ты боишься его, или боишься за него?       – Я не знаю, Астория, – Мерцелла устало прикрывает глаза, вытягивается, обнимая подушку. – Кажется, я совсем запуталась.       – Тогда просто спи, – Астория пожимает плечами и ложится рядом, с тихой улыбкой смотрит на сестру. – Пусть этот день наконец закончится.       И ласточка закрывает глаза, проваливаясь в беспокойный чуткий сон.       ласточка зовет свое море