18. О вечной зиме.

Облако лиц, я в вязкой чужой паутине Остывал и бросался вновь в бой. Маленький принц, ужаленный в знойной пустыне Щедрой змеей, возвращался домой.

© Обе-Рек - Маленький принц

      Мерцелла не хочет просыпаться, возвращаться из пограничного состояния между сном и явью. Выныривать в реальность, наполненную страхом – ядовитым, приторным, растворившимся в воздухе, в аромате аполеска, в сомнениях, что разбили мысленную плотину и растеклись по венам всепоглощающей тьмой.       Осторожные прикосновения холодных пальцев, текучий голос, ставший вдруг ломким, опасно острым. Голос, просящий открыть глаза, вернуться в мир, полный боли.       Она разлепляет веки, склеенные от тихих слез ресницы. Размыкает губы в попытке вдохнуть полной грудью воздуха – отравленного, одного на двоих. Молчит, не желая ни приближаться, ни отталкивать. Страшась до конца осознать открывшуюся ей злую правду.       смотри, это же так легко, я научу тебя       Наверное, Дециан понимает, догадывается о чем-то. Холод прикосновений стекает с лица, но продолжает держать ее – крепко, отчаянно. Словно боясь, что она останется в своем не-сне, что не проснется, не вернется обратно. К нему. Испуг отражается во взгляде – мгновение, не более – в прерывистом облегченном выдохе. Пропадает, словно и не было его. Мерцелла кривит дрожащие губы, пытается освободиться из плена рук, о котором сама же мечтала. Пытается отползти, подняться, но ноги отказываются подчиняться, остаются ватными, негнущимися. Знает, что он не будет удерживать ее.       Он на самом деле желает сохранить ее доверие – хрупкое, готовое треснуть от малейшего прикосновения, боится лишиться ее присутствия, как бы ни говорил об обратном.       А она – боится его.       Резкий громкий голос вспарывает их уединение. Разбивает невольные, не случившиеся объятья. Мерцелла вновь едва не падает, ударяется локтем о металлическую поверхность. Зажатой в руке сломанной сережкой рассаживает ладонь до крови – тягучей, алой. Удивляется, почему она не черна, почему не походит на прочно обосновавшуюся внутри тьму – не вывести, не стереть. Мгновение – три удара сердца. Страх сменяется липким ужасом. Тихим всхлипом. Болью, которая отныне тоже – одна на двоих.       Тяжелый ботинок с размаху впечатывается в неловко подвернутую ногу, проезжается по ране, наверняка не получившей должного внимания, и она задерживает дыхание невольно. Смотрит зачарованно, не в силах оторваться – как длинные цепкие пальцы хватают за волосы, тянут, с силой запрокидывают голову, обнажая беззащитную шею. Как Лайс вновь пинает по тому же месту и Дециан ловит воздух побелевшими губами. Подсознательно Мерцелла ждет, что ткань брюк пропитается кровью, как накануне, когда сама хотела причинить ему боль. Ругает себя за то, что в мечтах о чужих страданиях не догадалась предложить помощь.       – Не… надо, – шепчет Мерцелла отползая от взбешенного волчонка, но кто бы еще услышал ее голос в воцарившемся хаосе. Пытается подняться со все еще качающегося пола, цепляется за скользкую столешницу слабыми пальцами. – Хватит. Он не виноват.       Виноват – бьется мысль, наживо сплетенная со страхом.       В потемневшем стальном взгляде плещется жестокость, смешанная с наслаждением. Резкий хруст костяшек пальцев, сжимаемых в кулак. Удар – точный, лишенный малейшего подобия жалости. Задетая скула, что вскоре расцветет багрянцем. Кровь, капающая из разбитой губы на светлую ткань формы. Хватка на волосах ослабевает, пальцы разжимаются, с силой толкая бедовую голову вперед. Алые капли падают на пол, мешаются с разводами аполеска и Мерцелла чувствует металлический привкус во рту. Сглатывает слюну, сделавшуюся вязкой.       – Вот теперь – хватит, – возвещает Лайс со злым удовлетворением. Выпрямляется, отряхивает руки. – Пока что.       И Мерцелла понимает – все он слышал, но не желал останавливаться. Не желая разбираться в ситуации, дал волю скопившемуся гневу и бессилию. Вынес приговор и тут же свершил его. Одна ее часть знает, что Дециан заслужил. Что заслужил куда больше, чем ему сейчас воздалось. Другая же… Другая смотрит на него сверху вниз. На то, как он поднимается, опершись о колено здоровой ноги – тяжело, тяжелее, чем она сама немногим ранее. Как не считает нужным стирать кровавые разводы с губ и подбородка. Смотрит нечитаемым взглядом, в котором явственно видится презрение. Насмешка – даже в таком состоянии.       – Полегчало? – выдыхает Дециан, с осторожностью прикасаясь пальцами к разбитому лицу. Ищет что-то в кармане накидки. Не находит и чертыхается раздраженно, на мгновение прикрывая глаза. Отступает на шаг назад – ближе к нагромождению ящиков и столешнице, опоясывающей камбуз вдоль стены.       – Решил довести начатое у озера до конца? – скалится Лайс с отвращением. Приподнимает верхнюю губу, обнажая зубы по-волчьи и едва не рычит. Вновь тянется к перевязи на груди атташе, желая встряхнуть, стряхнуть тень усмешки с бледного лица. – Решил воспользоваться чужой слабостью и тем, что без тебя мы не справимся с этой махиной?       – Вы вольны думать все, что вам заблагорассудится, – еще шаг и поясница соприкасается с холодной матовой поверхностью. Вздох облегчения. Уголок рта тянется вверх, и Дециан едва не шипит сквозь сжатые зубы. – Мыслям я помешать не в силах.       если они вообще есть, эти мысли       Мерцелла знает – он мог бы ответить, но не стал, не желая пугать ее еще больше. Не желая ломать то, что еще не случилось, но ломая себя. Говоря –       я заслужил       Не оправдываясь. Больше нет.       – Даже ответить нормально не можешь. Ни словами, ни… – со злой издевкой выплевывает Лайс. – Или боишься, что не справишься? Кры…       боится, да не того       – Лайс. Соррет всего лишь хотел помочь, – перебивает Мерцелла волчонка умоляюще, обхватывает голову руками. Она хочет сказать Дециан, но здравый смысл подсказывает иное. – А ты…       – А я чудовище, подруга. Или забыла уже? – напряженные плечи опускаются, пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Короткий злой выдох. Кивок – не вежливости, но того, что разговор исчерпал себя. Извинятся Лайс все одно не умеет.       Мерцелла настороженно переводит взгляд с одного мужчины на другого. И Алластрий, и Дециан, замершие напротив считают себя чудовищами, но являются ли?       Она не знает и порой – сейчас – боится обоих.       Боль на краткое время успокаивается, сворачивается тугой змеей внутри черепной коробки. Таится, готовясь ужалить в самый неподходящий момент. Мерцелла заправляет прядь волос за ухо, удивленно смотрит, как алая нить стекает по запястью. Вспоминает. Перехватывает два взгляда – недоуменный и полный вины.       – Все в порядке, – произносит полувопросительно, тщетно пытаясь убедить в этом присутствующих. Или же себя? – Всего лишь влияние магнетара помноженное на усталость.       – В таком случае я вернусь к насущным проблемам, – голос Дециана постепенно возвращает себе былую уверенность, но звучит куда тише обычного. И… холоднее? – Позабочусь об ужине, раз больше нет желающих.       Мерцелла хочет возмутиться, но вовремя вспоминает, по чьей милости Дециан смотрит на них затравленным зверем, даже после всего не забывая о главном. Проглатывает непроизнесенные слова, едва не давясь ими. Злосчастный ужин точно встанет ей поперек горла – даже приготовленный его руками. Особенно его.       Бездумно тянется к остаткам аполескового отвара, отпивает несколько глотков, едва не давясь, не заботясь о том, что будет делать завтра. Пытается унять внезапно появившуюся дрожь. Будто мало ей страхов за семью, за свою судьбу, за судьбы окружающих ее людей. И теперь к ним добавился еще один – горький, оплетенный колючими лозами. Ранящий не одного, но двоих.       ты же так хотела правды, искренности – так вот же они, ласточка       или хочешь отказаться от своих слов?       Не откажется, но страх сильнее. Страх, что все произошедшее во сне может повториться вновь – с ней. Что Дециан действительно мог убить ее сегодня – у Мерцеллы нет причин не верить видениям, вывернувшим наизнанку все, что она знает. Что знала до этого. Она чувствует обиду – от того, что он так и не сказал ей самого главного.       Понимает, что сказать Дециан не мог, ожидая что она сама сбежит от него, узнав правду.       – Что? – переспрашивает Лайс озадаченно. Повторяет вопрос. – Что-то не так?       Мерцелла качает головой обессиленно, ловит отблеск понимания, осознания в темнеющем взгляде, потерявшем насмешку. Мгновение и привычная маска занимает свое место – если не знать, так и не отличить, не отделить обман от истины, от него самого – настоящего. Былая уверенность в том, что она хочет снять приросшую к коже личину иссякает.       Не сейчас. Не сегодня. Потом…       А что изменится потом? Она сделает последний шаг, ведущий к краю обрыва?       Что изменилось, что стало с ней прежней, всегда бегущей вперед невзирая на обстоятельства? Теперь она медлит, терзается сомнениями и… чем-то большим, противоречивым. Неуместным – точно таким же, как и само появление Дециана в ее жизни. Как ее появление в его судьбе. Или протянувшаяся сквозь года нить предсказания совершенно не оставила им выбора?       – Тебе нужно отдохнуть. Или навестить скучающего от одиночества Айена, – цокает Лайс, зная, что брат не скучает абсолютно. – Сама реши.       – Проводи меня, – просит Мерцелла, не говоря куда и Лайс хмыкает. Дециан же словно забывает об их присутствии – моментально. Перебирает скудный запас законсервированной провизии и концентратов, будто именно они сейчас являются центром его вселенной. Мерцелла не удостаивается даже взгляда. Вздоха сожаления.       Мысли тянутся и тянутся, не принося покоя, не желая оставлять ее в тишине. Само время замедляется, пока она стоит здесь, в крохотном камбузе, в гиперлайнере, среди бесконечного космического пространства. Впереди ее ждет лишь неизвестность. Неопределенность.       Точно такая же, как и в чувствах.       Сильные пальцы на удивление бережно сжимают предплечье, мягко подталкивают к выходу из камбуза. Волчонок даже дверь соизволил открыть и придержать – в иной раз Мерцелла не оставила бы его заботу без внимания. Шаги звучат слишком громко, эхом отскакивают от стен и потолка узких коридоров лайнера. Раздражают – как и все окружающее, ставшее слишком сложным. Неподъемным.       но ведь ты любишь загадки, ласточка?       или с теми, что касаются твоего сердца все иначе?       – Ты же не выгораживаешь в очередной раз этого болтуна? – Лайс замирает, нависая над ней тенью. Не позволяет пройти, не получив ответа. Темные глаза смотрят хищно, с вызовом и Мерцелла на короткий миг сожалеет, что Дециан не позволил себе большего. Не позволил себе ответить.       – С чего бы мне это делать? А вот ты мог быть и повежливее.       – С чего бы? – передразнивает волчонок ее возмущенный тон. – Или за игрой в гляделки уже забыла, что у тебя жених есть вообще-то?       – Лишние разногласия в замкнутом пространстве… Лайс, ты действительно не понимаешь? – высказывает ему Мерцелла с нотками раздражения в усталом голосе. Предпочитает не замечать последних слов, призванных уколоть, сделать больнее. Теперь уже ей. Понимает, что лучше проведет оставшееся время полета в одиночестве, не деля его ни с одним из беглецов. Даже с женихом – несостоявшимся, надеется, молит она судьбу. Или удачу? – Я хочу вернуться в каюту.       – Какие все нежные. И как один страдальцы, – морщится Лайс, уступая ее желаниям, но сам не уходит. Желает выговориться, следуя за Мерцеллой под предлогом беспокойства о ее состоянии. – Куча планов, минимум действий. Даже Айену без разницы, что будет с нашей семьей завтра. Только и может сожалеть о том, что потерял контакт с деловыми партнерами семьи.       – Твой брат едва оправился от ранения. Дай ему время прийти в себя, хотя бы до завершения полета. От кого больше пользы решите потом.       – Это мое предназначение – быть полезным. Отцу. Братьям.       мне не может быть плохо       Мерцелла вздыхает. Он все еще не смирился.       – И здесь полезным себя ты не видишь, – Мерцелла морщится, растирает оцарапанную ладонь, покрытую бледными пятнами. Это неудобство ничтожно, почти незаметно, но… Мысль замирает на донышке сознания. Крутится, не желая отпускать. – Скажи, чем вы пользуетесь при ранениях, когда нет возможности обратиться за помощью? Мази? Настои? Травы?       – У брата была мазь, да. Заживляющая, – тянет Лайс, шепчет доверительно, приблизив лицо почти вплотную. – Так заботишься о чужом состоянии? О том, что на смазливом личике может появиться пара новых шрамов?       Вместо ответа Мерцелла протягивает рассеченную ладонь. Из-за пятен и игры теней она кажется почти черной. Омертвевшей. Лайс с шумом втягивает носом воздух, скалится ехидно. Она надеется, что волчонок не прочтет волнение по взгляду, по не произнесенным вслух словам.       По мыслям.       Лайс не верит. Она и сама не верит себе.       – Неженка, – выносит он вердикт, повертев ее запястье. – Хорошо, принесу. Только аккуратно. Местные травы могут вызывать сонливость с непривычки.       – Травы? А праха предков и крови врагов в составе нет? – Мерцелла выдергивает руку из цепкого захвата, прячет на груди.       – Почти смешно, – качает головой Лайс. – Практикуйся больше.       Она кивает коротко, просит о тишине и одиночестве и Лайс хмыкает, обещая зайти позже, останавливает взгляд на плотном свертке с теплыми вещами. Исчезает в коридоре и Мерцелла надеется, что в ближайшее время не случится ничего непоправимого.       Непоправимее того, что уже произошло?       Тьма смеется с сухим шелестом и Мерцелла хочет закричать, хочет спросить – для чего? Для чего ей все эти знания, что она может изменить с их помощью, да и может ли вообще? Знает – ответа не дождется. Знает – как бы ни оттягивала этот момент, сделать выбор все равно придется. Самой.       Сколько раз Дециан спасал ее? Помогал в мелочах, постоянно оказываясь рядом. Заботился ненавязчиво – по-своему, как умеет. Оставаясь в тени. Оставаясь тенью – незримой, преследующей собственные цели – всегда, даже говоря о доверии, даже понимая, что с недавних пор они оба занимают слишком много места в жизнях друг друга. Это все проклятые Потоком, Пожирателем или кем-то еще сны, разделенные на двоих. Связавшие их жизни алой нитью – прочной, неделимой.       Вспоминает свой недавний вопрос – почти пророческий:       но если тебе предложат сделать выбор еще раз, зная все последствия, каков он будет?       Вспоминает ответ – предостерегающий, говорящий правду, пусть и иными словами. О том, что он все равно повторил бы свой выбор, избрав меньшее зло. Смерть.       Ее смерть.       Осознанно. Отдавая полный отчет в собственных действиях, но так и не говоря причин, по которым он – ценящий жизнь, пытающийся оставаться человеком в мире волков – согласился на подобное. В том, что это его собственное решение, Мерцелла верить отказывается – даже после всего, что ей открылось.       Но самое главное, где же обещанное доверие? Или его слова всегда суть ложь – искусно выверенная, тщательно рассчитанная и дозированная?       Мысли кружатся роем злых ос – ядовитых, смертоносных. Таких же отравляющих, как и его присутствие. Его тягучий голос. Чертовы глаза цвета дикого меда. Весь он – жаждущий быть самим собой и отказывающийся признавать это. Отчаянно избегающий попыток сближения.       Она говорит себе – еще один шанс. Говорит – предсказания никогда не ошибаются.       Почти никогда.       Резкий звук открываемой двери вырывает Мерцеллу из тоскливых раздумий, полных обреченности. Лайс ни вежливостью, ни манерами Дециана не отличается совершенно. Нетерпеливый, чрезмерно прямолинейный и она радуется уже тому, что опасный огонек в темном взгляде стал едва различим.       – Ужин. Мазь, – говорит волчонок отрывисто, резко. Словно не может забыть случившийся часом ранее разговор и свою минутную слабость. Но Мерцелла знает – долго злиться Лайс не умеет.       Небольшой поднос со звоном занимает место на столешнице и сверток с одеждой, к которому она так и не притронулась, падает на пол. Лайс цокает неодобрительно, привлекая к себе, к своему появлению внимание.       – Соррет занят в рубке. Говорит, до его планетки лететь еще несколько часов. Говорит, там чертовски холодно, – словами Лайс выражает всю полноту недоверия, испытываемого к передаваемым сведениям. Мерцелла вспоминает вечную зиму, царящую на Сильване. Вспоминает о том, что чувствовала, оказавшись среди нетающих льдов и снегов. Адский холод, способный довести до отчаяния даже самых твердых духом.       – Он прав. Вам с Айеном стоит найти что-то подходящее. Это же корабль контрабандистов, выкупленный Мейо? Здесь явно должна быть теплая одежда.       – Приму к сведению, – Лайс, подхватывает с подноса металлическую баночку. Подбрасывает несколько раз и кидает ей в руки. Мерцелла ловит – неловко, в последний момент едва не выпуская гладкий металл из пальцев. Он хмыкает удивленно, но довольно – будто не ожидал от нее подобного. – Вот теперь вижу, что с тобой все в порядке.       Исчезает также бесцеремонно, как и появился, не прощаясь.       Надеясь, что оставшиеся до приземления несколько часов ее никто не потревожит, Мерцелла открывает баночку, вдыхает лесной туман и ночную свежесть, сплетенную с чем-то неестественным, лекарственно-горьким. Ни малейшего запаха крови. Тонким слоем наносит на ладонь мазь – густую, масляную.       Жалеет, что нельзя нанести на душу. Не только на свою.       На поднос Мерцелла смотрит едва ли не с отвращением, заставляет себя поесть через силу. Наверняка ужин должен быть в меру вкусен, но она не чувствует ничего. Не еда, бумага – пресная, не приносящая ни малейшего удовольствия. Краем сознания Мерцелла отмечает туман, появившийся в мыслях. Он расползается осторожно, заволакивает все собой, своим холодом. Пустотой.       Машинально, не отдавая себе отчета в действиях, она переодевается: платье в серо-сизых тонах с яркими каплями алого на оторочке ворота и манжет, теплый плащ с меховой опушкой, явственно напоминающий повседневный наряд атташе. Несмотря на сомнения, она хочет завернуться в этот мех, в это напоминание. Опускается на постель, обещая себе, что отдых не продлится долго. Укрывается плащом, словно одеялом, и, смотря на бесконечность, отраженную в иллюминаторе, проваливается в царство Сомна.       Пожалуй, в этот раз Алластрий оказывается прав, и она ничего не имеет против побочного эффекта местного лекарства.       В ее сне нет ничего кроме тьмы и холода. Нет, да и не может быть чужого – опасного и такого нужного присутствия.       Приглушенные голоса, раздающиеся в коридоре, вырывают ее из настойчивых объятий короткого сна. Чернота космоса сменяется снежной белизной, переливающейся и сверкающей. Мерцелла поправляет плащ, сцепляет его края мудреной застежкой, на которой выгравированы странные, неизвестные ей прежде символы, даже отдаленно не напоминающие принятые на Церере руны. Зудевшие днем шрамы ныне не причиняют ни малейшего неудобства. Молчат. Она сжимает и разжимает пальцы пораненной руки и удовлетворенно выдыхает, не ощущая ни малейшего неудобства. Направляется к выходу, не желая ждать, когда голоса наберутся смелости, чтобы разбудить ее       Беглецы оборачиваются при ее появлении. Айен окидывает Мерцеллу оценивающим взглядом, хмыкает удовлетворенно – не ее появлению, но тому, что она одета соответствующе предполагаемым климатическим условиям. И он, и Лайс раздобыли теплую верхнюю одежду, чему младший Атрау совершенно не рад. Дециан вновь не желает встречаться с ней взглядом – наверняка он что-то понял тогда, решив для себя все. На его скуле расцветает уродливый кровоподтек, разбитая губа никак не соответствует привычному образу дипломата, совершенно сломавшемуся за последнюю пару дней.       Мерцелла вспоминает про мазь, но сейчас момент совершенно неподходящий.       Убийца – звенит в мыслях.       Предатель.       Лжец, не заслуживающий ни капли доверия.       Нужен – шепчет упрямое сердце.       Она ожидает увидеть подобие города, хоть какого-то поселения, но реальность в очередной раз совершенно не оправдывает ожиданий. Перед беглецами горы – от края и до края горизонта. Сизые пики, укрытые одеялом из нетающих снегов. Небо, быстро темнеющее, сыплющее непрекращающимся снегом. На Сильвану опускается вечер. Здесь ни единой души на многие мили вокруг – кроме них самих. Мерцелла не знает, радоваться этому, или огорчаться, вдыхает разреженный студеный воздух, царапающий горло и обжигающий легкие. Холод Цереры теперь чувствуется совсем незначительным, не стоящим даже упоминаний, а ведь она пробыла на этой планете всего несколько минут.       В горах удивительно красиво, но красота эта неживая, выточенная из мрамора – мозаика, сложенная из кусочков битого стекла всех оттенков белого и серого. Невдалеке виднеется темное здание, птичьим гнездом прилипшее к отвесной скале. Их пункт назначения.       В ее прежней жизни снега было ничтожно мало, а в жизни младшего Атрау, казалось, не было и вовсе. Удивленный и недоверчивый взгляд, пальцы, растирающие снежное крошево, превращающееся в воду от человеческого тепла. Айен недоволен ситуацией не меньше и выгибает бровь вопросительно. Открытую неприязнь выражать не спешит, ожидая объяснений.       – И куда ты нас привез?       – Как и обещал, в безопасное место.       – Уверен? – в голосе Айена скепсис. – Место выглядит заброшенным.       – Когда-то, – Дециан едва заметно запинается. – Это место было моим домом.       но у чудовищ не может быть дома       – И было это по всей видимости не один год назад, – Лайс возмущенно сминает снег пальцами. Отправляет получившийся ком в полет с размаху. – Почему мы должны верить тебе?       – Не должны, – пожимает плечами Дециан. – Но напомню, что вы согласились с планом Ланмея и моим присутствием. За время полета что-то изменилось?       – Нет, – хмыкает Айен, косясь в сторону брата. Он переживает все случившееся куда спокойнее, прячет эмоции за внешней броней безразличия.       Да – хочет сказать Мерцелла, но молчит. Не хочет раздувать искры вновь разгорающейся ссоры.       – Не проще ли добраться до местного узла связи, наладить контакт с местными, в конце концов? – Лайс вновь выказывает недовольство, пусть и куда вежливей, чем накануне.       – Нет, – отрезает Дециан напряженно. Зло. Словно в любой момент ожидает подвоха. – Но если таково ваше желание – вперед. Температура в горах много ниже комфортной для человека, выросшего в умеренном климате Цереры. Плюс ветер, который здесь особенно жесток. Неподготовленный человек проживет в подобных условиях не более нескольких часов.       – Это я неподготовленный? – цедит Лайс сквозь зубы, недовольный отповедью и совершенно не считающий себя таковым. Айен пытается успокоить брата, сжимает плечо, не позволяя вырваться – несмотря на плохое самочувствие, его хватка кажется стальной.       Мерцелла поспорить готова, что Дециан едва сдерживается от того, чтобы не закатить глаза. Отказывается думать о том, что случится, если однажды он не сможет. Сама остается в стороне, не желая тратить силы на бесполезные споры. Наблюдает. Где-то в глубине души знает, что так или иначе, но все случится именно так, как задумал их полный загадок проводник. Знает, что они зависят от него, от его плана, который – она не сомневается – есть всенепременно.       Ветер лижет лицо ледяными языками, словно наждачной бумагой и Мерцелла еще плотнее закутывается в плащ. Прячет покрасневшие щеки в пока еще теплом меху. Идет за Атрау к подъему – короткому, вырубленному в скале, огороженному металлическим барьером. Дом – убежище – что бы это ни было, нависает над пропастью, одной стороной прижимаясь к скале и почти наверняка уходя вглубь. Она не может не отметить, что вид отсюда – с высоты – не только убежища, но и самих гор – невообразимо прекрасен. Растирает озябшие кисти рук, подносит ко рту, пытаясь согреть дыханием. На несколько мгновений замирает перед входом, запоминая открывшийся пейзаж и снежную дымку. Снег все усиливается, летит крупными хлопьями, и она заходит в убежище – последней.       За массивной дверью, покрытой слоем наледи, прячется коридор. Само жилое пространство мало даже по скромным меркам Цереры, не говоря уже о центральных секторах, но, на удивление, оказывается достаточно уютным. И – что она просто не может не отметить – неброским, потрепанным. Почти бедным. Воздух в помещении немногим теплее уличного и Дециан спешно уходит включать генератор и обогревательные панели.       Лайс сразу же занимает большой черный диван – явно знававший лучшие времена, но вместе с тем кажущийся невероятно привлекательным. Вероятно, от усталости, от медленно прогревающихся стен и пола. Вместе с нарастающим теплом приходит сонливость, расслабленность. Мысли становятся вязкими, липкими. Тело требует отдыха – нормального, лишенного чувства тревоги и опасения за свою жизнь.       Мерцелла проходит вдоль стен – частью каменных, покрытых испаряющейся влагой. Включает светильники – один за другим – необычные, похожие на стеклянные сталактиты. Мнимая хрупкость. Приятный свет, как нельзя лучше подходящий для чтения – большинство поверхностей в комнате заняты печатными книгами всех размеров и возрастов. От миниатюрных, способных уместится в ладони, до огромных томов. От потрепанных и ветхих – едва не рассыпающихся от малейшего прикосновения, до кажущихся совсем новыми – словно к ним еще не прикасались чужие руки. Сказать о том, что она в восторге, значит не сказать ничего. Мерцелла осторожно проводит по кожаным и бумажным переплетам, читает названия. Удивляется тому, сколь широко простираются его интересы. А его ли они и вовсе? Она хочет спросить, но вспоминает холодность, вспоминает о том, что здесь они не одни и одни не факт, что останутся. Все пустое. Все нерешенные загадки.       Айен сумрачной тенью замирает у окна, занимающего почти всю стену, обращенную к горам. Его руки сложены на груди, пальцы правой методично постукивают по предплечью. Он нервничает, но никогда не признается в этом, никогда не покажет своей слабости и в ожидании возвращения Дециана явно обдумывает дальнейшие действия. Секционное окно снаружи покрыто льдом, грани сталактитов отражаются в стекле, образуя замысловатую игру света, подобную блеску драгоценностей.       Наконец, в помещении становится достаточно тепло и Мерцелла снимает верхнюю одежду. Опускается на диван рядом с Лайсом, полулежащим с закрытыми глазами. Откидывается на спинку и вытягивает ноги, едва не по щиколотку утонувшие в устилающих пол мягких шкурах.       Спустя несколько минут, проведенных в легкой полудреме, возвращается и хозяин дома. Вновь выбирает извиняющийся тон и вежливость – не такую безукоризненную, как раньше, но пошедшую трещинами. Мерцелла не знает, сколько в нем – таком – сейчас правды. Не уверена, если ли она вообще.       Сожаление о том, что он не может предложить гостям что-то лучшее Айен пропускает мимо ушей, Лайс не замечает и вовсе – усилившееся воздействие магнетара сказывается и на нем. А вот Мерцеллу оно почему-то цепляет, задевает что-то внутри. Словно в словах Дециана есть двойное дно – не столько извинение, сколько насмешка. Не в содержании, но в голосе, в изгибе губ. В движениях.       Айен косится на занятый диван, с коротким стоном опускается на пол – на толстую шкуру. Опираясь на руки, прислоняется к подлокотнику и окидывает взглядом присутствующих, даже в таком положении не теряя чувства собственного достоинства. Говорит с прохладцей в голосе:       – Если с извинениями закончено, стоит перейти к обсуждению дальнейших планов.       Лайс хмыкает, не открывая глаз. Тянет недовольно, морщась и пытаясь устроиться поудобнее:       – А что мы можем? Здесь, без связи с Церерой, без возможности повлиять на решение автарха?       – Положим, связь есть. Но я предпочел бы не пользоваться ей без особой необходимости, – Дециан потирает переносицу, покрасневшие глаза. Моргает, пытаясь прогнать сонливость. С осторожностью опирается о стол, полностью занятый книгами.       Айен выгибает бровь, что-то отмечая для себя. Явно игнорирует предостережение хозяина дома.         – Отлично, не придется возвращаться в гиперлайнер.       – Тогда, быть может, есть и предложения? – осторожно интересуется Мерцелла, подаваясь вперед.       – Есть, – глухо отзывается Дециан. – Но, боюсь, вам оно придется не по вкусу.       – Не томи уже, – нетерпеливо бросает Лайс. – Или предложишь сидеть тихо, пока о нашем существовании не забудут?       – Лайс! – шипит на его колкость Мерцелла. Пожалуй, ей и самой интересно, что хозяин дома может им предложить.       – Полагаю, речь о том, чтобы все же связаться с кем-то из местных? – уточняет Айен.       – Почти. Предлагаю поприсутствовать на собрании местного филиала Детей Гидры.       – Да ты псих, – подскакивает Лайс, не заботясь об удобстве едва не упавшей Мерцеллы. – Решил откупиться нашими жизнями?       Мерцелла задерживает дыхание, боясь новой вспышки гнева. Острые слова разрезают воздух – густой, звенящий. На несколько мгновений повисает тишина, нарушаемая лишь сиплым дыханием Лайса да стуком ее собственного сердца, который – Мерцелла уверена – слышат все. Наконец, Айен растягивает губы в ухмылке:       – А я, пожалуй, соглашусь. Но стоит обсудить детали.       – Да вы все спятили! Или мозги от холода усохли?       – Есть предложения получше? – резко отрезает старший. – Так и думал. Но ты все еще можешь внести посильный вклад, сократив свои гениальные комментарии. Или же – присоединиться к обсуждению.       Дециан, кажется, искренне забавляется перепалкой, в янтаре сощуренных глаз пляшут чертики. С усталым вздохом он прокатывает голову по плечам, хрустит позвонками. Отталкивается от столешницы, обращаясь к Лайсу:       – В бездействии нет никакой практической пользы.       – Зато совать голову в пасть чудовищу очень полезно, да? – хмыкает Лайс, потирая виски и Дециан улыбается тонко, склоняет голову к плечу изучающе. Оценивающе.       чудовище       я чудовище       и вы – у меня в гостях       в руках       Мерцелла смотрит на Дециана, пытаясь отыскать что-то невидимое, неуловимое. То, что могло бы подсказать его истинные мотивы. И не находит. Не может понять, разгадать его. Возможно – возможно – будь он один, то сделал бы именно так, как сказал Лайс: сидел бы тихо-тихо. По крайней мере какое-то время. Но он не один, а потому действует. Предлагает. Рискует.       Но только ли ради их благополучия, ради успешного завершения опасной авантюры, затеянной Ланмеем?       Быть может это ловушка? Методично, прицельно расставленная, рассчитанная на то, что мнимая забота полностью усыпит их бдительность.       – Сколько дней осталось до сего знаменательного события? – цедит Айен по обыкновению интересуясь лишь тем, что на его взгляд имеет достаточную ценность.       – Дня три. Возможно, чуть больше.       Целая вечность среди непрекращающейся зимы, и Мерцелла ощущает себя совершенно бесполезной. Обузой. Мертвым грузом, не могущим повлиять ни на что и постоянно создающим проблемы. Притихшая было боль медленно разворачивает кольца, скользит змеей по коже, по позвоночнику. Тяжелым обручем стягивает голову и Мерцелла едва сдерживает стон. Упорно вслушивается в обсуждение плана и разработку деталей, но разум улавливает лишь отдельные обрывки фраз.       …Безопасность важнее всего…       …Сведения, полученные от Ланмея не позволяют…       …Могут знать больше о глобальном сбое климатических установок и покушении…       …Придурки, ей плохо…       Голоса доносятся сквозь толщу воды. Кому плохо? Ей? Ей почти хорошо. Вот только глаза, залитые чернильной тьмой, почему-то не желают открываться, а горло не может издать ни звука, кроме сдавленного сипа, сколько бы она ни старалась.       Все хорошо. Хорошо. Хорошо ведь?       – Эй, подруга, приходи в себя, – ее легко хлопают по щекам, осторожно поддерживают, заставляя отпить из металлической кружки. Жидкость кажется смутно знакомой, но все одно отличается от того, что она помнит. Мерцелла пьет глоток за глотком, пока руки – чужие, лишенные холода – не позволяют ей вновь провалиться в туман. – Хорошо, что Соррет сохранил оставшийся отвар. Правда, его пришлось разбавить водой, так что прежней эффективности не жди. Но все равно должно полегчать.       Мерцелла моргает, фокусирует взгляд, изучая встревоженные лица.       – Ты нас здорово напугала, – выдыхает Айен. Его ободряющая улыбка кажется вымученной, не затрагивающей усталый взгляд.       – Увы, здесь нет защитных экранов из талласита, снижающего воздействие магнетара. И аполеск не достать даже на черном рынке. Но я что-нибудь придумаю.       обещаю       Испуганный – едва ли не больше Алластрия, постоянно сталкивающегося с изнанкой своего дара. За нее испуганный. Бледный. С ее сумкой в руках. И когда только успел найти, вспомнить?       – Спасибо, – шепчет Мерцелла, отдавая Лайсу стакан и опуская взгляд, не желая видеть его – такого. Потому что сейчас он прежний. Тот, которого она узнала во снах. Не чудовище. Просто Циан.       Ее море.       Но где он настоящий, а где его отражение?       – Надеюсь, решение найдется, – хмыкает Лайс, болезненно жмурясь. – Иначе здесь скоро станет тесно от припадочных.       Дециан качает головой, возвращает Мерцелле сумку с волчьей оскаленной пастью – кладет на колени, избегая прикосновений. Мерцелла до побелевших костяшек вцепляется в плотную ткань, прижимает к груди. Хочет сказать спасибо – тихое, принадлежащее только ему, но голос вновь не слушается. Дециан тянет вверх уголок разбитой губы, едва качает головой и ей до дрожи в пальцах хочется прикоснуться. Стереть усталость. Боль.       – Я подготовлю комнату, это займет не более четверти часа, – голос звучит размеренно, мягко, почти усыпляюще. – Вам стоит отдохнуть. Простите, что не подумал об этом сразу.       Она кивает, так и не произнеся ни слова. Провожает взглядом.       Ее мечты разбиваются о холодное безликое «вам». Обещанное «ты» за все время не было произнесено ни разу – Дециан старательно обходил ее невинную просьбу, чего Мерцелла не могла не заметить, но и напоминать еще раз не хотела. Он словно держал невидимый барьер. Не желал – не позволял – себе сближаться с ней.       Пожалуй, теперь Мерцелла понимает, почему.       Его спальня невелика, но, как и соседняя комната завалена книгами, наспех составленными в высокие стопки. Словно несколько минут назад они лежали не только на полу и небольшом письменном столе, но и на постели и Дециану пришлось спешно перекладывать свои сокровища. Мерцелла дает себе обещание, что всенепременно изучит библиотеку при свете дня. Потягивается и расплетает волосы, готовясь ко сну. Обходит комнатку – лисье логово – кровать, стол с парой стульев, небольшой шкаф. Рядом с окном – пара зажженных свечей, невольно вызывающих у нее улыбку. Она подходит ближе, пытается рассмотреть ночной пейзаж за окном, но тщетно. Разводы инея полностью укрывают стекла.       Теплый свет свечей, так не похожий на ослепительную белизну снежного полотна, разгоняет полумрак, принося не тепло, но подобие уюта. Словно хозяин комнаты недолюбливает тени, прячущиеся в углах, на скошенном потолке и между книг. Мерцелла подносит пальцы к пламени свечи, наблюдает за игрой света и тени – обжигающе горячей, живой.       Здесь нет роскоши, но есть жизнь – сотканная из противоречий. Недостатков и достоинств. Сладкой лжи и болезненной правды. Одиночества и разбитых иллюзий.       я бы не хотел стать причиной ваших сожалений       Обхватив себя руками, Мерцелла сворачивается в клубочек под толстым одеялом. Вдыхает почти выветрившийся аромат свежести.       Сон накрывает ее снежной лавиной – пронзительно холодной, куда холоднее стылых морских волн, жадных до жертв, попавших в их силки. Кружит, воет чужими изломанными голосами, заливается звонким смехом, так похожим на смех сестры. Она и сама кружится вместе с хлопьями снега, сыплющего из разорванных серых туч. Блуждает по рыхлым сугробам между исполинских деревьев, никогда не знавших весны. Метель прячет ее следы, прячет и саму Мерцеллу – от мира и от себя самой. От мыслей и сомнений.       Но холод все одно напоминает ей о море. О криках чаек и соленом ветре. Об одиноком дереве, выросшем на скалистом берегу и не сломавшемся несмотря ни на что. Мерцелла чувствует, что оно здесь, с ней. Так же как и она, потерялось в заснеженном лесу, в своем прошлом. Не желает показываться на глаза, потому что так она увидит его – настоящего. Не желает признавать перед ней свои слабости.       – Я же знаю, что ты где-то здесь! – кричит она в белую мглу.       …здесь, здесь, – кружит эхо, путает ласточку еще больше, отвечая то с одной, то с другой стороны.       Мерцелла пытается бежать, но ноги проваливаются в снег по колено. С каждой минутой увязают все больше. Все глубже – не выбраться.       Устав сражаться с иллюзорной непогодой она падает на спину, отрешенно наблюдая за тем, как снег постепенно укрывает ее нетканым саваном. Сомневается в том, что этот сон вообще принадлежит ей. В том, что хотя бы один из вереницы снов принадлежал именно ей.       Мокрые дорожки слез замерзают на щеках, сковывая кожу льдом, и Мерцелла шмыгая носом шепчет, пытается убедить себя:       – Это от ветра. От холода. Точно.       И сама не верит себе.