19. О долге и одиночестве.

Когда во сне приходит тьма, я снова ищу тебя.

© polnalyubvi – Чужой среди своих

      Во сне одеяло предательски сползает с груди, сбивается в ногах тяжелым комом – не пошевелиться, и Мерцелла не открывая глаз упрямо пытается расправить его. Колючее, плотное. Жаркое даже. Наверняка некто весьма заботливый решил, что она всенепременно замерзнет, если укроется чудесным изобретением местных умельцев – тонким, едва не шелковым. Отвратительная шутка. Она знает, чьих это рук дело.       Еще слишком рано и Мерцелла с головой заворачивается в колкую шерсть, ждет настороженно, когда юный нетерпеливый голос зазвенит над самым ухом, зашепчет заговорщицки:       – Эй, соня, вставай! Или проспишь все самое интересное!       С коварной улыбкой она сжимает угол подушки: безотказное оружие в борьбе с Асторией за право понежиться в постели чуть дольше. Тем более сейчас они на каникулах и Мерцелла не желает ни с кем встречаться хотя бы до восьми утра. Не желает вспоминать о проектах, о выгодной ауритовой сделке, заключенной между отцом и гроссмейстером V сектора накануне. Ласточка предвкушает насыщенный новыми эмоциями и впечатлениями день.       Еще бы!         Несмотря на то, что снег Мерцелла увидела только вчера, ее ждут новенькие лыжи. Сестра наверняка начнет отговаривать ее от очередного безумства, но в своих желаниях она всегда непреклонна. Ведь вокруг так много неизведанного и прекрасного! Канатная дорога, протянувшаяся над горными склонами и ущельями, морозная свежесть хвойного леса, слепящее солнце, отражающееся в тысячах снежных граней. Горячие источники: легкий пар, клубящийся над поверхностью воды, запертой в огромные каменные чаши, отсветы многочисленных светильников, стилизованных под красные бумажные фонарики. Смех, шутки над общими знакомыми, пересказывание последних сплетен и обсуждение личных успехов. Глинтвейн в расписных кружках. Горячий, пряный. С яблочным ароматом и цитрусовой кислинкой, смягченной медовой сладостью.       Устав ждать, когда Астории надоест играть в прятки, Мерцелла потягивается, вылезает из теплого кокона.       Вдох. Выдох.       Широко распахнутые глаза. Медленное осознание реальности.       Здесь, рядом с ней, нет ни отца, ни Астории. Нет безмятежности и размеренности, наполнявших прежнюю жизнь. Нет привычной предсказуемости. Мерцелла всегда стремилась быть полезна семье и была готова пожертвовать многим, думая, что это и есть ее предназначение. Долг перед домом Истри. Надеялась поймать призрачный шанс на счастье, но в итоге оказалась заперта здесь, среди ледяной пустыни.       Но что вообще есть счастье?       Твердая уверенность в том, что близкие в порядке? В том, что собственной жизни ничего не угрожает – ни сейчас, ни в далеком будущем?       Или же оно в необходимости присутствия единственно нужного человека – просто так, без корысти, без выгоды от громкого имени дома?       Без надежды на будущее.       Мерцелла трясет головой, прогоняя остатки сна, обхватывает щеки ладонями, скользя тонкими пальцами по коже. Отводит спутанные волосы с лица и на несколько мгновений опускает веки. Ресницы дрожат, сдерживая предательскую влагу и она ждет пока осколки иллюзии не истают окончательно, оставив ее наедине со страхами, с почти болезненным отчаянием от невозможности что-либо изменить.       слезы – удел слабых, разве ты не помнишь, ласточка?       О, она помнит. Помнит прекрасно и того, кто сказал ей это. Помнит вырезанную в словах неудобную правду – колючую, несущую в себе лишь предвестие новых испытаний.       Выживет лишь тот, кто не станет жалеть себя.       За окном бушует метель и тусклый свет с трудом пробирается в комнату сквозь покрытое наледью стекло. Освещения едва хватает для того, чтобы Мерцелла не спотыкалась о вездесущие книги, приводя себя в порядок перед маленьким зеркалом. В подобие порядка.         Свечи давно прогорели, и иллюзия уюта рассеялась. Осталось лишь бедное жилище. Старые переплеты, покрытые тонким слоем пыли, которую она вчера не заметила. Пошедшее трещинами зеркало в потертой раме и выцветшая, вылинявшая бурая шкура на каменном полу.       Мерцелла хочет спрятаться. Хочет вернуться в безмятежный и беззаботный сон, но решительно направляется по коридору в сторону гостиной. С каждым шагом уходит все дальше от смутившего мысли и обманувшего ожидания морока. Серость и уныние Цереры перебрались сюда вместе с ней. В ней.       Как и неотступная тьма.       Размещенные под самым потолком лампы дневного света разгоняют упрямые тени, добавляют яркости, и когтистая лапа впервые за утро прикасается к виску. Осторожно, проверяя границы дозволенного. Еще немного и она вновь наберется смелости. Мерцелла задерживает дыхание, выдыхает сквозь зубы медленно, с опаской. Тянет дверь в гостиную, и та подается – на счастье, совершенно бесшумно.       Мерцелла помнит, что Дециан обещал придумать что-то, но хочет ли она еще раз доверить ему свою жизнь? В любом случае, выбора у нее нет.       Зато есть Лайс, по-прежнему занимающий диван. Он лежит, закинув ноги на подлокотник, закрыв ладонью лицо. Кривится страдальчески. На светлой коже виднеются плохо стертые следы подсохшей крови и Мерцелла запоздало вспоминает, что волчонок так же беззащитен перед разрушительным воздействием магнетара, как и она.       Поняв, что его одиночество нарушено, Лайс отнимает руку от лица, растягивает губы насмешливо.       – Давно не чувствовал себя таким беспомощным. Хуже щенка, только что открывшего глаза, – он словно ждет колкости, ответной шутки.       Но Мерцелла совершенно не собирается ни язвить, ни жалеть его. Первого Лайс не заслужил, несмотря на вчерашнюю драку, а жалость… Той жалости едва ли хватит на родных. На саму себя. Интересуется ненавязчиво, пытаясь не смотреть на растекшиеся по щекам дорожки кровавых слез, пытаясь не думать о том, что ее ждет та же участь:       – А где Айен? – медлит, но все же продолжает. – Соррет?       – С самого рассвета вернулся в гиперлайнер, – Лайс отталкивается локтем от дивана, плавно перетекая в вертикальное положение. – Пытается восстановить связь с проверенными людьми, пока мы тут ждем чуда. А твой болтун…       – Он не… – на полуслове Мерцелла осекается. Замечает, как Лайс щурится насмешливо. Оборачивается, уловив движение краем взгляда, услышав тихую, почти бесшумную поступь. – Мой.       Лайс качает головой, произносит беззвучно, так, чтобы она точно прочла по губам:       – Не верю.       Только этого ей не хватает!        Дециан, едва сдерживая раздражение во взгляде, замирает в дверном проеме, ведущем на кухню. Смотрит на них как на детей, спором решающих, кто сегодня ближе подобрался к истине.       – Готовил завтрак. И остался весьма недоволен тем, что мои просьбы не воспринимают всерьез, – голос его по-прежнему мягок, даже усталость будто отступила на второй план. Дециан переводит взгляд с довольного своей выходкой Атрау на нее. Ищет отголоски вчерашнего приступа, но не находит и кивает головой себе, своим мыслям, игнорируя последние слова Мерцеллы, словно и не было их.       – Для Айена существует два мнения. Его и неправильное, – отзывается Лайс с коротким смешком. – Если его что-то не устроит, он поступит по-своему.       – Тогда пусть не задает вопросов, когда согласованный вчера план покатится к чертям.       Не если – когда.       Мерцелла качает головой. Только еще одного упрямца, уверенного, что знает все лучше других им и не хватает. Но она вполне понимает и даже оправдывает поступок Айена: сидеть сложа руки, если есть возможность действовать, она бы не смогла. И в то же время ей не все равно, что думает о всем этом Дециан. Его раздражение жжет, сочится из слов. Обычное упрямство или опасение, что его убежище рассекретят – он не спешит делиться своими тайнами. Хотя бы с ней. Неужели она не заслужила?       Дециан исчезает на кухне также неслышно, как и появился и мысли Мерцеллы тянутся за ним не желая отпускать. Ищут правду, затерявшуюся между слов.       – Так что там с завтраком? – выкрикивает в пустоту Лайс, и она морщится. Слишком громко.       – Готов, – доносится приглушенный стенами голос и Лайс довольно ухмыляется.       – Тогда стоит напомнить брату о том, что он все еще зависим от еды. И отдыха.       Лайс тянется за верхней одеждой, но Айен будто слышит их разговор на расстоянии. Возникает на пороге сумрачной тенью – задумчивой и молчаливой. Стряхивает с меховой накидки и волос налипший снег, оставляющий влажные следы на полу и коварно направляется к освободившемуся дивану.       – Рад, что все здесь. И помнят о моем существовании, – обращается Айен к Мерцелле, в ожидании завтрака вернувшейся к изучению книг. Ее внимание привлекают несколько томов, обосновавшихся на столе – слегка пожелтевшие страницы, одинаковые темные переплеты. Как странно. Биология. Нейробиология. Исследования нервной системы и принципов ее работы. Книги явно вышли из-под руки одного и того же автора. – Соррет уже рассказал о своем плане?       Лайс фыркает насмешливо. Он явно знает, о чем идет речь и теперь приходит черед Мерцеллы выражать недовольство.       – Нет. Неужели вы решили обойтись без Гидры?       – Он говорит о том, что Соррет предложил решение нашей с тобой проблемы, – отвечает Лайс, нетерпеливо заглядывая на кухню и принюхиваясь к доносящимся оттуда ароматам. Мнется, ожидая разрешения и, наконец, исчезает внутри.       – Приемлемое, – тянет Айен, занимая место младшего брата. – За исключением нескольких спорных моментов. Не понимаю, почему ты до сих пор не в курсе.       – Я ждал, когда соберутся все, чтобы обсудить спорные моменты.       Он вновь вырастает за спиной и Мерцелла едва не вздрагивает. Тихий, словно дикий зверь на охоте. Наклоняется чуть ближе, смотрит, что за книга привлекла ее внимание и Мерцелла думает – неужели он успел прочесть их все? Вспоминает его слова, сказанные перед сумасбродной вылазкой в лес – любые знания важны и полезны. Откладывает книгу и оборачивается, встречаясь с ним взглядом. Делает шаг назад, чтобы поддержать видимость дистанции, видимость приличий.       Чтобы не утонуть.       – Так каков был план? – спрашивает Мерцелла, невольно копируя его жест. Склоняет голову к плечу.       – Обратиться к местным служителям культа Пожирателя солнц. У них точно есть ритуалы, облегчающие, а то и вовсе убирающие боль от воздействия магнетара. Здесь, на Сильване, без должной защиты от излучения эта проблема стоит достаточно остро, – Дециан вздыхает, отводит взгляд в сторону. – Мне не доводилось сталкиваться с подобным и могу только представить, на сколько все это болезненно.       До невозможности – хочет ответить Мерцелла – До желания выть и лезть на стену от сводящей с ума боли.       И пусть боль еще не проснулась, она с ужасом ждет, когда ядовитая змея вновь поднимет голову, ужалит ее, распустив темный яд по телу. Наплевав на правила, на то, что по словам оставшейся на Гексосе горничной, девушки из благородных семей так не поступают, Мерцелла осторожно сдвигает книги, освобождая место. Устраивается на столе, поджав ноги.       – Почему бы и нет? – она готова почти на все. Даже на двухчасовую лекцию Лайса об оружии и охоте. Хотя будь выбор предпочла бы совсем иное. Но ей не предлагают. – Я согласна.       – Можно поступить иначе. Привезти жрицу, шаманку или кого-то еще сюда. Разумеется, со всем необходимым для проведения ритуала.       Мерцелла понимает – вот тот сомнительный момент, который изначально не устроил Айена. Опасность. Мнимая или истинная для него не важно. Видит его очевидное недоверие – тщательно скрываемое, но все усиливающееся.       – Исключено.       – Причины?       – Видимо, вы не знакомы с местными традициями. Никто не согласится.       – Особенно, если узнают, кто мы, – вздыхает Мерцелла и Дециан кивает согласно.       – Или же не станут слушать тебя? – выгибает бровь Айен, не желая уступать. Заботясь о безопасности, но не о произносимых словах. О том, что звучат они снисходительно и надменно.       На удивление, вернувшийся с тарелками в руках Лайс брата не поддерживает. Отвечает, как человек, знающий истинную причину.       – Они не станут слушать никого, если не посчитают нужным. А они не посчитают. Проще договориться с шипохвостом, чем со служительницами культа.       Совершенно не ожидавшая подобной поддержки от Лайса Мерцелла наблюдает за тем, как он передает одну из тарелок Айену и сам падает на диван рядом с братом. Также как и она – нимало не заботясь о приличиях. Айен морщится, крутит в руках вилку не спеша приступать к трапезе. Будто его эти правила все еще заботят.       – Да неужели? – цедит мужчина. – В конце концов мы можем предложить им помощь в обмен на знания. Может быть не сейчас, но потом. Когда все разрешится.       Щека Дециана, так и не отошедшего от нее дальше, чем на шаг, нервно дергается, пальцы сами собой сжимаются в кулак. Он явно жаждет высказать вслух все, что думает о предложении Атрау, но молчит. Мерцелла догадывается, почему. Говорит тихо, добавляя в голос улыбку. Просьбу.       – Поделишься завтраком? Пожалуйста.       Он отвечает так же тихо, шепотом:       – Надоели споры?       безмерно       Мерцелла кивает, радуясь, что общее недовольство не касается ее лично. Соскальзывает со столешницы, надеясь, что побег останется незамеченным. Но нет. Лайс успокаиваться не желает. И она, а вместе с ней и Дециан, задерживаются, ожидая разрешения назревающей ссоры.       – Неужели? Забыл, кто я такой? А вот мне пора радоваться, что родился не девчонкой, – отбривает Лайс с едкой горечью, спрятанной за привычной ухмылкой. – Или ты психуешь от того, что Вареди послали тебя, отказав в помощи? Ожидаемо, согласись.       Айен сникает как-то весь, разом. Потирает переносицу пальцами. Но холодное недовольство из голоса никуда не исчезает.       – Допустим. Но это все равно опасно.       – Мне то ты доверяешь? – Лайс хлопает брата по плечу, и лежащая на коленях тарелка едва не подскакивает. – Не только Мерцелле хреново от всей этой чепухи.       – Пришли к соглашению? После завтрака я отвезу вас к ближайшему поселению, – былое напряжение понемногу отпускает, но Мерцелле все одно хочется сжать его руку, забыв о прежних страхах. Поддержать. Хотя бы так. Но знает – Атрау не поймут. Неужели она еще и трусиха?       – Далеко? – интересуется Айен, придирчиво осматривая содержимое тарелки.       – Поселение сразу за горной грядой. Чуть больше часа на джете в одну сторону. Как повезет.       – Предпочту остаться, – задумчиво отвечает Айен и Лайс хмыкает, передразнивая его тон:       – Исключительно из благих побуждений.       Ойкает и потирает голову, получив подзатыльник от брата.       Мерцелла отворачивается, пряча усмешку. Следует за Децианом на кухню – миниатюрную, любовно и с удобством обставленную. По привычке изучает обстановку, пока он подогревает успевший остыть завтрак.       – Не буду смущать своим присутствием, – и будто эта причина может оказаться недостаточной, добавляет, словно извиняясь. – Необходимо проверить исправность джета перед полетом.       Она замирает с вилкой в руке. Во взгляде проскальзывает тень паники и Дециан, явно ожидавший от Мерцеллы подобной реакции, кивает. Улыбается одними губами перед тем, как уйти.       Не желая задерживать отъезд, Мерцелла разделывается с завтраком, собирается торопливо. Толкает тяжелую входную дверь, запуская в дом стылый ветер, несущий хлопья никак не прекращающегося снега. Мечтает добраться до джета быстрее, чем волчонок, спросить то, что терзает ее сердце. Узнать правду. Но Лайс уже нетерпеливо ходит взад-вперед рядом с джетом, уминая ногами снег и Мерцелла разочарованно замедляется.       – Давай быстрее. Как будто не тебя ждем, – возмущенно поторапливает ее Атрау.       Словно сама судьба не желает, чтобы они поговорили. Не позволяет остаться наедине – даже на малое время. Издевается. Говорит – подумай, нужен ли ему еще один шанс? Нужен ли тебе?       Весь путь Мерцелла молчит, поджав губы – боится, что заговорив, остановиться уже не сможет. Пытается не смотреть на него, не дразнить себя еще больше, но все одно отмечает выверенные до мелочей действия. Запоминает координаты, несколько раз проговаривая их про себя – просто так, на всякий случай. Этот джет куда меньше оставшегося на Церере и явно старше, но системы управления почти идентичны и Мерцелла упрямо пытается разобраться в тонкостях управления. Отступать она не собирается.       Быть может, стоит напомнить об обещанных уроках самостоятельности?       Да, так она и сделает. Но не сейчас. Сегодня есть дела поважнее. Есть Лайс, который молчать не желает и постоянно отпускает колкости о летающей консервной банке. Его слишком много, слишком… громко. Наконец, Мерцелла не выдерживает.       – Ты можешь исправить ситуацию? Нет? Тогда молчи.       – А то что?       – Голова болит от твоей болтовни, – отвечает Мерцелла вместо короткого, но емкого – заткнись.       Боится обернуться на пилота. Знает – он точно должен улыбаться.       – Спелись, – констатирует Лайс, закатив глаза. Наклоняется к ней, шепчет в самое ухо. – Не говори потом, что я тебя не предупреждал.       Мерцелла фыркает и отворачивается, не желая продолжать разговор. Голова и в самом деле болит – пока еще едва-едва, терпимо. Но долго ли продлится состояние покоя она не знает. Боится загадывать, что будет, если ритуал не поможет. Если местные откажут в помощи.       Горы расступаются, образуя поросшую хвойным лесом долину, в мельчайших подробностях повторяя виденный в недавнем сне пейзаж. Мерцелла выдыхает потрясенно. Завороженно. Здесь еще красивей, чем она могла вообразить. Тот зимний курорт из пятого сектора – ухоженный, облагороженный – не идет ни в какое сравнение. Эта красота сурова и смертельно опасна.       Разве мог здесь выжить, вырасти кто-то иной?       Джет снижается и Мерцелла отмечает небольшие здания с островерхими каменными крышами, щедро припорошенные вездесущим снегом. Выйдя из джета, сразу же неловко проваливается в сугроб, совсем как во сне. Кутается в накидку следуя за Децианом. Раз она чувствовала чье-то присутствие, значит он точно видел ее позор. И слезы. Должен был видеть.       Лайс с почти детским интересом изучает окрестности. Спрашивает с беззлобным любопытством:       – А не маловаты ли домишки?       – Основная часть поселения находится под землей, в целях сохранения тепла, – отзывается Дециан напряженно. – Мне не нравится, что нас никто не встречает. Джет точно должны были заметить.       – Может, не хотят иметь ничего общего с чужаками?       – Боятся, – кривит губы Атрау, сплевывая под ноги.       – Мерцелла права, – еще несколько шагов и Дециан останавливается, поднимает руку. – Тихо.       Призрачная тень вспарывает воздух рядом с незваными гостями, делает широкий круг, поднимая снежную взвесь, обжигающую лица. Кричит хриплым птичьим голосом и, наконец, позволяет себя рассмотреть. Опускается на плечо бесшумно появившейся женщины. Огромный грач с белым оперением и алыми глазами-бусинами. Смотрит – Мерцелла не сомневается – именно на нее умным немигающим взглядом. Переступает черными когтистыми лапами по плечу хозяйки.       – Кто вы? – размыкает тонкие губы женщина. – Что вам нужно на землях владыки?       И сама она похожа на птицу – лишенное возраста лицо, острые скулы, пронзительный взгляд, знающий все тайны души человеческой. Лишь полностью седые волосы говорят о том, что шаманка много старше, чем кажется на первый взгляд. Кожа на лице и тыльной стороне ладоней украшена сложной вязью чернильной татуировки, ногти заточены остро.  В руках тяжелый посох с черепом на навершии – и опора, и оружие.       – Мы пришли за помощью, – отвечает Дециан настороженно. Делает еще один шаг вперед, закрывая собой Мерцеллу. Она знает – зря. Легко прикасается к его предплечью, становясь рядом.       – Я не тебя спрашивала, мальчишка, забывший веру своих предков, – шипит женщина недовольно и повторяет вопрос: – Что вам нужно?       – Помощь, – произносит Мерцелла, повышая голос и умоляя Поток, Пожирателя и прочих богов – существующих и нет, чтобы он не сорвался. Чтобы ее – их – просьбу приняли. Слышит сердитое сопение Лайса, когда указывает на него рукой. – Мы с ним отмечены даром владыки и благодарны ему за ниспосланную милость, но она заставляет нас страдать. У нас нет больше сил терпеть его благословение.       – Не лжешь, – довольно растягивает губы женщина. – В страданиях и боли есть сама суть самосовершенствования и стремления угодить владыке. Но плоть слаба. Особенно юная. Я могу вам помочь.       – Спасибо, – она выдыхает, пытаясь скрыть радость. – Мы благодарны вам.       Мерцелла различает вздох облегчения, произнесенное на грани слышимости – молодец. Но различает не только она. Шаманка качает головой.       – Не все. Вы двое. Лишенный памяти останется здесь. Наверху, – посох опасно наклоняется вперед, и сама тьма наблюдает за ними из черных провалов пустых птичьих глазниц. Ветер треплет седые волосы, перебирает едва слышно шелестящие перья, украшающие накидку. Сидящий на плече грач взмахивает крыльями, каркает хрипло.       Мерцелле любопытно, что ожидает ее в подземном городе и совсем чуточку боязно. Она не желает разделяться, но ее мнение веса не имеет. Лайс же совершенно не удивлен подобному повороту событий, явно зная о ритуалах больше, чем Дециан, но знаниями своими делиться не спешит. Боится испугать жестокостью традиций? За последние полтора месяца Мерцелла узнала столько, что поводов для удивления больше не осталось.       как бы не так, ласточка       Дециан остается ждать их возвращения в одиночестве, но, Мерцелла уверена – под пристальным наблюдением местных жителей. Сама она вместе с Лайсом спускается под землю, следуя за шаманкой. Окружившие их сумерки постепенно рассеиваются, лестницы сменяются длинными коридорами, чередующимися с залами. Огромный запутанный лабиринт, в котором легко потеряться. Над головой – толща льда и насквозь промерзшего грунта. Мерцелла незаметно прижимает руку к груди. Ей не страшно, но дышать с каждой минутой становится все сложнее. В ушах шумит – от перестукивания тонких косточек и резных бусин на амулетах шаманки – удегани – как она назвала себя, от звука шагов, от собственного дыхания и колотящегося в горле сердца. Основание шеи зудит противно, предвещая дурные вести. Мерцелла не любит, не желает оставаться под землей, но выбирать не приходится.       Камень сменяется льдом – гладким, мнимо-хрупким. Естественные зеркала отражают тени, искажают и дробят силуэты на десятки более мелких. Множат вероятности. Подобное зрелище завораживает, гипнотизирует. К холодным бликам добавляется неровный свет, исходящий от самодельных свечей. Сизый дым, пахнущий смолой и древесным углем.       В какой-то момент Мерцелла понимает, что осталась одна посреди небольшой пещеры. Лайс исчез – вероятно, его увели по одному из боковых коридоров, во множестве ответвляющихся от центрального, того, по которому их провела удегани. Аромат дыма вползает в ноздри, притупляя боязнь замкнутого пространства, и Мерцелла перестает понимать, где находится. Теряет последнюю нить связи с реальностью.       – Кто ты? – вопрошает пустота голосом удегани и Мерцелла понимает, что врать нельзя. Не получится.       – Я… – Мерцелла втягивает в легкие воздух, смешанный с дурманом, словно перед прыжком. – Я Мерцелла. Мерцелла Истри. Мой дом далеко отсюда.       Из сизой дымки проступает силуэт удегани, обретает четкость. Птица бесшумно вспархивает с ее плеча, теряясь среди игры теней.       – Чужачка, – довольно смеется женщина, обнажая зубы – острые, нечеловеческие. – Меня зовут Туорет, дитя, пришедшее к истинной вере.       Мерцелла следит за действиями Туорет не отрываясь. За тем, как удегани обходит ее, изучая словно редкую диковинку, как проводит рукой, едва касаясь волос. В ее дыхании, в ее словах живет тьма – та самая, шепчущая, манящая. Любящая искушать. Смотрит глазами шаманки и Мерцелла не может понять, женщина перед ней или птица, ставшая вдруг человеком. Голос Туорет тоже меняется – властный, низкий, проникающий всюду.       Холодные жесткие пальцы хватают запястье, переворачивают пораненную ладонь. Удегани принюхивается, смотрит снизу вверх и Мерцелла борется с желанием тотчас же выдернуть руку из внезапного плена.       – С кем ты разделила свои сны, дитя? Не с тем мальчишкой, что спустился в мой дом вместе с тобой. Не с тем, кому была обещана ритуалом. Кому была продана. – Туорет вновь смеется и в смехе том ласточке чудится звон и скрежет металла. – Значит, с тем, кто потерял свое прошлое и потерялся сам?       – Я не вещь, – выдыхает Мерцелла, и женщина отпускает ее руку. Выпрямляется, качая головой. – Меня никто не продавал.       – Конечно, нет. Ты орудие в руках владыки. Как и все мы, – Туорет отступает к стене и через несколько мгновений возвращается, сжимая в руках сделанную из рога чашу. – Пей. Это облегчит твою боль.       Мерцелла принимает чашу – странно теплую, кажущуюся живой, пульсирующей. Наполненную бездонной тьмой. Подносит к губам, но в последний момент, перед тем как сделать глоток, останавливается. Шепчет побелевшими губами:       – Что не так с моими снами?       – Твоими ли, дитя? – насмешливо тянет удегани. – Одни станут платой, вторые останутся с тобой, если того пожелает владыка. Если ты договоришься со своей тьмой.       Она не желает расставаться ни с чем, что составляет ее личность. Закрыв глаза, чтобы не видеть знающую о ней слишком много удегани, делает первый глоток. Вязкая полынная горечь обволакивает небо, стекает в горло. Вслед за горечью приходит запах – пряный, остро пахнущий кровью и Мерцелла в ужасе распахивает глаза, отшвыривает чашу как можно дальше. Рог падает, но она не слышит звуков – их гасит, принимает в себя тьма, волнами стекающая с хрустальных стен. Ласточка мечется, пытаясь выбраться из клетки. Крутится вокруг своей оси, но тьма неумолима. Мерцелла вдыхает ее, наполняя легкие и падает, теряя опору под ногами. Глубоко. На самое дно.       Слышит голоса, которых здесь быть не должно, но они есть.       Маленький мальчик, вихрастый, темноглазый. Улыбающийся ясно и открыто. Тьма обнимает его, ласково гладит по волосам кошачьей лапой, но мальчик совершенно не замечает ее. Тянется к окружившим его теням со смазанными лицами – она не может узнать, не может вытащить из своей памяти ни одно из них. Мальчик желает помочь, желает быть полезен, но, как и все дети неусидчив и не способен долго концентрировать внимание на чем-то одном.       Но его заставляют.       Заставляют слушать чужой злой шепот, чужие мысли, полные ненависти, гнева и бессилия. Заставляют пропускать поток эмоций сквозь себя в попытке вычленить, выделить главное. Ибо теням нужна победа – любой ценой.       – Мне больно, – шепчет ребенок дрожащими губами, и ласточка чувствует его ужас и нарастающую панику как свои собственные. Он сжимает голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. – Я не могу. Не могу.       – Ты должен, – звучит холодный голос и одна из теней склоняется ниже, кладет призрачную руку на детское плечо. – Иначе мы все умрем, мальчик мой. Так что пытайся еще!       И он пытается. Раз за разом разбивает себя, пытаясь быть полезным. Темные глаза чернеют, сочатся тьмой, разъедающей то живое, что еще осталось в нем. Тьма приносит боль и тени довольно смеются, гладят мальчика по голове, но он уже не чувствует ничего, забывшись, забившись в агонии.       Она в ужасе отшатывается, закрывает глаза руками не в силах продолжать смотреть. Но слышит, как плач переходит в тихий скулеж, перерастает в почти звериный рык.       – Еще! – рычит знакомый голос. – Хочу еще!       Покрытые рунными татуировками руки, пятна темной, почти черной крови на одежде и светлой коже. Злое безумие, горящее во взгляде. Не улыбка – оскал хищника. Он танцует на раскаленном добела песке со смертью и выигрывает. Раз за разом. Хохочет довольно, подняв над головой чужое сердце. Живое, трепещущее.       – Еще! – не крик, но почти мольба. – Я хочу быть… быть…       Тьма смеется, и волчонок исчезает, растворяется во мгле вместе с ареной.       Ну же – подталкивает ее в спину тьма. – Я есть в каждом. В каждом из вас. Но не все слышат меня.       В голосе проскальзывает печаль и Мерцелла на короткий миг сочувствует тьме. Слушает со всем вниманием. Смотрит не отрываясь.       – Вновь занимаешься очередной бессмыслицей? – раздраженно спрашивает безликая тень.       – Нет, – отвечает юный голос, переставляя фигуры по клетчатому полю.       Этот мальчишка чуть старше, но похож на предыдущего, как…       …как брат.       – Не занимаешься? Так почему мои глаза видят совсем иное? – шахматная доска отправляется во тьму и исчезает беззвучно. Резные фигурки сиротливо осыпаются на пол – на то, что заменяет его в этом месте. Истаивают почти сразу же.       – Не бессмыслицей, – упрямится мальчишка, сжимая губы в тонкую нить, и тьма подходит ближе, обнимает его за плечи.       бесполезное ничтожество       – Лучше бери пример со старшего брата, – снисходительно отвечает тень, даруя подобие ласки. Подбадривающе взъерошивает волосы. – Будь таким же, как он.       ничтожество-ничтожество-ничтожество       Будь лучше его, – требует тьма. – Будь лучше других. Ты должен.       И мальчик выдыхает:       – Да.       Превращается в бледное подобие себя прежнего. Не спит, пытаясь доказать другим – себе – что достоин. Похвалы. Признания. Чего-то своего, личного, не украденного, не подсмотренного у других.       Власть, – подсказывает тьма.       И мальчик вновь соглашается.       Редкие прежде людские тени собираются в огромную толпу. Просят его внимания, оружия, денег. Их голоса наслаиваются друг на друга, перебивают, кричат, спорят и ласточка желает заткнуть уши руками. Слышит знакомые, пришедшие из прошлого, из далекого четвертого сектора голоса. Голоса мятежников.       Она чувствует обман, чувствует слезы, стекающие по щекам.       Я никогда не лгу, – вздыхает тьма. Смахивает толпу мятежников, словно картину из песка. – Никогда.       – Ну же, стреляй. Или ты никогда не убивал людей? – требует тень насмешливо, с превосходством. Указывает на связанного пленника.       – Так – никогда, – отвечает дрожащий голос, и ласточка вздрагивает судорожно. Голос юный, почти мальчишеский, но не узнать его она не может. – Он же безоружен.       он ничего мне не сделал       – Но ты должен. Должен быть жестче, – качает головой тень. – В конце концов, вспомни, для чего ты здесь. И пойми – он бы тебя не пощадил. Никто из них.       И он стреляет, мечтая, чтобы произошла осечка. Чтобы предназначавшаяся пленнику пуля исчезла. Растворилась без следа.       Но пуля никуда не исчезает. Превращает голову пленника в кровавое месиво, в ошметки плоти и костей. Тьма сочится, вырывается толчками из судорожно дергающегося обезображенного тела. Пистолет падает, и юноша оцепенело смотрит на руки, забрызганные чужой кровью. Тяжело дыша, прячет лицо в ладонях. Смотрит сквозь пальцы с ужасом и ласточке кажется, что смотрит он на нее.       – Молодец. В следующий раз будет проще.       Но проще не было. И он умирал каждый – каждый – раз вместе с новой жертвой, мечтая умереть вместе с ней. Вместо нее.       И тьма просит:       Потерпи.       – Я должен, – соглашается юноша, медленно распадаясь на части и теряя себя. – Ради других.       Она хочет подбежать, хочет обнять, несмотря на ужас, несмотря на алые пятна, заклеймившие и тело, и душу, но тьма не позволяет.       Все это прошлое, – шепчет с толикой сочувствия. – В твоих руках лишь будущее.       Капли стекаются в единое целое, прочными нитями сплетаются в алую тогу, накинутую на плечи молодого мужчины. Мужчину окружает целый рой вооруженных теней, беспрекословно подчиняющихся, готовых последовать за ним хоть в самую бездну. Он провозглашает радостную весть, провозглашает начало новой эры. Новой династии.       Но в глазах застыла тоска. Миг величайшего триумфа и величайшей же печали.       Мужчина поднимается по лестнице все выше и выше, и длинная алая мантия тянется по ступеням кровавым потоком.       Шаг.       – Я хотел признания. Хотел, чтобы у меня был отец – не на словах, на деле.       Новая ступень.       – Я хотел быть похожим на тебя, но ты не оставил мне выбора.       Еще шаг и окровавленный кинжал выпадает из ослабевших, разжавшихся пальцев.       – Я сделаю все, чтобы люди забыли о тебе. О том, что произошло на самом деле. О том, что мне пришлось убить отца, чтобы выжить самому.       Тьма бережно ловит холодную сталь. Ловит и запоздалую исповедь – не перед кем-то, но перед самим собой. Мягкость и милосердие – удел слабых духом.       – Но я должен помнить. Чтобы хоть кто-то помнил правду.       Последний шаг и он на вершине мира. Окруженный тенями. В одиночестве, но не один.       – Империя будет жить! – восклицает мужчина, выбросив вверх сжатую в кулак руку.       ибо империя это я       – Да здравствует автарх! – скандирует ликующая толпа.       Отныне ласточка знает – даже у вечности есть обратная сторона. У каждого из живущих.       Память. Неумолимая. Беспощадная.       Suum cuique       Тьма ласково касается ее макушки, ведет по волосам, по спине.       Теперь ты тоже помнишь. Знаешь.       Прикосновение обрывается. Резкий толчок и Мерцелла падает навзничь. Поднимается со стоном с ледяного пола. Тьма стекает с ладоней и одежды. Исчезает, растворяясь в дымном воздухе.       Туорет стоит над ней, протянув руку, помогает подняться. Смотрит прищурившись, изучающе. Говорит:       – Я не буду спрашивать о том, что ты видела. Обещаю лишь то, что твоя боль уйдет.       – Я готова заплатить твою цену. Готова отказаться от видений.       не знать, не помнить всего того, что увидела       Но Туорет медленно качает головой.       – Ты уже заплатила, дитя. Я говорила не о видениях, ниспосланных владыкой. О снах.       – Человек не может жить без снов, – упрямо произносит Мерцелла, обхватив себя руками.       – Это без своих, – улыбается удегани. – А что насчет чужих?       – Я не… – начинает Мерцелла и осекается. Осознает сказанное Туорет в полной мере. – Так они не мои?       – Скажи, дитя, видела ли ты хоть что-то прежде? Хотя бы одно место из тех, где побывала во сне?       Мерцелла задерживает дыхание. Вспоминает. Перебирает в памяти лоскуты снов. Пустынный морской берег, птичьи крики и далекие – такие близкие – звезды. Укрытые льдами горы и спящий в белом саване лес. Зеркальное озеро и холодный ветер, пробирающий до костей. Ничего – ничего из этого – она не видела прежде. Лишь во сне.       Святилище. Разрушенное волчье поместье.       Она делает жадный глоток воздуха, напитанного дымом. Кивает.       – Яркая эмоция. Общая. Первая. Разделенная на двоих, – подсказывает Туорет. – Момент, когда вы оба позволили быть себе настоящими. Хотя бы на миг – уже во сне.       Страх. Надежда. Желание избавить от боли – не себя – другого.       Иллюзия, оказавшаяся слишком реальной.       Случайность, которой могло бы не быть, но которая произошла и связала их.       – Вижу, что ты поняла. Хорошо, – удегани вновь по-птичьи склоняет голову, смотрит сочувственно. – Следуй за мной. Вам пора возвращаться.       Погруженная в собственные мысли Мерцелла на негнущихся ногах бредет за спешащей Туорет. Не замечает возвращения Лайса, выглядящего на удивление бодро. Перед выходом на поверхность удегани останавливается, выпуская гостей из подземного города. Замирает в дверях неподвижной статуей и лишь ветер играет маленькими перьями да бусинами на накидке. Они вновь стучат друг о друга и Мерцелла жаждет забыть этот звук, забыть все то, что увидела во тьме. Упрямо идет к джету вслед за Лайсом.       – Во вселенной владыки нет случайностей, дитя, запомни! – кричит удегани чужим голосом. Добавляет шепотом. – А сны вернутся. Если ты не откажешься. Если не забудешь.       Говорит так, что никто, кроме старой птицы не слышит ее слов:       – Пойдем, Хара Куу. Пусть дети учатся самостоятельно решать свои проблемы. Учатся не только ненавидеть, но и доверять, – она хмыкает тихо, и грач щелкает клювом, словно смеясь. – Не во сне.       Волчонок косится из-за плеча на семенящую фигурку Мерцеллы, едва поспевающую за ним. Замедляет шаг и перед джетом пропускает ее вперед.       Ожидающий их возвращения Дециан дремлет на месте пилота. Его глаза закрыты, ресницы едва дрожат, выдавая то, что сон легок и поверхностен. Услышав щелчок открывающейся дверцы, он распахивает глаза, выдыхает резко. Стирает рукой сонливость с лица, приглаживает волосы. Молчит настороженно, выжидающе. Выискивает на их лицах тень неудачи. Не находит.       – Можем отправляться в твое убежище. Проблема решена, – прерывает Лайс затянувшееся молчание. Добавляет недовольно. – Временно.       Мерцелла полагала, что провела в подземном городе не более часа, а на деле на поверхности поздний вечер. Время в выстроенных тьмой иллюзиях течет совершенно иначе. Нет больше ни заснеженного леса, ни вздымающихся к темнеющему небу горных вершин. Весь мир окутала сизая мгла, плавно перетекающая в ночь. Она вновь вспоминает оставленную на Церере семью. Вспоминает видения, иллюзии, через которые провела ее тьма. Всю ту боль и страхи, всю мрачную изнанку окружающих ее людей.       И не только.       Снегопад прекращается и на чернильном небе зажигаются звезды – такие близкие здесь, в горах. Яркие. Совершенно незнакомые ей прежде. Лайс открывшимся зрелищем не впечатлен и спешит вернуться в знакомое тепло. Предчувствует что-то, случившееся за время их отсутствия. Мерцелла следовать его примеру не спешит, но не от того, что заворожена открывшимся видом. Медлит, ожидая, когда возящийся с джетом Дециан догонит ее.       Услышав его шаги, чуть замедленные, но все же легкие, она останавливается. Ночные тени скрывают, скрадывают эмоции и мимику, но голос спрятать они не в состоянии.       – Что-то не так?       – Показалось, днем ты хотел мне что-то сказать. Думаю, сейчас момент вполне подходящий, – она знает, что нет, что подходящим он не был и не станет никогда. Ныряет в ледяную воду с головой.       – Казалось, что все понятно и без слов. Лежит буквально на поверхности. То, что меня стоит бояться. Что я вовсе не тот человек, которого видят мои гости.       – Возможно. Но то, что ты делаешь, говорит об обратном.       громче слов       – И что же? – говорит он тихо, с едкой горечью. Замирает почти, – Я должен был. Я же хотел…       – Эй! Не наболтались еще? – окрикивает их выскочивший на улицу Лайс и окончание фразы тонет в шуме его голоса. Добавляет веско, встревоженно. – У Айена новости. Думаю, вы захотите услышать.       Несмотря на то, что ночь проглатывает последние слова, Мерцелла знает, что он хотел сказать. Что сказал.       я должен       должен был убить тебя       И это столь созвучно шепоту тьмы, что она не может не верить.       я никогда не вру       Упрямо не верит лишь одному – что он действительно хотел.       Тепло коридора отрезает ее от ярких звезд, от незавершенного разговора, но слова повисают между ними тонкой нитью и тянутся-тянутся-тянутся, не желая обрываться. Мерцелла недовольно поджимает губы – определенно, завтра стоит напомнить ему об обещанных уроках. Нужно лишь найти подходящий повод. Причину.       Еще не знает, что причина сама нашла ее.       Братья оборачиваются при ее появлении. Взволнованный Лайс. Растерявший последний блеск в глазах Айен. Дециан проскальзывает в гостиную вслед за ней и намеревается незаметно удалиться на кухню, но услышав слова Айена решает остаться. Мерцеллу же охватывает тихая паника.       – За время вашего отсутствия Ланмей вышел на связь, – Айен смотрит на Мерцеллу нечитаемым взглядом. Медлит, собираясь с духом. Словно перед выстрелом.       Расхаживающий по комнате Лайс бросает нетерпеливо, устав ждать:       – Ну же, не томи. Все собрались и дважды повторять не придется.       – Ничего хорошего, верно? – тихо уточняет Мерцелла, внутренне готовясь к самому худшему. Не замечает, как Дециан забирает из ее рук накидку.       Атрау кивает. Продолжает говорить.       – Не знаю, как ему это удалось, но автарх откопал некоторые… достаточно спорные по мнению богачей, изнеженных спокойной жизнью в центре, моменты из прошлого нашей семьи. И на очередном совете представил их на всеобщее обозрение. Осуждение и порицание. Совет был… весьма впечатлен. Наш дом признан виновным не только в организации покушения, но и в других нарушениях законов империи.       – Что с моими родителями?       – Дом Истри подозревается в сговоре и остается под пристальным наблюдением.       – Но сговора не было, – ошарашено выдыхает Мерцелла. Она, как и Лайс, все еще не осознает, к чему, к какой мысли подводит их Айен. – Неужели доказательства оказались столь неоспоримы?       Дециан за ее спиной тихо хмыкает, оставаясь незримой тенью, не привлекающей внимания, и она вспоминает. Понимает. Хронолиты, погибшие в подземельях волчьего дома. Жестокость, на деле оказавшаяся холодным расчетом. Позволившая расчистить дорогу к власти, подняться столь быстро, как не удавалось никому прежде. А еще – помнит то, что показала тьма. Вновь слышит голоса мятежников, которые предпочла бы забыть раз и навсегда.       Насилие. Жестокость, порождающая жестокость. Непрекращающийся порочный круг, из которого нет выхода.       И ее семья, она сама – в самом центре.       И правда… Правда здесь своя у каждого.       – Да он просто решил сделать наши семьи козлами отпущения, – рычит волчонок возмущенно, бешено. – Но ты! Ты! Как можешь оставаться так спокоен?       – Я сказал еще не все, – чеканит Айен с явственным холодом, но голос его становится тише. Глуше. Словно он сам борется с подступившими эмоциями, запирая их в себе. Но его щека дергается предательски. – Как глава опального дома Габбас… отец будет казнен. Остальных членов нашей семьи и дома Истри перевезут в центр до окончания расследования.       Мерцелла отмирает, восстанавливает дыхание, понимая, что все то время, пока Айен говорил, она не видела, не слышала больше ничего, кроме его слов. У нее нет повода не верить ему – всегда честному даже в острых вопросах, но волчонок далек от осознания.       – Да быть не может! Врешь!       – Успокойся. И выслушай меня, – требует Айен. – Гнев порождает бессилие.       – Даже не попытаешься использовать свои драгоценные связи ради семьи?! – взрывается Лайс подходя к брату почти вплотную и перебивая его. – Или тебя все устраивает?       – Казнь состоится завтра, – голос старшего почти спокоен, но последние слова тонут в гневном крике. Мерцелла слышит в нем шепот теней – ничтожество. – Даже если мы решим вернуться на Цереру, то не успеем. И не сможем помешать.       – Что ж, – выплевывает Лайс с безумным смехом. – Это твои слова. Не мои. Ты же всегда мечтал о власти! Мечтал быть первым. Так поздравляю!       – Успокойся, – встряхивает Айен брата, но тот скидывает его руки.       – Прекратите! – просит Мерцелла беспомощно, но ее голос не слышат. Не обращают внимания.       – Успокоюсь, когда увижу хоть какую-то пользу от твоих слов!       Мерцелла подается вперед и Дециан ловит ее за руку. Держит ненастойчиво, но крепко, не позволяя освободиться.       – Не надо, – шепчет он. – Пусть сами разберутся со своей болью. Самостоятельно.       Мерцелла хочет возразить, хочет сказать – она тоже ее чувствует. Эту боль. Осязаемую, повисшую в воздухе.       – Пожалуйста, – просит она.       И он отпускает. Вновь уходит в сторону. Но не Лайс, переключивший свое внимание на новый раздражитель.       – Пожалуйста? – переспрашивает он со злым удивлением и Мерцелла впервые жалеет, что не прислушалась к просьбе. – Никто из твоей семьи не приговорен к смерти. Все живы и здоровы!       – Это пока, – она обхватывает себя руками. – Никто не знает, что случится завтра. Ни с нами, ни с нашими близкими.       – Не впутывай Мерцеллу в проблемы нашего дома, – требует Айен со внезапной жесткостью. – В то, что ее не касается.       Волчонок скалится насмешливо, в глазах вновь загорается опасный огонек. Пока еще слабый, едва тлеющий. Мерцелле страшно. Неуютно от происходящего. От собственной непредусмотрительности. Она жалеет, что не ушла в спальню сразу, боясь остаться наедине с собственными мыслями, но теперь момент упущен и ей остается только слушать. Смотреть.       – Боишься за дурно пахнущие тайны нашего дома? А как на счет того, что теперь она тоже их часть? Стала ею после того, как согласилась на брак с тобой! Или теперь ты полон сожалений, что невеста осталась жива?       – У каждого свои поводы для сожалений, – осторожно, но веско замечает Дециан в тщетной попытке сгладить нерешаемую ситуацию, но делает только хуже.       – Даже у тебя? – Лайс разворачивается резко, оказывается рядом. Слишком близко. Кивает на его разбитое лицо. – Может, мне стоить добавить еще красок?       – Напоминаю. Вы все еще у меня в гостях. В моем доме.       – И что? – волчонок цепляет его за подбородок, силой заставляет повернуть голову, едва не запрокидывая ее. Специально задевает разбитую скулу, причиняя дополнительную боль. Смотрит, шумно раздувая ноздри. – Что это меняет?       – Все? – отвечает Дециан вопросом на вопрос, с легкостью освобождаясь из болезненного захвата, из неудобного положения. Перехватывает руку с длинными пальцами, стискивая и выворачивая запястье. Держит, не позволяя вырваться. Отпускает не сразу, хотя освободиться Лайс и не пытается, будто не чувствует ни малейшего дискомфорта. Мерцелла помнит – чувствовать боль, значит быть живым. – Не стоит множить проблемы.       Айен решает не вмешиваться, оставаясь наблюдателем. Отводит потерявшуюся, потерявшую дар речи Мерцеллу к выходу, не желая, чтобы она становилась свидетельницей очередной стычки. Но она как и Лайс, отступать не желает. Отчаянно тянет время. В последний момент, у самой двери оборачивается. Замирает.       – Ты меня поучи еще тут, – цедит волчонок, не желая успокаиваться. Наклоняется ближе. – Или решил, что самый умный?       Короткий вздох – почти сожаления. Шаг назад – выверенный, точно рассчитанный.       – Ни в коем случае, – едкое, с легко читаемой насмешкой. – До вас мне еще далеко.       Шаг.       Лайс не замечает подвоха, видя только цель. Жертву. Вслед за Децианом перемещается вперед и в момент движения получает короткий хлесткий удар по лодыжке. Толчок ладонью в плечо. Дециан отходит в сторону, и волчонок теряет опору. Летит на пол кувырком, в последний момент приземляясь на руки.       – Случайность. Тебе просто повезло, – выплевывает Лайс слова.       Склоненная к плечу голова, выгнутая бровь. Руки, сжатые в кулаки. Вкрадчивый, совершенно незнакомый прежде тон.       – Да неужели?       Лайс замирает. Дышит тяжело, не желая признавать свое поражение. Борется с желанием озвучить новую колкость, закрутить очередной виток ссоры. Борется с желанием утонуть в своей боли и утопить в ней остальных.       – Слишком душно, – наконец выдает он, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. – Прогуляюсь, пожалуй.       Уходит, хлопая дверью, не прощаясь. Не оборачиваясь.       – Спасибо, – произносит Айен качая головой. – Иногда мой брат слишком…       – Слишком Атрау, – шепчет Мерцелла.       – Да.       Дециан кивает молча, принимая благодарность как должное, растеряв весь запал, все желание разговаривать. Уходит в подсобное помещение и Мерцелла в очередной раз отмечает изменившуюся походку, потерявшую прежнюю живость. Закушенную губу и лихорадочно блестящие глаза. Пожалуй, наблюдение за ним входит у нее в привычку. И то, что она успела понять, узнать, подсказывает – видеть сейчас Дециан не желает никого. Даже ее.       Особенно ее.       Айен хмыкает тихо, проследив за ее взглядом.       – Я предпочел бы вернуться к работе, пока эти двое не вернулись и не поубивали друг друга. Не уверен в итоге, но попробую связаться с теми, кто способен хоть как-то повлиять на ситуацию.       – Ты и так делаешь достаточно.       достаточно для того, чтобы люди продолжали убивать друг друга       для того, чтобы победившие продолжали жить       Айен усмехается тонко, холодно.       – Я не столь бесчувственен, как считает брат.       – Знаю. И, пожалуй, тоже хочу побыть одна.       Он отступает, уважая ее просьбу. Ее желание тишины.       Мерцелла выходит в коридор, погруженный в темноту. Тянется к лампам, но останавливается. Подходит к окну, наполовину затянутому инеем. Прижимается лбом и кончиком носа к холодному стеклу. В ночной черноте, подсвеченной звездами, постепенно проступают силуэты – горы, редкие низкорослые деревья, лестница. Нервная фигура, пинающая снег и – Мерцелла не сомневается – кричащая. До хрипоты и сорванных связок.       Она не желает, чтобы ее заметили и отступает от окна. Возвращается в комнату – к тишине, свечам и книгам. К едва слышному шепоту тьмы.       Вспоминает, что Лайс сказал ей по возвращению из подземного города, пока она упрямо боролась со снегом. Без насмешки, как данность.       – Знаешь, что с тобой будет, если твой отец вернется к прежней жизни? Тебя продадут очередному жениху ради выгоды. Ради восстановления чести дома, влияния или денег, которых всегда мало.       – Что ты себе позволяешь…       – Правду. Или скажешь, что я неправ?        радуйся ласточка       живи, пока можешь       Только вот радоваться не получается. Не выходит совершенно. Даже книги, мечтами о которых она так горела вчера, не приносят желаемого удовлетворения. Все ее мысли далеко отсюда, на потоком проклятой Церере. С семьей. Она позволяет себе эгоистичную радость от того, что пока – пока – ее семья в относительной безопасности. Что люди автарха не нашли доказательств выдуманной причастности главы дома Истри к сговору против империи. Догадывается, что искать просто не было причин: в любом случае все будет так, как решит Эль Кассар. А он… он, пожалуй, сделает все ради империи. Ради власти. Даже то, что выходит за рамки обычной человеческой морали.       Мечтая забыться, она берет первую попавшуюся книгу в руки, перелистывает несколько страниц и тут же откладывает ее в сторону. Понимает, что не сможет понять написанное, скользя по строкам механически, но не запоминая, не удерживая в памяти смысл.       Знает, что уснет, едва голова коснется подушки, но засыпать боится, памятуя слова удегани и пронзительный взгляд, видящий насквозь все ее мысли, всю ее – от и до. Видела Туорет и то крохотное, хрупкое, хранимое бережно. Тайну, притяжение, разделенное меж душами из разных миров. И она сама отдала часть тайны, не принадлежащей ей, в качестве платы.       Вздох.       Все они – все четверо – беглецы, собравшиеся в затерянном в горах убежище. Каждый со своей правдой. Со своим одиночеством.       Она знает, чья правда ближе всего. Чье одиночество дороже.       Спустя четверть часа Мерцелла сдается на милость ночи. Закрывает покрасневшие, но сухие глаза, желая отдыха от бессилия и тревожных мыслей. Но мечтам ее суждено остаться лишь мечтами, и она видит совершенно не то, не того, кого хотела бы.       Серое, едва занявшееся утро, серые стены и толпа зевак – столь же блеклых, тусклых, как и все остальное в ее сне, в котором она всего лишь наблюдатель. Люди притихли, затаились – она не слышит ни приветственных криков, ни лозунгов во славу волчьего дома. Не видит радости на безжизненных лицах.       Ни на минуту не сомневается в том, что вновь оказалась на Церере. Пусть и всего лишь во сне.       Слышит чужой голос – густой, низкий, выверенный до последней интонации, до малейшего акцента. Голос вещает о справедливости и воздаянии по заслугам. Голос мнит себя едва не богом, зачитывая приговор.       Она отворачивается, не желая видеть последние секунды главы волчьего дома, но все одно слышит скрип натянувшейся веревки, слышит шепотки, пошедшие по толпе зевак. Замечает на высоком помосте одиноко стоящую фигуру – выпрямленная словно по линейке спина, скорбно опущенные уголки рта. Немигающий взгляд, устремленный в одну точку. Ценнария не позволяет себе проявить слабость даже сейчас, стоя на холодном ветру, треплющем волосы, в которых прибыло седины.       Ласточка вспоминает маленькие кофейные чашечки, расписанные яркими, нездешними цветами. Маленький предмет роскоши, оставшийся на память из прошлой, куда более светлой жизни, чем та, что ждала ее на Церере. Она должна была очень любить своего мужа, раз последовала за ним сюда, в неизвестность. Раз не оставила, не предала до последнего.       Мерзкий скрип затихает, но не исчезает окончательно. Ласточке чудится, что она слышит хриплое воронье карканье, видит черную стаю, кружащуюся над толпой. Чувствует запах гари, запах паленой человеческой плоти. Но здесь нет никого, кто мог бы защитить ее от ужасов, пришедших вместе с видением.       Ценнария, до того стоявшая неподвижно, подается вперед и невидимые прежде конвоиры не позволяют женщине сделать последний шаг. Ловят у самого края – люди не птицы и летать не умеют совершенно. Разве что вниз, будучи не в силах преодолеть земное притяжение.       И потому она будет жить, пока автарх не прикажет обратное.       Серое небо плачет об умерших и еще живых. Проливает слезы за тех, чьи глаза сухи, а сердца слишком жестоки. Небесная вода стекает по волосам и щекам, и ласточка стирает ее ладонями. Вопрошает, не надеясь получить ответ:       – Ради чего? Ради чего я здесь?       Но тьма отвечает, привычно обнимая ее за плечи:       Быть может, чтобы понять, что иногда стоит действовать до того, как станет слишком поздно что-то менять? До того как искра затухнет, так и не сумев разгореться.       Ласточка смеется. Безумно. Подставив лицо иллюзорному дождю.       Я никогда не вру, дитя.