13. О самом тихом месте.

Шаг в темноту – И закрывается одна дверь, Но ту, Что предназначена лишь мне, Я найду, Открою и переступлю За черту. На счастье или на свою беду...

© Рок-опера "Орфей" – Шаг в темноту

      Все окружающее его не более чем наваждение, а он в очередной раз сбился с намеченной цели, с выверенного курса. Он путник, потерявшийся в глухой чаще, и потерявшийся столь давно, что уже забыл себя прошлого – юного, еще не омывшего руки в чужой крови, еще не принявшего тяжесть множества отнятых жизней на сердце. Забыл юношу, не успевшего обменять свои идеалы на всеобъемлющую ненависть: почти чистого. Но чистота, особенно душевная, абсолютно не то понятие, которое Дециан может применить к себе. Он никогда не был невинным жертвенным агнцем.       Для него всегда существовал только путь – ломаный, кривой, такой же нелепый, как и он сам. Такой необходимый и все одно остающийся чужим – тяжелой волчьей шкурой, намертво пришитой к плечам, вросшей в кости. В душу. Недостижимая цель вела за горизонт, всегда отдаляясь с каждым новым шагом. Манила. Звала. Все остальное казалось не важным.       Есть только долг. Перед собой. Перед уже ушедшими и еще живыми.       Так было.       Горизонт внезапно приблизился, обернулся клеткой со стальными прутьями, медленно заполняющейся холодной водой. И его цель – вот она, на раскрытой ладони. Хрупкая мечта мальчика, жаждущего помочь людям, жаждущего изменить мир, наконец-то исполнилась. И она же душит его, не позволяя вдохнуть полной грудью – вместо желанного воздуха в легкие проникает лишь горькая морская соль, а он – какая ирония – совершенно не умеет плавать. И вроде бы вот оно – обещанное самому себе возмездие, искупление. Закономерный финал истории, в котором одним счастье, а другим случайная пуля в голову. Тот самый конец пути, после которого есть лишь вечное ничто и нигде.       да воздастся каждому по делам его       Ты же сам так хотел. Сам горел столь ярко, что превратился в едва тлеющие угли – хватит случайного взмаха равнодушной руки, чтобы смахнуть их, окончательно втоптать в грязь. Оборвать никчемную нить, достигшую своего предела.       Но почему?       Почему вдруг так хочется жить?       Хочется думать, что сделал еще не все, что отведено судьбой. Что он может куда больше, чем привык думать.       Хочется, чтобы вкус пепла исчез с языка, растворившись в небесной воде. Хочется своими глазами увидеть, к чему приведет его решение поделиться чужой тайной, увидеть, как изменится Сильвана – понемногу, по капле. Как в жизнях множества людей появится надежда. Появится то, чего он сам долгое время был лишен.       С ним осталась лишь удача – чужая, заемная. Хрупкое, едва зародившееся еще не доверие, но его зыбкая тень, первые нежные ростки в ожидании тепла.       Так страшно сломать его. Не оправдать.       Едва ли не страшнее, чем окончательно потерять себя, лишившись одной цели и не найдя другую. Он всего лишь инструмент, один из множества маленьких винтиков в маховике, что раскачивается все сильнее. Еще немного и хаос рухнет на головы совершенно не подозревающих об опасности людей. Для них ничего не изменится, если он просто перестанет быть.       Но что о нем? Что, если он больше не заглянет в предгрозовые, темнеющие от его слов и поступков глаза? Не глаза – настоящие лесные озера, полнящиеся готовностью простить. Оправдать. И он готов утонуть в них, раствориться в голосе, произносящем его имя без холода и ненависти. Без пренебрежения.       Дециан, пожалуйста, не забудь вернуться       Забыть Дециан не сможет, даже если бы и захотел: она – причина, по которой он все еще жив, все еще дышит воздухом – одним с ней. Пусть невольно, по ее упрямству, по счастливой случайности, но он уже дважды избежал смерти. Она избежала смерти. В самый первый день по прибытию на Цереру, отказавшись лететь с ним в поместье и выбрав встречу с Атрау вместо возможности отдохнуть после долгого пути. Вместо того чтобы уснуть навсегда, разбившись с ним на специально подготовленном джете.       Тогда Дециан впервые подумал: быть может, это знак, что он способен найти иной путь?       Не нашел. Глупец.       И у озера, едва поняв, что за Мерцеллой проследят, он испугался. Не за нее, за себя. Неизбежная боль и расплата за содеянное от Атрау страшили куда больше, чем милосердная смерть от удушья. Лишь потом, добравшись до берега и увидев, как девушка падает, царапая горло и пытаясь просто дышать, он не смог спокойно наблюдать за ее мучениями.       Трус, возжелавший невозможного.       В его помыслах не было благородных побуждений, лишь страх. И вершиной всему – осознание того, что ему не все равно, умрет Мерцелла, или будет жить. Погаснет ее свет, или останется путеводным маяком, звездой в окружившей его беспроглядной тьме.       И мысли его абсолютно противоречат идеалам Детей Гидры. Впрочем, в их устремлениях и методах Дециан сомневался всегда. Ему претила жестокость, с которой мятежники шли к цели, не обращая внимания на сопутствующие потери. Он тоже должен был послужить великому замыслу, борьбе за власть, борьбе со властью – законной, или нет, вопрос уже несущественный. Все ради того, чтобы жизнь других стала лучше. Она и станет – хоть у кого-то, спасибо Ланмею. А вот он… Ему придется извернуться, из кожи вон вылезти, чтобы выжить, выбраться из запертой под водой клетки, в которой воздух заканчивается слишком быстро. Дециан почти нашел себе новую цель – заслужить прощение за свои поступки, вымолить немного тепла в надежде на то, что его не отвергнут, узнав всю правду. Ту правду, что жжет изнутри, мешая спать, мешая думать трезво.       Холодность Мерцеллы станет очередным наказанием. Дополнением к тьме, медленно гложущей душу, откусывающей от нее по кусочку – останется от нее хоть что-то, когда он решится рассказать все? Или он уже будет мертв?       Но ведь свет не умеет лгать.       ты мое наваждение, ласточка       Зачем он сегодня вернулся к павильону? Только ли для того, чтобы проверить, что ничего критичного не произойдет? Не убить, нет. Дециан действительно хотел убедиться, что никто из Детей Гидры больше не появится в толпе, мечтал извиниться, предупредить, но получилось, как всегда.       Благими намерениями…       Теперь ему остается только выть, метаться по клетке разума раненым зверем. Дециан не обольщается – знает, что о смерти пленника Атрау узнают весьма скоро и уж точно не поверят в его милосердие и сострадательность. Он совершенно не тот человек, которому стоит доверять на слово.       Дециан упрямо считает пройденные от поместья до джета шаги, пытаясь сконцентрироваться, отвлечься от чертового огня, охватившего бедро и медленно расползающегося по всей ноге. По телу. Пожалуй, он все же переоценил свои возможности. Перед ним темным силуэтом проступает волчий джет, и Дециан обессиленно приваливается к холодному металлу. Дает себе пару минут отдыха и рывком открывает дверцу.       Вдох. Шипя сквозь зубы ругательства Дециан судорожно ищет аптечку: с помешательством, почти паранойей Атрау на безопасности она точно должна найтись в одном из небольших отсеков. И пусть зацикленность волков небеспочвенна, сейчас она играет ему на руку. Дециан не ошибается в своих предположениях и, поджав побелевшие губы, осматривает скудный улов. Впрочем, сойдет. Сейчас он рад и подобной малости.       Для радости, пусть и весьма сомнительного свойства, есть и второй повод – если на очередное задние вместе с ним отправили товарищей, почти надсмотрщиков, то за его джетом скорее всего тоже следят. Но, как он надеется, не за джетом инвесторского дома.       Дециан кривится от боли. В очередной раз выжил только он. Хотя не должен был.       Он осматривает пострадавшую ногу, пытаясь сменить обрывок черной ткани, заменивший повязку, на что-то более подходящее. Едва не дрожащими руками вкалывает очередной обезбол. Еще немного и превысит ежедневную норму. Дециан смеется: одной ногой уже провалился в свежевырытую могилу, но все еще надеется вылезти из выгребной ямы на поверхность.       И вроде бы с Ланмеем заключена более чем выгодная сделка, но отчего на душе так муторно и тошно? Еще немного и он сдастся, отпустит ситуацию, радуясь тихому свету, появившемуся в жизни. Хотя бы во сне. Хотя бы один только раз.       Вот только сон роскошь совершенно непозволительная, если он планирует оставаться в живых как можно дольше. Но как изменится отношение Мерцеллы после того, как она узнает всю правду? Как быстро ласточка сбежит от него, оставшись всего лишь воспоминанием? Единственным светлым за невозможно долгое время.       А ее слова о недостатках, о том, что любую слабость можно превратить в достоинство? Интересно, то, что он еще жив можно посчитать за достоинство?       Едва ли, – шепчет темнота с усмешкой. – И ты прекрасно знаешь об этом.       О, Дециан знает прекрасно. Знает, что даже если выживет, ненависть все одно сожрет его по капле, не позволит просто жить, отравив своими миазмами само его существование.       Выдох. Наконец-то он не чувствует боли, да и проклятая дрожь почти ушла из пальцев. Дециан вносит необходимые координаты: он рискует, но своему состоянию не доверяет совершенно. Включает автопилот и вытягивается в кресле. В отсветах на стекле и приборной панели видит свое лицо – нечеткое, расплывающееся пятно. Как в отражении, которое он мечтает разбить и не может.       Он мечтает об обжигающем душе, таком, чтобы сжег кожу до мяса, почти до костей. Чтобы смыл чужую кровь и грязь, пропитавшую его насквозь, стер удушливую вонь смерти. Мечтает медленно сползти по стене, обхватив голову руками, избавившись от тревожных мыслей. Очистится хоть немного.       Дециан хмыкает. Какая роскошь.       Еще более недостижимая, чем нормальный сон.       Наверное, у него все же осталось немного времени, чтобы отдохнуть, надеясь, что с джетом ничего не случится. Дециан устало опускает веки, стараясь не отключиться, не уплыть в липкий и совершенно неуместный сон – задача почти невыполнимая.       Его настигают воспоминания о прошедшем дне. О всех, предшествующих ему. Мысли о том, что он, Тринадцатый, совершил и совершит в будущем. Какая ирония – даже здесь он получил порядковый номер, лишенный удачи. А его руки, они действительно алы, едва не черны от чужой крови и собственной ненависти. Бессилия. Несмотря на то, что он более не желает слепо внимать чужим приказам, сегодня Дециан вновь использовал оружие. И убил. Дважды. Вновь избрал проклятое меньшее зло, ничуть не успокаивающее внутренних демонов. Все верно, он же чудовище. Сам сказал ласточке об этом. Сам взвел курок и вложил оружие в ее нежную руку. Так… Так было бы правильно. Хоть что-то в его жизни было бы правильно.       Он чувствовал непонимание и еще не до конца оформившийся страх в голосе Девятого, вытащившего его, не позволив охотнику стать жертвой. Юношеский максимализм и жестокость за равнодушной белой маской – он горел, как когда-то горел и сам Дециан. Но он все еще жив, а юный напарник остался лежать с простреленной головой в лесу. Черт! Как все это бессмысленно, неуместно: неудавшееся покушение на Атрау – его последний шанс реабилитироваться в глазах Первого и лишние смерти, пробуждающие не желающую затыкаться совесть. Наконец, Девятый, решивший подорвать павильон, посеять еще больше хаоса среди растревоженных, взвинченных страшными событиями людей. Да, Первый определенно остался бы доволен этой идеей, но… Не такой ценой. Не ценой десятков, если не сотен невинных жизней.       И потому он вновь оказался перед выбором без выбора, в тот самый момент, когда напарник меньше всего ожидал подвоха. Дециан в который уже раз представлял, что убивает себя, пускает пулю в лоб именно себе. Он давно заслужил ее, но до сих пор барахтается, пока его личное кладбище все растет.       Он видит их только перед сном. Своих мертвецов. Они встают перед ним, шепчутся на разные голоса в сумерках комнаты, и Дециан ждет, когда придет милосердная темнота, пугающая и ласковая. Ждет, когда тьма затопит уставшее сознание, позволив хотя бы во сне не чувствовать ничего. Но с недавних пор в ней появился свет, и он ощущает себя мотыльком, ломающим слюдяные крылья, лишь бы подобраться чуть ближе к нему, лишь бы успеть почувствовать что-то еще.       Дециан чувствует, как невольно улыбается. Даже сквозь наркотическое забытье и остатки въевшейся в самое его существо усталости он автоматически проверяет курс и облегченно выдыхает, понимая, что ничего непоправимого не произошло. Горизонт на востоке медленно сереет, наливается ядовитой желтизной, цепляющейся за плотную небесную ткань. Еще немного и выкатится огненное колесо. Дециан сверяет часы. В запасе остались крохи времени и хорошо бы потратить их с наибольшей пользой, но сейчас он, пожалуй, поддастся своим желаниям. Хотя бы раз. Кто знает – возможно, в последний.       Джет плавно приземляется и Дециан оглядывается. Странно, но он определенно вносил совершенно другие координаты. Неужели дошло до того, что хрупкая память дает сбой раз за разом? Он прокатывает голову по плечам, слегка хрустя позвонками, выдыхает. Рассматривает открывшийся перед ним пустынный пейзаж.       Ну, точно. Он вновь на каменистом берегу высоко над морем, над прибрежными скалами. Вот и одинокая сосна неподалеку, и шум редких птичьих криков, разрывающих небо. Птицы еще не знают, что скорее всего их жизни уже сочтены. Так же, как и его жизнь – взвешена и измерена. Признана непригодной.       Медленно, страшась растревожить раненую ногу, Дециан выбирается из джета, вдыхает холодный воздух, наполненный морской солью и йодом. По привычке подкидывает носком сапога камешек, отправляя его в свободный полет. Той самой, покалеченной ногой. Чертыхается и замирает, ожидая волну сжигающей изнутри боли. Но ее нет.          Он со всей силы бьет кулаком по повязке. По ране. И еще раз.       Боли все еще нет. По крайней мере, не физической.       Тихий стон бессилия. Осознание того, что он вновь оказался в ловушке сна. В ловушке собственного разума.       Впрочем, кто бы сомневался.       Гадать, один ли он здесь, на берегу, не имеет ни малейшего смысла. Дециан знает, что нет. Он никогда – никогда во сне – не оказывается здесь в одиночестве и потому страшится того, что сейчас от него потребуют ответов, которых он не в состоянии, не в праве дать, потому как не в праве рисковать чужой жизнью. Ее жизнью. Не после всего того, в чем успел провиниться перед ней.       Ласточка – его ласточка, пусть только и в мыслях – сидит на камнях. Почти на самом обрыве, свесив ноги над пропастью. Бесстрашная.       Дециан делает несколько шагов и замирает в нерешительности, не зная, что сказать, и Мерцелла вновь все решает за него. Оборачивается, опираясь на согнутые руки, смотрит почти перевернутым взглядом. Улыбается – ему улыбается – и Дециан на миг забывает, как дышать.       – Не ожидала, что мы встретимся так скоро.       – Признаться, я тоже, – Дециан не знает куда себя деть и готов сбежать, сделать что угодно, лишь бы проснуться.       – Так и будешь там стоять? Мне неудобно.       – Мерцелла, вы… – он чувствует, как неумолимо покрывается красными пятнами. Наивный дурак.       – Ты. Или я больше не буду с тобой разговаривать, – цокает ласточка совершенно так же, как и ее сестра – слегка капризно и до невозможности мило.       Он хмыкает. Подходит ближе. Встает как раньше – за спиной.       – Не верю ни единому слову. Вы... Ты слишком любопытна.       – Какая есть, – пожимает плечами Мерцелла.       Она цепляет его руку, обхватывая ладонь и тянет вниз, радом с собой. Дециан неловко опускается на землю и хватается пальцами левой руки за камни, страшась остаться один на один с бездной, ждущей его, его ошибки. Он думает, что падать больно – даже во сне. Мерцелла не замечает его состояния, но и руку отпускать не спешит.       Куда проще было бы по-прежнему не видеть лица, лишь слышать голос, не зная, что даже в грезах она настоящая, живая. Куда проще было бы довести начатое до конца, не всматриваясь в ее черты, не привязываясь к жертве. Но он давно поддался искушению и теперь как приговоренный ждет расплаты за свою глупость. Трусость.       беги       беги от меня ласточка, пока не поздно       Мерцелла сжимает его руку в своих ладонях – теплых, нежных. Совершенно не обращает внимания на полосы шрамов, расползающиеся по обветренной коже.       – Помнишь, ты обещал забрать мою боль? Так почему ее все еще так много? Почему все еще так больно?       Ее шепот едва слышен сквозь шум моря и Дециан жадно ловит каждое слово. Молчит, запрокинув голову к серому небу, и Мерцелла сама отвечает на свой вопрос. Ее слова совершенно не то, что он хотел бы услышать сейчас.       – Ты не желаешь отпускать собственную ненависть и страхи. Цепляешься за них, как за нечто постоянное, не позволяя себе просто жить, но надеешься помочь другим, верно?       – Ты… Хорошо меня изучила, раз так ловко препарируешь душу, не боясь увидеть то, что в ней прячется.       Дециан знает, что она права, бесконечно права. Сглатывает подступивший к горлу ком, мешающий вдохнуть полной грудью.       – Наверное, я должна была сразу сдать тебя, но не буду этого делать.       – Все еще веришь в то, что я рассказал правду?       – Я... Пожалуй, я думала о твоих словах, – она тихо смеется. – Совсем немного, не обольщайся.       думала о тебе       – Наверное, я должен сказать, как это приятно, когда кто-то думает о тебе?  – он хмыкает, когда Мерцелла легко толкает его локтем в бок. – Хорошо, не обо мне. О моих словах.       – Так-то лучше. За свою самоуверенность ты должен мне ответ на один вопрос.       – Только один? – с улыбкой тянет Дециан.       – Все остальные я приберегу до следующей встречи.       – Хорошо, – он совершенно не уверен, что встреча состоится, но кивает. – Так какой будет вопрос?        – Ты сказал, что Атрау стали меньшим злом. Для людей. Для тебя. Признаюсь, я и сама думала так же. Но если тебе предложат сделать выбор еще раз, зная все последствия, каков он будет?       – Зло есть зло, – Дециан, качает головой, убирает упавшие на лоб волосы. Хмурится, пряча улыбку и едва не кусая губы. – Большое. Малое. От этого суть не меняется. Но иногда людям приходится выбирать. Осознанно принимать решение и тяжесть его последствий, умоляя совесть заткнутся хотя бы на время. Жертвовать одним в пользу множества. Порой чем-то важным. Кем-то важным. Собой.       Мерцелла оставляет его руку на своих коленях, осторожно разглаживает складку, залегшую между бровей, проводит пальцем по нити шрама – от линии роста волос до уголка глаза и едва заметных морщинок. Дециан опускает подрагивающие веки, льнет к ее руке, к ее ласке – такой редкой в его жизни. Внутри что-то скулит брошенным побитым щенком, скребет когтями, молит – еще-еще-еще.       пожалуйста       пожалуйста, не уходи       Ее рука исчезает.       Он боится открыть глаза. Боится понять, что она покинула его сон. Разочаровалась, увидев, поняв его истинную суть.       Судорожный вздох.       Рука прижимается к бешено колотящемуся сердцу раскрытой ладонью. Нежным прикосновением жжет сквозь слои одежды.       Даже во сне.       – Бьется, – он чувствует в тихом голосе улыбку. – Живое.       Тьма отступает, отползает, разжимая острые когти. Мерцелла вновь обхватывает его руку своими, пытаясь согреть. Ловит вторую, тянет на себя, и Дециан слегка подается вперед. Шумно вздыхает, потеряв возможность вцепится в спасительные камни. Он чувствует, как голова неумолимо кружится и жадно глотает воздух. Руки в ее руках слегка дрожат.       – Что случилось? – Мерцелла изгибает бровь, и Дециан готов поклясться, что в ее взгляде проскакивает тревога. Тревога за него.       – Дело в том, – он вновь чувствует, как заливается краской. – Что я не умею плавать.       Он подсознательно ждет, что ласточка рассмеется, скажет, что он трус, придурок, поверивший чужим словам. Что столкнет его вниз, хохоча. Путь даже и во сне.       – Но это же так легко!       – Где бы мне было научиться?       – Ты порой такой смешной.       – Нелепый, да.       Мерцелла качает головой, убирает выбившуюся из прически медную прядь за ухо. Ей бы бежать от него как можно дальше. Она и сбежит, как только узнает всю правду. Он одновременно ждет и боится этого.       – Я всегда гадала, есть ли на Церере море. Много раз представляла, как увижу его. Каким оно будет. Бушующим или спокойным. Ласковым или обжигающе-холодным, но все равно прекрасным.       – Получается, ты встретилась со своей мечтой во сне.       – И правда, во сне, – хмыкает Мерцелла весело. – Ты мое море, Дециан. Море, которое совершенно не умеет плавать.       Он может только улыбнуться – ошеломленно, потерянно, вмиг растеряв все свое хваленое красноречие, но сейчас ласточке и не нужны его слова. Лишь присутствие. Она смотрит на него лукаво, не отводя взгляда и Дециан чувствует, как тонет. Медленно, неотвратимо.       – Это же сон. Неужели забыл свои же слова о том, что здесь возможно все? Например, упасть с высоты и не разбиться.       знаешь ли ты, что значат твои слова, ласточка?       Мерцелла тянет его за руку.       – Смотри, это же так легко, – ее глаза горят. – Я научу тебя.       – Любительница опасности, – голос Дециана все еще полон сомнения, но оно тает, поддаваясь ее напору.       – Всегда хотела попробовать, но одной до невозможности скучно. Смотри внимательно!       Он смотрит, забывая, что все это сон, что все это нереально.       Все это иллюзия.       Мерцелла отпускает его руку и прыгает, оттолкнувшись от камня. На мгновение рыжая макушка исчезает среди волн и вновь выныривает. Дециан знает, что вода ледяная, что от нее до судорог сводит ноги, но слышит лишь звонкий смех.       Безумная. Его.       И он не меньший безумец, раз прыгает вслед за ней несмотря на отчаянно трепыхающееся сердце.       Падение, продолжающееся всю его жизнь.       Может ли оно обернуться полетом?       Сон смещается, ломается на сотни осколков, ранящих его, вырывающих из тихого мира грез, из островка спокойствия посреди урагана.       просыпайся       Пространство окончательно меняется, мигает индикаторами с приборной панели, и Дециан распахивает глаза, до краев заполненные живой тьмой.       Все еще слышит тихий шепот. Ее шепот.       мое море